О белом запахе угля и поле

На крышах холодно. Сынмин знал не понаслышке. Слишком часто бывал тут, чтобы отрицать. Ветер дует, он действительно сдувает пыль, слезы. После бессонных ночей на зданиях становилось легче, особенно когда пишешь. Сейчас тут просто было тихо. Порванная футболка, пустившая кровь пару месяцев назад, легко продувалась. Мурашки уже не бегали по коже, их давно отравили. А может просто не чувствуют. Внизу, восемью этажами ниже, кто-то кричал. Радостно, громко, непонятно для поэта. Разве в этом дворе могло быть что-то веселое? Что-то не мрачное, дорогое? А в каком смысле дорогое? Деньги? Для детей любовь? Дети внизу – знакомые? Или давно погибшие в воспоминания? Восьмым знаком вопроса оставался сам Сынмин. Он всегда что-то забывал, поэтому спрашивал у себя. Например, сейчас. Он давно не понимает, зачем спускается вниз после долгих мыслей о том, чтобы полететь. Почему лестница, а не воздух? Вот такой вот восьмой вопрос? Но теперь их девять. Внизу резвились коты. Котята или щенки? Слепые? Зрячие? Это всего три вопроса, а детей пять. Два брата с кудрями, фиолетовая голова, белка и светлый ребенок. Имена вертятся на языке, но на нём лишь привкус железа. Наверное, порезал яблоком. Не зря оно было таким кислым. – Хей, Сынмин! Солнце заговорило. У него в руках было две банки. Одна ненавистная, такая, что хочется выбить из рук и растоптать, а вторая просто знакомая. Цитрус, снова тот апельсиновый чай. – Скажи, они милые? Ты, кстати, как, познакомился с Хёнджином? Вроде Ликс, а может феномен, посадил на лавочку. Сам пьет свой шоколад, а Кима не заставляет. Последний только кивает, отвечая на вопросы. Почему? Сам не знал, все-таки обычно он не находит даже движений. Чай не заканчивался. Это вторая банка за три дня, предыдущий был слишком пустым. Солнечный давно выпил весь шоколад, настолько быстро, что Сынмину становилось тошно. Поэт не знает о скорости, разве что поезда. А Ликс, вроде его так зовут, пропал. Непонятно, просто ушел. Поднялся, улыбнулся, ускакал. Снова назвал Кима бутылкой жестянки – это не так – и пропал. А воздух, ранее несущий мимо, приносил новых людей. – Привет. Художник, да? Странно снова слышать голос. А еще страннее говорить, когда в горле все еще стоит старый, шоколадный ком. – Три слова. – Тогда пять. – Уже девять. – А нас восемь. – Семь ведь. – Семнадцать. Среди диалога встряла банка с чаем. Шумная, она тряслась. Это не жестянка, это другие пять детей. Маленький Чонин пробегал мимо, задевая лавочку. Он не упал, но всполошил птиц, напомнив о том, как ужасны звуки. Стоящая в легких кровь никогда не забудет слова-угрозы. “Заткнись”, “Скажешь слово – сдохнешь”, “Только посмей пискнуть”. Наверное, из-за всех этих фраз Сынмин обжег свой язык гайкой, чтобы молчать. Диалог теперь мелькал остатком мела на зубах. Молчание не стало напряженным, оно стало обычным. – Простите! А кинутые через плече слова нарушали его. Но теперь был смысл наблюдать за чем-то новым. Вроде взрослые дети, коты, и один котёнок. Минхо, так его звали? Он снова собрал вокруг себя племя. А ещё, в этот раз, он не один стал его правителем. Два кудрявых брата ходили рядом. Сынмин четко помнил, как пару дней назад они залезли на крышу гаража. Белка что-то неразборчиво щебетала. Художник сидел рядом. Беловолосый ребенок пил лимонад. А жестяная банка, полная чая, не закончилась. Поэт не мог вылить её никуда, ни в рот, ни в мусор. А котам предлагать он не будет. На душе было необычайно спокойно. Так бывало нигде. Даже в поле или поезде Сынмин не был так спокоен. Словно сегодня – его зона комфорта. Странно, ведь Ким всегда, или никогда, думал, что это крыша. Наверное, крышу испортили ветер, холод и тревога. Возможно дело в ярком солнце и смехе, но рядом, на лавочке, не было улыбок. Ни художника, ни поэта. Они были за пару метров. Сынмин не придаст значения движениям, а вот коты – да. – Сынмин! Хёнджин! Верно? Идём с нами! Куда их звали понятно не стало. Но никто и не думал о том, оба ушли. Сынмин с жестяной банкой, художник с углем. Откуда он у него? Ким тоже не увидел, когда в руках появился пепел. Наверняка дети те разочаровались. А особенно блондинистый Чан, что даже достал информацию об именах из неоткуда. Но дела до этого нет, когда хочется в квартиру. Лестница встречала одышкой. Сбитым дыханием, отсутствием смеха. Почему-то художник слишком громко и часто вздыхал. Сынмин никогда так не уставал на площадке, чтобы сидеть в углу и успокаивать сердце. Так что он не понимал Хёнджина, такого уставшего, словно почти мертвого. Не умирающего, умирает каждый. Постепенно, а Хван словно ускорялся. – Бери. Руки протягивали жестянку. Теперь чай со вкусом апельсина достанется не поэту. А поэт и не хочет, ему уже не лезет в горло. – Девятнадцать. – Хватит считать, мне тошно. На лицах не появились даже ухмылки. Наверное, художник хотел бы, но не мог. Почему-то губы двигались только когда нужно