Ведьмочка из Когтеврана

      Чёрный купол поглотил их тела бесшумно, как тёмная вода принимает упавшие камни. Мгновение, и четверо студентов исчезли за пульсирующей стеной тьмы, оставив на опушке лишь рябь воздуха, которая тут же успокоилась, словно ничего не произошло.              На несколько долгих, леденящих секунд воцарилась такая тишина, что стало слышно, как потрескивают факелы в руках замеревших студентов. Даже ветер, казалось, затаил дыхание, не смея нарушить покров только что случившегося ужаса.       Минерва Макгонагалл рванула вперёд раньше, чем осознала собственные намерения. Её изумрудная мантия хлестнула по воздуху, рука вытянулась к черноте, будто она могла на расстоянии ухватить исчезнувших студентов и выдернуть обратно. Но Филиус Флитвик, несмотря на свой крошечный рост, оказался проворнее. Он схватил Минерву за запястье, и в его тонких пальцах, обычно таких мягких, сейчас чувствовалась железная хватка. Он не произнёс ни слова, только покачал головой, и этого оказалось достаточно. Макгонагалл замерла, тяжело дыша, и в её глазах, обычно таких строгих и непроницаемых, блеснули слёзы.       Северус Снегг стоял чуть поодаль, и его лицо в свете факелов казалось высеченным из мрамора. Чёрные глаза впились в то место, где только что мелькнула мантия Куникудзуси, и в этом взгляде читалось нечто большее, чем просто тревога за ученика — какая-то вымученная боль, которую он привык прятать за маской презрения.       Макгонагалл медленно опустила руку. Её губы дрожали, но она взяла себя в руки, потому что сейчас, в эту самую минуту, она не имела права поддаваться панике. Хогвартс остался без Дамблдора, и весь груз ответственности лёг на её плечи. Она обернулась к Хагриду, который стоял рядом с испуганными студентами, сжимая огромный арбалет так, что дерево жалобно скрипело. По его лохматой бороде текли слёзы, и он смотрел на купол с такой мукой, будто его собственных детей бросили в эту тьму. Макгонагалл велела ему организовать оцепление, чтобы ни один ученик не приближался к куполу ближе чем на пятьдесят метров. Лесничий только кивнул и, тяжело ступая, направился к толпе зевак, разгоняя их своими огромными ручищами.       Студенты, всё ещё стоявшие на опушке, начали медленно отступать. Кто-то плакал навзрыд, кто-то застыл в оцепенении, глядя в пустоту. Старосты, собрав своих подопечных, уводили их в замок. Дилюк Рагнвиндр, чьё лицо было искажено тревогой, отдавал короткие, резкие команды гриффиндорцам, но сам то и дело оглядывался на чёрную стену купола.       В замке царил хаос. Коридоры, обычно пустые в этот час, сейчас были заполнены мечущимися учениками. Младшекурсники жались к стенам, старшие пытались навести порядок, но у многих дрожали голоса, а в глазах стоял тот же липкий страх, что и на опушке. Портреты, обычно такие болтливые, притихли, лишь изредка перешёптываясь между собой, и их шёпот, полный древних намёков и зловещих предчувствий, только усиливал всеобщую панику.       Первым делом Макгонагалл уведомила Министерство о случившемся, надеясь, что в ближайшее время в Хогвартс прибудут лучшие мракоборцы. А также родственников всех студентов, оказавшихся в куполе — по своей воле или по чужой, — чтобы те знали, что происходит с их детьми. Минерва не ждала немедленной реакции, лишь надеялась, что её честность поможет погасить тот гнев, который может обрушиться на родителей.       Тем временем на опушке Запретного леса Хагрид с несколькими старшекурсниками установил магическое оцепление. Красные сигнальные огни вспыхивали в темноте, отгораживая зону отчуждения. Чёрный купол пульсировал в тишине, как живое сердце, и никто не знал, расширяется ли он, затаился ли или, может быть, ждёт. Время тянулось медленно, как смола, и каждая минута, проведённая в ожидании, казалась вечностью. Где-то там, за этой пульсирующей стеной тьмы, остались чьи-то друзья. И с каждой секундой надежда на их возвращение становилась всё призрачнее.

