О белом запахе угля и поле

Так глупо любить. Каким бы прекрасным поэтом не был Сынмин, он не понимает любовь. Это что-то далекое, непонятное. Оно не сочетается с тем, где и как он живет, как пишет и чувствует. А как он живет? Не живет, выживает. Например, сейчас он считает мелочь на полке. Нет денег, нет сознания. У него есть взявшиеся из ниоткуда шоколадки в карманах, дети снаружи. Он даже живет не в своей квартире, в квартире знакомого. Старого, давно мертвого для души поэта. Незнакомого отца, который не может продать это подобие на дом или найти жильцов. Его сын там просто так, ведь на существование Кима абсолютно плевать. Непонятый поэт. Вот, кто такой Сынмин. Он пишет, действительно много пишет. Собирает упавшие у школьников ручки и тетрадки, живет письмом, слогами. Это единственное, что приносит ему радость. Что хоть что-то приносит. Но даже так никто не поймет его. В его творениях нет смысла. Его проза звучит только в темноте, а поэмы вовсе забывают. Поэтому в его мыслях любовь – что-то пустое. Глупое, слепое, как котята. Возможно, он не прав, но после того, как последнюю живую футболку убили ножом и пустили кровь-нити, он уже не знал, что правда. Наверное правды просто не существует. Потому, что если бы она была, то дети бы не страдали. В чем правда избитого за гаражами ребенка? Сынмин часто такое видел. А ещё часто такое чувствовал. К сожалению слишком часто. Но даже так, сейчас он может смотреть на кое-что другое. Внизу вот, например, сейчас две родственные души. Один кошатник с фиолетовыми волосами, второй – просто доставучий музыкант с седьмого этажа. Благо на пятом его не слышно. Минхо Сынмин знает потому, что когда-то давно чужие коты расцарапали бледную кожу. Никто и одновременно все были виноваты. Одни боялись, другой не уследил, а третий напугал. Они не друзья, но ладят. Когда-то давно Ли даже подарил Киму огромную тетрадь из серванта Джисона. Вот так поэт и познакомился с ходящей, голосливой белкой, которая часто стучала в дверь. Зачем? Чтобы вытащить на улицу. Что правда, портить идилию писатель не собирался. Эти двое действительно сочетались. Когда-то Сынмин даже написал об этом стих. О том, как они кормили котов по ночам, как собирали вместе крышки от газировки. Он услышал это из рассказов и сложил, а потом развернулся и ушел домой. Не было настроения долго слушать восхищения. Они лживые. Ким не верит в то, что кому-то нравятся его поэмы. Слишком глупо в это верить. Выходя на улицу он ничего не ждет, даже сейчас. Его просто продувает ветром, он просто идет в порванной, израненной футболке и каком-то дряхлом пальто. Там опять шоколад, который придется кому-то подкинуть. Сынмин ненавидит шоколад, ненавидит его после того, как ему затолкали его в глотку хулиганы. Еще он ненавидит зеленый, а значит весну и лето. Возможно это потому, что он не понимает их смысла. Да, ему много нужно прояснить, многое услышать и узнать, но никто не расскажет. Парня уносит куда-то далеко. За гаражи, за кирпичи и за холод. Был бы это художник, он бы сказал про стружку апельсинов, легкий аромат мяты. На самый край поведал бы про настоящие, токсичные сердца. Так должен был делать поэт, но он только напишет эти фразы на бумаге. А ещё его проносит мимо других людей. Кудрявых братьев, блондина и брюнета. Один ниже другого, но все равно лезут на крыши. Сынмин их часто видел рядом с тем самым кошатником, как его звали? Мимо, как обычно это происходит, бежит один ребенок. Самый светлый, но такой уставший. Тоже блондин, из 27 школы. Он часто дарит Киму ручки и блокноты, ведь любит его стихи. Это, вроде, Чонин. Ребенок, всего 14 лет. Но он чувствовал родство с теми… А как зовут тех, мимо кого он только что прошел? Как они выглядели? Кто тот, кто всегда показывает новые стикеры на картонной обложке тетради? Память всегда утопает где-то далеко. Она, память, просто есть, но там ничего не держат. Наверное, странно. Сынмин тоже так думает, но ничего сделать не может. В какой-то момент он вспоминает об упавших листах на балкон, а в другой уже не понимает, куда идет. Он никуда не собирался сегодня, просто вышел, потерпел провожающие взгляды. Нет, он не пойдет в центр, наверное, сядет на поезд и поедет через весь город. Сеул… Правда ли он прекрасен? Вряд ли, раз старый, школьный проездной до сих пор работает и всем плевать. Там, в старом вагоне, думалось лучше. Может это из-за прекрасных рисунков на стенах, может – из-за ночи. На дворе уже десятый час, наверное, а может раньше, сейчас темнеет рано. А на полу был уголь. Много угля, им был выведен целый лес. Это действительно так, и теперь он был и в старой тетради. Теперь