говорить, а Сынмину было противно открывать рот. Это не из-за привкуса цитруса, а из-за железной гайки. Или банки? – А я боялся говорить, но представился. Тридцать один. – Просто пей. Три этажа. – А тебе два. – Хватит, слишком много. Сорок три. – А сам считаешь. Сорок восемь. И снова диалог с математикой. Зачем? Наверное, чтобы сбить привкус гайки. Страх не был сильным, наверное только потому, что боялись оба. Всегда тошно от слов, а когда они между собой, становится спокойнее. Возможно они просто одинаково разные. Сынмин подождёт. Да, однозначно. И сейчас стоит и ждет, пока художник выпьет чай. Никто уже не планировал подниматься выше, они остались на лестничной клетке. Один останется сидеть на холодном полу и выводить что-то старым угольком, а другой обопрется о перила и будет молится, чтобы там не было гвоздя. Почему-то там тоже было комфортно. Со свежей банкой, с солнцем из окна. Внизу кто-то тоже забегал, наверное, бегут на седьмой этаж, мимо художника и поэта к музыканту. А пока их не подхватили за руки и не понесли вверх, Ким успел просмотреть противные летние линии на футболке. Держащаяся на волосках трава, которой завязывали порваные раны. Сынмин до такого не додумался, возможно, из-за того что ненавидит зеленый. Хван явно был олицетворением ненависти мира. Маленького, письменного. Но поэт не смог об этом думать. Как минимум не так долго, как хотел. Дети подняли двоих и потащили наверх. Минхо своего старого знакомого, а Хёнджина ветер-Чан. Призрачный блондин и фиолетовый кот. Почему-то они всё-таки оказались в квартире у белки. Семеро душ, сладкий запах груши и яблок. К сожалению, Сынмин ест только кислые, чтобы не чувствовать радость. Как представился Чанбин, он собирался показать что-то классное. Непонятно, правда, что. А может это показалось Киму. Он слишком забывчив, чтобы вспомнить даже то, что они оставили банку недопитого чая на лестничной клетке. Интересно, как художник сюда добежал? Наверное, еле еле и кое-как переставляя ноги. Хватаясь за сердце, тяжело дыша. Поэт к нему даже не повернулся, когда слушал одним ухом рассказ кота. Как его звали? Хотелось бы встать и уйти, но никто не давал. Заставили слушать новую песню от музыканта. Точнее не совсем его, скорее еще двух братьев. Беловолосый, которого ребенок из 27 школы вечно звал Чан-Хён, восхищенно рассказывал что-то про музыку. Второй, которого называют Чанбином, хвастался, как они с музыкантом писали слова. Пытался объяснить метафоры, смысл. Белка подхватывал, всем было интересно, а Сынмин нашел ручку. На старой бумаге появлялись новые слова. Наверное, они бы были приятны слуху. Пока в одном конца комнаты смеялись, два других были заняты своим. Один писал. Долго, что-то непонятное. На бумаге наверное, появлялась повесть о вечной зиме. Второй, по всей видимости, рисовал. Тоже нашел ручки или карандаши и бумагу, но сидел в другом углу. Чонин постоянно подбегал, спрашивал всё ли хорошо и можно ли посмотреть. Откуда он знает художника и поэта? Никто не знал ответа, откуда они знают их. Минхо, на которого Сынмин постоянно кидал взгляд, что-то шептал. Тихо, на ухо Джисону. Белка краснел, заставляя вписывать в текст океан смущения. И не удивляла резкая тишина. Тишина момента ожидания, когда художник подходил к поэту. Он протягивал листок с рисунком. Сам стоял, смотрел вниз, к сидячему. Без слов, но давая понять. Обмен. Как в прошлый раз с шоколадом и зубной пастой. И что, что тогда Сынмин предлагал выбор? Сынмин получил собственный портрет. Было приятно, но без улыбки. Быстрая, но красивая работа. Рядом листок с уже готовой прозой, который достался художнику. Там что-то о том самом лесу из поезда. По всей видимости, знакомое. На поэта кидали удивленные взгляды. Конечно, не всем знакомо такое. Удивительное, белое небо в виде пустого пола. Странные птицы, как осколки угля. Красные от каплей крови деревья. Но в глаза бросались зеленая трава на футболке и воспоминания о горьком шоколаде. Сегодня его, кстати, там не было. Но, наверное, будет завтра. Дети вокруг заулыбались. Посмеялись и полезли тоже заглядывать. Никто им, что правда, не дал. Сынмин спрятал в карман, а Хёнджин просто не давал, сам спрятался. Оба потом скрылись за дверью. Хотя вранье. Вышло пять человек, два брата, ребенок и поэт с художником. Кот и белка остались внутри с музыкой и фиолетовым лимонадом. Все разбежались кто куда. Один домой, чтобы сделать домашку, двое наверняка в гаражи. Кудрявые и ребенок смеялись, оставшиеся – смотрели в след. Киму не было дела, но в кармане снова появился шоколад. Откуда он интереснее не стало, наверное, кто-то подкинул. – Держи. – Зачем? Пятьдесят. – Ненавижу шоколад, забирай. Пятьдесят пять. Слов слишком много, но шоколад художник забрал. Скрылся, за дверью и где-то далеко. Громко хлопнул, не сказал извинения. Сынмин не улыбнулся, развернулся, ушел вниз. Сюжеты двигались на месте в прозе, нужно бы это прекратить.