***

      Не было ни ветра, ни звуков, ни даже привычного ощущения падения, только липкая, вязкая пустота, которая схватила Мону за горло и сжала. Сначала она подумала, что ослепла. Потом — что оглохла. А потом поняла, что не чувствует собственного тела. Мегистус пыталась вдохнуть, но лёгкие не наполнялись воздухом. Каждый вдох давался с хрипом и отчаянным пониманием, что ещё немного, и она задохнётся в этой пустоте. Мона открыла рот, чтобы закричать, но звук застрял где-то в горле, превратившись в беззвучный, спазматический кашель.       «Это конец?» — пронеслось в голове.       Мысли путались и рвались, как нитки. В отчаянной попытке за что-то ухватиться сознание вдруг выбросило на поверхность случайные обрывки воспоминаний: вот она маленькая, сидит на коленях у отца, и он учит её завязывать шнурки; вот Альбедо смеётся, запрокинув голову, и солнечные блики пляшут на его светлых волосах; вот Кли, ещё совсем кроха, тянет к ней ручонки и лопочет что-то неразборчивое. Тёплые, такие живые картинки и ледяная, безжалостная тьма вокруг.       «Я не хочу умирать», — подумала Мона, и эта мысль оказалась самой яркой, самой отчаянной из всех. — «Я не хочу. Пожалуйста, только не здесь».       Она попыталась пошевелиться, но не ощутила ни рук, ни ног, только чужеродную пустоту, которая давила со всех сторон, высасывала тепло, стирала границы между телом и этой бесконечной чернотой. Мона вдруг испугалась, что растворится и от неё ничего не останется. Грудь сдавило так, будто кто-то невидимый сел на неё сверху и давил, давил, не давая сделать ни глотка воздуха. Мона судорожно открыла рот и снова ничего. Горло свело спазмом, перед глазами поплыли тёмные круги.       «Вдохни. Пожалуйста, вдохни. Ещё немного, ещё чуть-чуть…»       Она уже почти сдалась, почти позволила этой тьме взять её, когда что-то горячее вцепилось ей в плечо до хруста в костях. Чья-то рука, сильная и неумолимая, дёрнула её вверх, вырывая из липкого марева. Мона почувствовала удар. Что-то твёрдое врезалось ей в бок, выбивая остатки воздуха из лёгких. Она упала на спину, а потом закашлялась.       Воздух ворвался в лёгкие, такой живительный, что Мона застонала от облегчения. Кашель сотрясал всё тело, выворачивал наизнанку, заставлял хватать ртом новые и новые глотки, и каждый из них был как пощёчина, как доказательство того, что она всё ещё жива.       Мона лежала на чём-то мягком, влажном, пахнущем землёй и гнилью. Спина ныла, рёбра саднили, а в груди всё ещё клокотал остаточный кашель, вырываясь короткими, болезненными спазмами. Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали гири, и когда она наконец заставила себя открыть глаза, мир перед ней расплывался, дрожал, не желая собираться в единую картинку.       Тусклый, серебристый, неестественный свет струился откуда-то сверху, просачивался сквозь переплетение ветвей, которые не были похожи на обычные деревья. Кора светилась изнутри бледными прожилками, листья мерцали, как чешуя, и всё это колыхалось в такт её дыханию.       Одна рука легла под затылок, осторожно приподнимая голову. Пальцы Альбедо она узнала бы из тысячи: длинные, прохладные, с мозолями от пера на среднем пальце. Вторая рука легла на плечо — тяжёлая, горячая, с выступающими костяшками. Мегистус не видела Скарамуччу, но чувствовала его присутствие каждой клеткой. — Не двигайся, — глухой голос Альбедо прозвучал где-то над ухом.       Мона и не собиралась двигаться. Тело совсем не слушалось. Мегистус лежала на спине, глядя в мерцающий потолок из ветвей, и пыталась вспомнить, как вообще оказалась в этом месте. Каждый вдох отдавался болью в рёбрах, каждый выдох выходил хриплым и влажным стоном. — Ты ударилась головой, — сказал Альбедо, и его пальцы осторожно коснулись её виска.       Он мягко поглаживал её висок большим пальцем, и Мона почувствовала, как напряжение в шее понемногу отступает. — Встать сможешь? — низкий и хриплый голос Скарамуччи прозвучал с другой стороны.       Мегистус повернула голову на звук и встретилась с ним взглядом. Куникудзуси сидел на корточках, опираясь здоровой рукой о колено, и смотрел на Мону в упор. Забинтованная рука безвольно висела вдоль тела, пальцы чуть подрагивали. Девушка кивнула и тут же пожалела об этом. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Она зажмурилась и сжала челюсть, пытаясь побороть тошноту. — Не торопись, — Альбедо придержал её за плечи, не давая дёрнуться. — Дай себе время.       Мегистус с радостью улеглась бы сейчас на этой траве, глядя на небо, закрытое тесно сплетёнными кронами, если бы не одно «но».       Они прыгнули в чёртов купол на глазах у преподавателей. Мона была готова поклясться, что, если они чудом выберутся, у всех четырёх будут огромные проблемы. Волшебница оглядела обеспокоенных парней и поняла, что кого-то не хватает. Чувствуя прилив сил, Мона резко уселась на траву и осознала, что рядом не было Сахарозы. А ведь она забежала в купол одновременно с Рейндоттиром. — Альбедо, — Мегистус резко схватилась за одежду Альбедо, притягивая того ближе, чтобы он мог слышать её хрип. — Где… где Сахароза? — Эй, полегче, — мягко произнёс Альбедо, кладя тёплую ладонь на ледяные пальцы подруги. — Сахароза подумала, что тебя отбросило подальше, и пошла искать. Мы с Куникудзуси тоже думали разделиться, но он вовремя заметил твой силуэт в стене, — Рейндоттир взглянул на слизеринца, подталкивая того продолжить рассказ. — Мы тебя спасли, остальное неважно, — отрезал Скарамучча, особенно выделив «мы». — Нам следует найти вашу подругу. Мы всё ещё не знаем, безопасно ли здесь. — Да… да, верно, — залепетала Мегистус и попыталась встать, но в ту же секунду осела на землю абсолютно без сил. — Твою ж… — Я бы на твоём месте не геройствовал, — предупредил Куникудзуси и поднялся с земли, отряхивая одежду.       