Сынмин посвящал этому маленькому миру стих. Он написал о черных птицах, о белом небе и красных деревьях. Это из-за каплей крови на полу? Не факт. Остановки не заканчиваются, а значит поле только впереди. Интересно, а там будет вдохновение? Картина на полу не была большой. Ровно наоборот, это был очень маленький мир, но он захватил сердце и разум. Любовь? Нет, никогда. Да и как можно чувствовать любовь к рисунку? Неужто Ким – слишком пустой поэт? Конечная остановка прозвучала громко. Значит, конец? Видимо сегодня Сынмин ночует в заброшенных морях пшеницы. Не сказать, что он не рад, но и грусти нет. Он не хочет туда, обратно. Вот бы навсегда остаться тут. Среди звёзд, рядом со старым, деревянным домом. В букете ромашек, уже засохших одуванчиков. Хотя, кому он врет? Он поклялся не лгать себе, значит признается. Он почти живет тут. Почти что все его стихи и прозы родом отсюда. Это – место настоящего искусства и настоящего счастья. Любви? Нет, уж точно не её. К 11 вечера тут станет холодно. Сынмин, что правда, не почувствует. Он привык к холоду, привык к тонкой кофте. Было бы странно, если бы было тепло. А живот давно уже не урчал, забыл, как это. Давно забыл, когда-то ел те самые шоколадки, а теперь его от них тошнит. Это плохо, но нет мотивации это исправлять. А зачем? У него нет никого, кто бы волновался, а самому себе он обещал только не лгать. К часу ночи Сынмин станет думать. Долго рассуждать. О том, есть ли смысл, о том, уйти ли от мира. Просто о себе, о своих стихах, о прозе. Возможно, о глупых фразах со дворов и криков. О тишине, о последних словах, что сказал. А что сказал? Наверное, это было слово “прости”. За что? Он сам не помнил. Слишком давно это было. Думать о том, как та самая белка – вроде, Джисон – рассказывал о художнике под собой. Его Сынмин никогда не видел, хоть и заходил в ту квартиру. Он перекладывал шоколад в чужую ветровку и начинал чувствовать себя лучше. А художника не встречал. Наверное, тот просто рисовал. Интересно, лес в поезде тоже был его творением? На стенах оставались пятна от угля, как деревья на полу. Наверное, в 5 утра поэт уснет. Он не проспит долго, час, от силы, а потом снова пойдет на станцию. Будет ждать поезд, уедет обратно. Наверное, на него снова наткнется тот мальчик с блокнотами, он снова пройдет мимо Чана и Чанбина, а музыкант пустит ему сочувственный взгляд. Кто все эти люди? Никто не знал, да и не узнает. Сердце не хранит в себе ничего, кроме крови, так что нет смысла искать там воспоминания. А Сынмин и не пытается. Он просто сидит на скамейке, перебирает траву. Противную, ещё зеленую. А за несколько минут до поезда к нему подойдет кто-то солнечный. Слишком яркий, навязчивый. Ким таких не любит, не любит так же, как и шоколад. Веснушки, напоминающие ночные звезды, тоже не привлекали. Они отталкивали, и как бы этот парень не пытался назвать своё имя на Ф, Сынмин его не слушал. Он умел пропускать всё мимо ушей, именно поэтому сел в другой вагон. Не тот, в которым был лес, там было что-то другое. Например стакан холодного чая от кого-то солнечного. Когда этот звездный парень успел его купить? Ким так и не понял. Букву Ф он тоже пропустил. Ликс, да? Ничего интересного в нём поэт не увидел. Обычный, такой же, как и все, только с жестяной банкой холодного, апельсинового чая. И можно не спрашивать, где он его взял, если в автомате на станции был только шоколад. Сынмин его ненавидел, а этот русый всё уловил. Или увидел, как Ким хочет выбросить горькую плитку из кармана, но не осмелился? Всё-таки тот художник, кажется, любил такое, раз каждый раз в ветровке оставалась только пустая обертка. – Сынмин, а почему именно поле? Вопросы появлялись один за другим. Имя не было названо. Ким ничего не сказал, ни про то, что любит апельсины, ни про то, как его зовут. А этот странный Ликс улавливал и улавливал. Но, как ни странно, поэт просто показал свои стихи и прозы. Они объяснили всё за него, не заставили говорить. Да, он общался через искусство. А точнее поле. Феликс слегка посмеялся. Нет, не со стихов, а со способа разговора. По всей видимости тому было весело. А Сынмин? Ему было не до этого. Ему было до лёгкого граффити на окне, на этот раз с закончившимся баллончиком краски. Пустая банка распылителя даже лежала рядом, на стуле. А мозг создавал картину кого-то высокого. Того, кого вроде бы видел тут, того, кто вроде это рисовал. Никто не знает, кого поэт представил, даже он. Он не художник, чтобы в идеале рисовать картины. Даже голова похожа на холст. Чай, по какой-то причине, не заканчивался. Долго, уж очень долго его пили целых два парня. Хотя странно, что банка была