Скарамучча привычным движением крутанул палочку между пальцами, и Мона с грустью осознала, что полностью безоружна. И, зная это, Мегистус всё равно рвалась попасть в это неизведанное гиблое место. Кажется, она окончательно свихнулась.       Словно понимая, о чём думает Мона, Альбедо успокаивающе похлопал подругу по плечу и уверенно произнёс: — Мы живы, а значит, и Кли тоже. Это ли не главное?       Мегистус заторможено кивнула, понимая, что этого было достаточно. Одна лишь надежда, что Кли не сгинула здесь в полном одиночестве, придала ей сил. Девушка протянула обе руки, и парни без лишних слов помогли ей подняться на ноги, слегка придерживая Мону за локти. Убедившись, что она может держаться сама, оба разошлись в разные стороны, оглядывая знакомые, но в то же время чужие окрестности Запретного леса. — Насколько же огромен этот купол? — спросила Мегистус вслух, разогревая ноющие мышцы. — Кто знает, — задумчиво протянул Альбедо, освещая корни деревьев ярким Люмосом. — Мне казалось, что он ярдов восемьсот, не меньше. — Если это действительно так, может, моя палатка тоже оказалась в этом куполе? — Мона обвела рукой серебристый полумрак. — Там есть зелья, кое-какие припасы. И главное — там безопасно. — Хорошая мысль, — Альбедо повернулся к Скарамучче. — Ты помнишь, где это место?       Слизеринец кивнул, не глядя на него. Его забинтованная рука безвольно висела вдоль тела, а здоровой он медленно водил палочкой перед собой, будто ощупывал невидимые стены. — Примерно. — Тогда будем решать проблемы постепенно, — сказал Альбедо, очищая светлые волосы от мусора и листьев, падающих с деревьев. — Сначала отведём Мону, а потом… — Нет, — перебил Скарамучча. — Что значит «нет»? — нахмурился Альбедо, и тень от ближайшего дерева упала на его лицо, сделав его старше и суровее. — Ты плохо слышишь? — подразнил Куникудзуси, поворачиваясь к ребятам лицом. — Я найду Вайзманн. А ты отведёшь Мегистус в безопасное место. — С чего вдруг? Сахароза дорога мне. Я не доверю её поиски тому, кто с самого начала года доставляет лишь проблемы. — Ненавидь меня сколько влезет, — Скарамучча шагнул к нему. — Мне, откровенно говоря, всё равно, что ты обо мне думаешь. Но я намного лучше ориентируюсь в Запретном лесу. — Да с чего ты вообще взял? — фыркнул Альбедо, невольно делая шаг к слизеринцу.       Мона слегка пошатнулась, не сумев ухватиться за друга, и прислонилась к ближайшему дереву. Её так достали бесконечные споры и соперничество, что она презрительно крикнула обоим: — Сейчас не время мериться, у кого длиннее палочка, остолопы!       Эхо заметалось между стволами, разбиваясь на сотню мелких отголосков. Альбедо и Скарамучча замерли, одновременно повернувшись к Мегистус. — Мона, — начал Альбедо, делая шаг к ней, но она выставила руку, останавливая его. — Нет. Я всё сказала.       Она перевела взгляд на Скарамуччу. Тот стоял, чуть склонив голову набок, и в его позе чувствовалось такое терпеливое, почти снисходительное спокойствие, что у Моны внутри всё закипело. Но она заставила себя успокоиться. — Куникудзуси прав: он лучше ориентируется в лесу, — сказала волшебница, но каждое слово далось ей с трудом. — Я не хочу, чтобы Сахароза пропадала здесь ни минуты дольше, чем нужно. Иди. Найди её. А мы с Альбедо доберёмся до палатки. — Мона… — попытался возразить Рейндоттир, но подруга посмотрела на него с такой усталой решимостью, что он замолчал. — Я не могу сейчас бегать по лесу, — тихо добавила Мона, касаясь рукой виска, где боль пульсировала в такт сердцу. — Я только задержу вас обоих. А в палатке есть зелья, которые поставят меня на ноги. Это самый разумный план.       Альбедо сжал челюсть. Желваки заходили на его скулах, и он отвернулся, чтобы не смотреть ни на Мону, ни на Скарамуччу. Его пальцы нервно сжимали палочку, и кончик её то вспыхивал ярче, то тускнел, выдавая внутреннее напряжение. — Ты уверена? — спросил он наконец. — Уверена.       Скарамучча не стал дожидаться новых возражений. Он сделал шаг назад, в густую тень, где деревья росли особенно плотно, и его фигура почти сразу слилась с серебристым полумраком. Только голос долетел до когтевранцев сквозь шелест листьев: — Не вздумайте соваться в чащу без меня. Ждите в палатке. Я приведу Вайзманн. — Через час, — напомнил Альбедо, и в его голосе прозвучала скрытая угроза. — Если через час вас не будет, я пойду искать.       Скарамучча не ответил, только тень мелькнула между стволами, и лес сомкнулся за его спиной, поглотив слизеринца целиком. Стало тихо. Так тихо, что Мона слышала, как бьётся её собственное сердце, как шелестят листья под невидимым ветром и как где-то далеко, в самой глубине леса, мерно капает вода. — Пойдём, — сказал Альбедо, подходя к Мегистус и осторожно беря под локоть. — Держись за меня.       Она кивнула и позволила увести себя. Лес вокруг них медленно плыл, переливался серебром и тьмой, и каждый шаг давался с трудом, но Мона упрямо шла вперёд, чувствуя, как с каждым десятком метров силы понемногу возвращаются. Альбедо шёл чуть впереди, освещая дорогу Люмосом, и его широкая спина казалась ей сейчас единственной надёжной опорой в этом чужом, враждебном мире.

***

      …Солнце светило сквозь листву старого дуба, рассыпая по траве золотые блики. Альбедо сидел на качелях, которые мистер Фэйрчайльд смастерил прошлым летом, и читал книгу по трансфигурации — слишком сложную для его возраста, но мальчик всегда любил трудности. Рядом, в траве, возилась Кли. Ей тогда было шесть. Маленькая, светловолосая, с огромными глазами, смотревшими на мир с наивным доверием. Кли была не родной ему — просто дочь подруги его матери, девочка из соседнего дома, — но почему-то Рейндоттир чувствовал, что дорожит ею. Всегда дорожил. Может, потому что она относилась к нему, как к родному брату? — Альбедо! — заплакала Кли, ладошкой вытирая слёзы.       Альбедо отложил книгу и подбежал к девочке. Кли сидела на земле, прижимая к груди сломанную куклу — ту самую, которую ей подарили на день рождения. У куклы отвалилась рука, и из разорванного плеча торчала пакля. — Сломалась, — всхлипнула Кли, и её нижняя губа предательски задрожала. — Не плачь, — Рейндоттир опустился рядом на колени и осторожно взял куклу. — Я починю. — Правда? — в её глазах вспыхнула надежда. — Правда.       Она радостно засмеялась, обняла его за шею, и Альбедо, не удержав равновесия, повалился на траву. Кли засмеялась, и её смех, звонкий и чистый, разлетелся по всему саду, спугнув пару воробьёв с ветки. Рейндоттир лежал на спине, глядя в небо, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и щемящее. Он знал, что это чувство называют любовью. Не той, о которой пишут в романах, а тихой, надёжной, как старый дом, куда всегда можно вернуться. — Обещай, что мы всегда будем вместе, — вдруг сказала Кли, приподнимаясь на локтях и глядя на Альбедо сверху вниз. — Обещаю, — ответил он, не колеблясь ни секунды. — Даже когда мы вырастем? — Даже тогда.       Она улыбнулась, и в её улыбке было столько доверия, что Альбедо поклялся себе: он никогда-никогда не подведёт её.

***

      Лес вокруг стал редеть. Серебристый свет, струящийся сквозь листву, постепенно тускнел, сменяясь привычным, земным полумраком. Альбедо шёл впереди, осторожно раздвигая ветви, и Мона, держась за его локоть, плелась следом, стараясь не отставать. Голова больше не кружилась, но в висках всё ещё пульсировала тупая боль, а каждое движение давалось с трудом. — Почти пришли, — сказал Альбедо, оглядываясь на неё. — Твоя палатка здесь, я помню это место.       Мона кивнула, не в силах говорить. Она узнала и кривую берёзу с обломанной веткой, и поваленный ствол, поросший мхом, и знакомый запах сырости и полыни. Ещё несколько шагов, и золотистый контур входа мягко замерцал в полумраке. — Слава Мерлину, — выдохнула Мегистус, отпуская локоть Альбедо и пошатываясь, подошла к палатке.       Она коснулась рукой защитных чар, и те, узнав хозяйку, послушно расступились. Полог откинулся, впуская их внутрь. Внутри палатки было тепло и сухо. Магические светильники под потолком зажглись сами собой, разгоняя тьму мягким, ровным светом. Склянки на полках мерцали, котёл на жаровне тихо побулькивал, а на столе, прикрытая тканью, лежала стопка свежих пергаментов. Всё было так, как Мона оставила, будто не было этого бесконечно долгого дня, матча, вечеринки и этого проклятого купола.       Альбедо осторожно усадил её на табурет, сам сел напротив, и несколько секунд они просто молчали, глядя друг на друга. — Ты как? — спросил он наконец. — Могло быть и лучше, — ответила Мона, касаясь рукой виска.       Альбедо кивнул, но в его глазах по-прежнему стояла тревога. Он смотрел на неё, и Мона вдруг с удивлением поняла, что впервые видит Рейндоттира таким растерянным, почти испуганным. — Беспокоишься за Кли? — тихо спросила Мегистус. — Так заметно? — грустно усмехнулся Альбедо, не отводя взгляда. — Я беспокоюсь не только о ней. Я чувствую, что должен защитить вас с Сахарозой, но понятия не имею, как именно. — Ох, Альбедо, — протянула Мона и обвила его дрожащую ладонь своими холодными пальцами.       Рейндоттир стыдливо поджал губы, будто жалел о сказанном, но позволил подруге переплести их пальцы. — Мы обязательно найдём Кли и выберемся. Я знаю это.       