одна. Ликс рассказал многое, например, где успел побывать. Во многих странах, ни одну никто не запомнил, даже сам солнечный. Ещё рассказал, что живет в центре Сеула. Не смог назвать ни одного парка рядом, посмеялся и передал апельсиновый чай. А когда пришла новая конечная и восемь утра, улыбнулся и ускакал. – До встречи, Сынмин из банки с цитрусом! Странное прощание. Оно не вызвало даже намека на усмешку, но оставило осадок. Осадок в яркой, оранжевой жестянке. Апельсинового вкуса, и, наверное, со старым запахом поля. Ким вряд ли поймет, зачем поставил эту банку на входе, на полке. Поставил и не объяснит зачем, не было смысла. Да и глупо было бы его искать в том самом цитрусе. Что правда, Сынмин не оттуда, и так же неясно, почему тот парень назвал его ребенком этого чая. Не называл, что правда. Но поэт уже забыл, как звали того солнечного жителя поля. И что, что тот прямиком из сердца Сеула? Наверное, там жило и сердце Кима. Он много думает, много думал ночью, да и сейчас. Думает, например, о том, что теперь делать. Он вернулся из поля, так же бездумно, как и приехал туда, а теперь скучал. Да, однозначно. Перед зеркалом, в ванне, чего-то не хватало. Чего-то белого с синими полосками, старого, но знакомого. Чего, вот только? Память была слишком ужасной, чтобы запомнить даже этот запах мяты. Придется залезать в старые записи из прозы, чтобы вспомнить, что там стояло. Что же Сынмин потерял, не успев вспомнить, что приобрел? А ответ лежал рядом с зубной щеткой и нескончаемой ниткой. Забрали мятную, неприятную зубную пасту. Кто? Неизвестно. Это так важно? Да не особо. Ким мог проводить время этого дня только листая старые записи, находя крышки из под бутылок с водой или пустые пачки жвачки. Сейчас даже появились мысли о том, чем же он питается. Чем-то крутым? Сегодня он снова выйдет на улицу, чтобы купить пакет самых дешевых, кислых яблок. Да, яблоки, видно ими Ким и питается. Что-то дешевое, безвкусное для обожженного гайкой языка, но помогающее жить. А ещё вода, раньше из магазина, сегодня – кран. А ещё утренний чай. От кого? Это был какой-то призрак утреннего солнца? Пальцы наткнутся на неприятный, тонкий пластик в кармане. Это будет где-то под вечер, но разницы нет. Шоколад за это время не растает, не испортится. А Сынмин пойдет наверх, в квартиру с пустующими комнатами и пеплом на стенах. Художник, как и раньше, никогда не закрывает дверь. Оставляет всё так. Красть там нечего, наверное в этом была причина. А Сынмин уже не впервые этим пользуется, чтобы избавиться от горького шоколада. Не любит его, ненавидит. В чужой ветровке снова только обертка. Пустая, без крошек. А в ванной мусорник, полный таких же. Туда их кидает Ким, каждый раз, абсолютно каждый. Он не терпит беспорядок и мусор, слишком чистый, слишком осторожный. Поэтому он перестал верить в правду после последней, порванной футболки, и поэтому идет протирать зеркало в ванной. Оно разбито, осколки поэт давно убрал, чтобы художник не порезался, Интересно и непонятно, зачем. Наверное, играл на струнах внутренний перфекционист. На полке одиноко стояли тюбик и зубная щетка. До жути знакомый запах мяты, до жути знакомые синие полоски и логотип. Его паста, не нужно быть погруженным в воспоминания, чтобы понять. В руке теперь были две обжигающие рот вещи. Ненавистный шоколад, нелюбимая паста. А на входе художник. Черные, сальные волосы скорее похожие на то самое небо с поля. Перхоть их украшала, как и далекие, земляные поля. Оба молчали и не станут говорить. Им не хочется, хотя нет… Им страшно. Да, однозначно страшно говорить, как бы выстроенные в ровную линию губы не стояли на месте. Сынмин просто протянул ему тюбик с одной руки и плитку с другой. Не нужно объяснять. Выбор – только одно из двух. Что – выберет художник. Руки этого звёздного владельца тянулись за шоколадом. Поэт и так бы оставил его, но теперь он заберет свою пасту. Кивнули, разошлись, но издали звуки. Это было непривычно. Слишком неприятно и тошно. Киму захотелось выплюнуть свой единственный за два дня завтрак в виде яблок, воды и апельсинового чая. Это значит ком в горле и радость от голоса? Тогда Сынмину не нравится. – Хван Хёнджин. Художник сказал это слишком просто. Не нужно объяснять, что он сделал, и от этого ещё более тошно. Знакомства значат рассказы, а как бы поэт не любил писать, он не мог позволить себе много разговоров. Разговоры – простая трата времени. А это – лживое успокоение не смотря на клятву “не лгать”, – Ким Сынмин. Пускай тут никого, а страх есть. Ненавязчивый, легкий. Стоящий в горле как ком и бегущий вверх по лестнице, как поэт. Квартира впервые стала домом.