Мона вдруг подумала, что эти слова звучат слишком самоуверенно для девочки, которая недавно не могла даже стоять на ногах. Но Альбедо, кажется, поверил. Его плечи чуть расслабились, а в глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. — Знаешь, — сказал он, помолчав. — Я вспоминал, как мы с Кли играли в саду у нашего дома. — Она постоянно ломала игрушки, — с трепетом произнесла Мона. — А ты чинил. Кли верила, что ты можешь всё на свете. — Поэтому я просто обязан найти её и вызволить отсюда.       Рейндоттир встал и протянул ей руку. Мона посмотрела на его ладонь, потом снова на его лицо. — Ты слишком много на себя берёшь, — сказала Мегистус, но всё же приняла помощь. — Кто-то должен.       Альбедо помог ей подняться, но Мона едва сделала шаг, как нога подкосилась, и она едва не упала. Рейндоттир подхватил её под локоть, удерживая. — Ты не в том состоянии, чтобы ходить, — сказал он, хмурясь. — Я в порядке, — попыталась возразить Мона, но даже её собственный голос прозвучал неубедительно. — Ты вся дрожишь, — сказал Альбедо, осторожно усаживая её обратно на табурет. — И ты ранена.       Она опустила взгляд и только сейчас заметила тёмное пятно на чулке, чуть выше лодыжки. Боль, которую она старательно игнорировала, вдруг стала острой и пульсирующей. — Пустяки, — сказала она, но Альбедо уже направился к полке, где стояли склянки и горшочки. — Где у тебя мазь от ссадин? — спросил он, не оборачиваясь. — Второй ряд, зелёный горшочек, — ответила Мона, понимая, что спорить бесполезно.       Найти горшочек, от которого приятно тянуло мятой, не составило труда. Однако отчего-то пальцы Альбедо слегка дрожали. Когда Рейндоттир повернулся и увидел Мону, сидящую на табурете, бледную, с растрёпанными волосами и пятном крови на чулке, у него пересохло в горле. Пришлось опуститься перед ней на колени. Каменный пол палатки был холодным даже сквозь ткань брюк, но Альбедо не замечал холода. — Я сама, — испуганно залепетала Мегистус. — Сиди, — велел он. — Доверься мне.       Она сжала губы, и Альбедо увидел, как дрогнули её ресницы. Ей было неловко. Ему тоже. — Отвернись, — попросила она тихо.       Альбедо послушно отвернулся, уставившись в стену палатки, где на полке мерцали склянки. Рейндоттир слышал шорох ткани, её сбитое дыхание, и чувствовал, как кровь приливает к щекам.       «Не думай об этом, — приказал он себе. — Не думай о том, что она сейчас делает. Не думай». — Можешь смотреть.       Альбедо повернулся и замер. Её нога была обнажена до колена. Чулок, свёрнутый валиком, лежал на полу. Кожа — бледная, почти прозрачная в свете магических светильников — мерцала, и на ней, чуть выше лодыжки, темнела длинная красная полоса ссадины. Кровь уже запеклась, но края раны были припухшими и воспалёнными. — Ничего страшного, — сказал Рейндоттир слишком быстро, чтобы это прозвучало убедительно. — Обычная ссадина. Сейчас обработаю.       Он открыл горшочек. Мятный запах ударил в нос, смешиваясь с чем-то другим — сладковатым, едва уловимым, исходящим от самой Мегистус. Альбедо окунул пальцы в мазь и почувствовал, как она тает на его коже. — Холодно? — спросил Рейндоттир, касаясь её ноги. — Немного.       Он чувствовал, как под его ладонью бьётся её пульс — быстрый, неровный, как у испуганной птицы. Чувствовал тепло её тела, которое, казалось, проникало сквозь его пальцы и поднималось выше.       «Что со мной?» — думал Альбедо.       Его взгляд скользнул выше, по её ноге, к колену, прикрытому краем юбки. Альбедо представил, что было бы, если бы он осмелился коснуться там. Если бы его пальцы поднялись выше — туда, где кожа была ещё нежнее, ещё чувствительнее. Он тут же отогнал эту мысль, чувствуя, как жар заливает лицо.       «Ты больной, не смей думать об этом», — сказал он себе. — Альбедо, — тихо позвала Мона.       Её глаза — бледно-зелёные, с золотистыми искорками — смотрели на него с каким-то странным, непривычным выражением. — Ты уже закончил? — спросила Мегистус. — Да, — ответил Рейндоттир, убирая руку. Его пальцы показались ему пустыми и холодными без её тепла. — Закончил.       Мона одёрнула юбку, и Альбедо поймал себя на том, что провожает взглядом край ткани, скрывающий её ногу. Рейндоттир тут же отвернулся, чувствуя себя последним мерзавцем.       «Она моя подруга, — напомнил он себе. — Просто подруга».       Но где-то глубоко внутри другой голос шептал: «Только ли?» — Спасибо, — сказала она, вставая вслед за другом. — Не за что.       Полог палатки медленно раздвинулся. — Мона! — Сахароза влетела внутрь первой, растрёпанная, раскрасневшаяся, с прилипшими ко лбу светлыми прядями. — Ты в порядке?! Я так переживала!       Вайзманн замерла, переводя взгляд с Моны на Альбедо и обратно. Невозможно было не заметить странное напряжение между этими двумя, однако Сахароза заставила себя похоронить все лишние вопросы как можно глубже. Следом, чуть отодвинув полог плечом, в палатку шагнул Куникудзуси. Он остановился у входа, скрестил руки на груди и медленно обвёл взглядом помещение: полки со склянками, котёл, табурет, на котором только что сидела Мона, её чулок, брошенный на полу. Его взгляд задержался на зелёном горшочке в руках Альбедо, затем скользнул вниз, на ногу Моны. — Целы? — спросил он коротко, без обычной насмешки. — Целы, — ответил Альбедо, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение. — У тебя кровь, — заметил Куникудзуси, обращаясь уже прямо к Моне. — Просто царапина, — ответила она, поднимая с пола чулок. — Альбедо уже помог обработать. — Вижу.       Наступило молчание. Это была неловкая, тягучая пауза, наполненная тем, о чём никто не хотел говорить вслух. Сахароза стояла, теребя край мантии, и смотрела куда-то в сторону. Альбедо всё ещё сжимал в руке горшочек с мазью, не зная, куда его деть. И только Скарамучча, казалось, чувствовал себя совершенно комфортно в этой напряжённой тишине. Слизеринец прислонился спиной к косяку, засунул руки в карманы и разом оглядел всех троих. — Ну что, — сказал он наконец, нарушая молчание. — Будем стоять и смотреть друг на друга или придумаем, как выбраться?       Альбедо выдохнул, заставляя себя успокоиться. Скарамучча был прав, сейчас не время для… чего бы то ни было. Нужно было думать, как выбраться, как найти Кли, как не погибнуть в этом проклятом лесу. Рейндоттир положил горшочек на стол и повернулся к остальным. Сахароза, сидевшая на краю табурета, первой нарушила молчание: — Для начала нам следует вспомнить, что есть поблизости. Это поможет сориентироваться. — Отличная идея, — поддержала Мона, благодарная за возможность переключиться на что-то конструктивное.       Она чувствовала, как гнев, только что бурливший в груди, начинает понемногу остывать, уступая место холодной, выматывающей усталости. — Если мы примерно представим, какие участки леса оказались внутри купола, сможем предположить, где сейчас Кли. — Это не понадобится, — перебил Альбедо.       Он медленно, будто нехотя, опустил руку во внутренний карман бежевого плаща и извлёк оттуда свёрнутый в несколько раз пергамент. Края его пожелтели от времени, но сама бумага выглядела плотной и новой, словно годы, проведённые в тайнике, не тронули её. — Что это? — спросила Сахароза, нахмурившись.       Вместо ответа Альбедо развернул карту. Серебристые линии вспыхнули на пожелтевшем пергаменте, и перед ними предстала подробнейшая карта Хогвартса и окрестностей — замок с его башнями и переходами, Запретный лес, растянувшийся чёрной массой на западе, Хогсмид с его улочками и даже Чёрное озеро, спокойное и гладкое, как зеркало. По поверхности бегали крошечные точки с подписями — десятки, сотни имён. Профессора, студенты, привидения — все, кто был в замке и его окрестностях, предстали перед ними в виде крошечных, беспомощных меток.       Мона шагнула ближе. Глаза расширились от ужаса, когда её собственное имя беззащитно блеснуло на карте, от которой не скрылась даже защита секретной палатки. — Альбедо, откуда она у тебя? — спросила Мегистус, пересилив подступивший ком. — Я нашёл её, — ответил Рейндоттир, избегая её взгляда. Его пальцы, сжимавшие край пергамента, слегка дрожали. — В туалете на втором этаже, где ты познакомилась с Гань Юй. Она спрятала её там перед смертью. — И ты молчал? — в голосе Моны зазвенел ледяной гнев. Она чувствовала, как кровь отливает от лица, как внутри поднимается волна жгучей, почти физической боли. — Ты знал о ней всё это время и ничего не сказал? Ни мне, ни профессорам? — Я не мог, — тихо сказал Альбедо, скованный стыдом и отчаянием. — Не мог?!       Светильники над головой, казалось, дрогнули, отзываясь на её гнев. — Пойми, если бы я сказал правду, это поставило бы всех вас под угрозу! — перебил Альбедо, поднимая голову. — Ты мог следить за мной, — прошептала Мона, и её лицо побледнело ещё больше. Она вдруг ощутила себя обнажённой, беззащитной перед этим знанием. — Всё это время. Ты знал, где я, что делаю, с кем встречаюсь…       Альбедо промолчал. — Прости, — сказал Альбедо наконец. — Я не мог поступить иначе. Существование этого артефакта нужно было сохранить в секрете. Если бы о карте узнали те, кому не следует… — Например, Орзе Ра? — подал голос Скарамучча, до этого молча наблюдавший за сценой.       Все повернулись к нему. Слизеринец стоял, прислонившись к косяку, и его глаза были прищурены. Сахароза, слушавшая этот разговор, вдруг побледнела так, что веснушки на её лице стали ярче. Она прижала ладонь ко рту, и в её глазах отразился ужас. — Подождите, — дрожащим голосом произнесла Сахароза. — Туалет на втором этаже… Девочки рассказывали, что он был разгромлен. Кто-то явно что-то искал. — Всё ясно! — сказал Куникудзуси, злобно усмехаясь. — Ты принёс карту, которую ищут враги. Ты что, идиот, Рейндоттир? Или просто хочешь, чтобы Орзе Ра получил в руки идеальный инструмент для слежки за всей школой? — Орзе Ра не получит эту карту, — отрезал Альбедо, сжимая пергамент. — Уже получил, — парировал Скарамучча. — Мы внутри его ловушки, не забыл? А с нами — карта, которую он, возможно, искал всё это время. — Зато теперь мы можем использовать её, чтобы найти Кли, — Альбедо развернул карту и ткнул пальцем в пульсирующую точку где-то в глубине леса. — И что дальше? — раздражённо бросила Мегистус. — Найдём её и что? Орзе Ра сильнее нас. Купол не выпускает нас обратно. Это грёбаная клетка! — Мы можем предложить сделку. Карта в обмен на наши жизни. Пусть забирают её, а нас отпустят. Всех.       Тишина, воцарившаяся после этих слов, была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. — Ты предлагаешь отдать карту Орзе Ра? — не веря своим ушам, переспросила Сахароза. — Если это спасёт Кли — да, — твёрдо произнёс Альбедо, хлопнув по столу. — И всех нас. — А как же Хогвартс? Если Орзе Ра получит карту, он будет знать о местоположении каждого. — Мы предупредим профессоров, как только выберемся. — А если не успеем? — возразила Сахароза, и её голос сорвался на фальцет. — Если он нападёт сразу после того, как получит карту? — Тогда мы защитимся, — ответил Альбедо, но даже он понимал, как наивно это звучит. — У нас есть стены Хогвартса, есть профессора, есть защита. А у Кли — только мы. — Ты эгоист, Рейндоттир, — сказал Скарамучча, и в его голосе прозвучало неприкрытое презрение. — Ты готов пожертвовать безопасностью всей школы ради одной девчонки. — А ты готов пожертвовать ребёнком ради какой-то карты? — парировал Альбедо, поворачиваясь к нему. — Кли всего одиннадцать. Она ни в чём не виновата. Она не выбирала быть в этом лесу. И если мы можем её спасти, мы обязаны это сделать. — Даже ценой жизней других? — ласково спросил Скарамучча, отчего казался ещё более жутким. — Мы не знаем, что он задумал. Может, ему нужна только карта. Может, он уйдёт, получив её. — А может, нет, — отрезал Куникудзуси. — И тогда на твоей совести будут не одна спасённая жизнь, а десятки погубленных. Или сотни. — Что, по-твоему, мы должны сделать? Оставить одиннадцатилетнюю девочку погибать?! — Я не говорю, что мы должны её бросать, — возразил Скарамучча, с трудом контролируя гнев. — Я говорю, что не стоит разбрасываться такими козырями, как эта карта. — Тогда что ты предлагаешь? — устало выдохнула Сахароза и обвела взглядом всех троих.       В палатке снова повисла тишина, нарушаемая лишь тихим бульканьем зелья. — Я не знаю, — признался слизеринец. — Но знаю, что просто так отдавать карту — самоубийство. И не только для нас. — А я знаю, что не могу сидеть сложа руки, пока Кли в опасности, — голос Альбедо зазвенел от напряжения. — И если для этого придётся пожертвовать картой, я сделаю это. — Хватит! — крикнула Мона, и оба парня замолчали, повернувшись к ней. — Если мы сейчас же не прекратим этот спор, мы никогда не выберемся отсюда. Мы должны действовать сообща, иначе погибнем.       Слова Моны повисли в воздухе, тяжёлые и неопровержимые, как приговор. Альбедо и Скарамучча замерли, и напряжение между ними, ещё секунду назад готовое взорваться, вдруг стало оседать. Будто из переполненного котла медленно выпустили пар. Сахароза, стоявшая чуть поодаль, облегчённо выдохнула — так тихо, что никто, кроме Моны, этого не услышал. — Она права, — кивнула Вайзманн. — Мы не сдвинемся с места, если будем продолжать в том же духе.       Альбедо опустил взгляд на карту, всё ещё развёрнутую на столе. — Хорошо, — коротко согласился Рейндоттир, пряча всю злость, что у него осталась после разговора со слизеринцем. — Давайте действовать сообща. Но для начала нужно понять, где именно находится Кли.       Он жестом подозвал остальных ближе к столу. Сахароза подошла первой, за ней — Мона. Скарамучча остался стоять у косяка, но чуть склонил голову, давая понять, что наблюдает и слушает. — Смотрите, — Альбедо провёл пальцем по карте, от центра до верхушки, в ту часть Запретного леса, что ближе к горам. — Кли здесь. От нас где-то пятьсот ярдов, может, меньше.       Мона наклонилась ближе, вглядываясь в карту. Имя Кли Фэйрчайльд горело ровным золотистым светом, а рядом с ней, почти вплотную, маячило размытое пятно, которое никак не желало складываться в буквы. — Поэтому я предлагаю действовать скрытно, — продолжил Альбедо. — Мы подойдём к озеру с двух сторон. Главное — не вступать в прямой конфликт, если в этом нет необходимости. Наша цель — забрать Кли и уйти. И, Мона… Я думаю, тебе лучше остаться здесь. — Что? — переспросила она, нервно улыбнувшись. — Ты серьёзно? — Ты ранена, — сказал Альбедо, стараясь, чтобы его доводы звучали логично. — И у тебя нет палочки. — Я в порядке, — рявкнула Мегистус. — И не тебе решать, что мне делать. — Мона… — Ты просишь меня бросить вас! — Я прошу тебя быть разумной. — Ушам не верю! То есть сидеть здесь и ждать, пока вы втроём пойдёте навстречу Орзе Ра, — это, по-твоему, разумно?       Сахароза уже открыла рот, собираясь вмешаться, но Скарамучча неожиданно оттолкнулся от косяка и неторопливо прошёл вглубь палатки. Никто сразу понял, что он делает. Слизеринец вдруг остановился у длинных деревянных полок, которые тянулись вдоль стены от самого входа до узкой кровати в углу. Его взгляд медленно скользнул по рядам склянок, пузырьков, маленьких банок, коробочек, перевязанных лентами, и тонких стеклянных флаконов, внутри которых мерцали жидкости всех мыслимых и немыслимых оттенков. Скарамучча поднял одну из склянок к свету, и изумрудная жидкость внутри перелилась густым блеском. — Любопытно, — протянул он.       Альбедо нахмурился. — Сейчас не время… — Наоборот, — перебил Скарамучча, не оборачиваясь. — Самое время.       Он поставил склянку обратно и провёл пальцами вдоль следующего ряда. — Ты говоришь так, будто Мона без палочки — обуза. — Потому что в бою… — В бою? — Скарамучча коротко усмехнулся и наконец повернулся к Альбедо. — Рейндоттир, ты собираешься устраивать дуэль с опаснейшим преступником Британии?       Альбедо уже открыл рот, чтобы возразить, но Скарамучча не дал ему вставить ни слова. Он снова повернулся к полкам и теперь уже внимательнее окинул взглядом всё, что Мегистус годами собирала и прятала в своей маленькой лесной мастерской. Свет магических ламп отражался в стекле, дробился на десятки цветных бликов и плясал по стенам. Куникудзуси снял с полки узкий флакон с серебристым содержимым и осторожно покачал его между пальцами. Жидкость внутри не растекалась, а собиралась в тонкие нити, медленно переплетаясь друг с другом.       Мона машинально проследила за его рукой. — Лунный дистиллят, — пояснила она. — Если распылить, он искажает восприятие пространства. На несколько минут человек перестаёт понимать, где находится. — И давно ты варишь такие опасные зелья? — Сахароза широко раскрыла глаза.       Мона пожала плечами, будто речь шла о самой обыкновенной настойке от кашля. — Думала, когда-нибудь пригодится. — Пригодится, — сухо повторил Скарамучча и поднял следующий пузырёк. — А это? — Огнецветное масло, — сказала Мона уже неохотно, будто начиная догадываться, к чему он ведёт. — При контакте с воздухом воспламеняется.       Альбедо резко поднял голову. — У тебя в палатке стоит самовоспламеняющееся масло? — Оно стабилизировано, — раздражённо ответила Мона. — И если его не трогать… — Его уже трогают, — заметил Скарамучча.       Куникудзуси не поленился рассмотреть все интересующие его экземпляры. К удивлению Сахарозы и Альбедо, слизеринец нашёл на полках сонные эссенции, дымовые смеси, зелья для временного онемения, настойки, меняющие запах, жидкости, стирающие следы, порошки, способные погасить магическое пламя, и несколько пузырьков без этикеток, которые даже Мегистус почему-то держала отдельно от остальных. Скарамучча заметил, как медленно меняется лицо Альбедо, и едва заметно усмехнулся. — Ну что? Дошло наконец?