Желанная

      Эшара поигрывает концом вышитого пояска, желанная что сейчас, что восемь лет назад. Годы и тревоги украли хрупкую прелесть юности, но одарили расцветшей красотой и манерами, достойными и королевы. Пусть королевского венца Эшара не носит, но после смерти Элии госпожой Красного замка за глаза называют именно её. Некоторые даже опускаются до того, чтобы звать дорнийку королевской шлюхой, но кому, как ни королевскому гвардейцу знать, где проводит свои ночи государь. Рейгар не покидает своих комнат до утра, а Эшара никогда не проходит дальше его кабинета, Барристан в том уверен. Таргариен обожает леди Дейн, но лишь как сестру, бесценную и нежно лелеемую. В сердце Рейгара не любовь — вина. Он вернулся с Трезубца, а не Эртур. Он, а не Эртур дарит шали из тонкой шерсти и справляется о здоровье. Он, а не Эртур ведёт в танце и шлёт любимые сладости, стоит заметить на нежном челе тоску. Рейгар внимателен, ласков и обаятелен, но тень Эртура стоит за спиной, и потому та, кого зовёт любовницей весь двор, никогда не будет больше, чем названной сестрой. Барристан не знает: радоваться ему или проклинать волю Богов.       Эшара ловит его взгляд, улыбается и чуть кивает. Оттого сердце в груди замирает, словно в первый раз. Только этот взгляд вводит Барристана в оторопь, и твёрдая рука на мече начинает дрожать. Селми зовут отважным, превозносят подвиги и слагают песни. Он отдал бы это всё, завернув в белый плащ королевского гвардейца, если бы взамен леди Дейн назвала его любимым мужем. Барристан помнит её игривым котёнком, только расцветшей чаровницей, смеявшейся без умолку и смотревшей всем в глаза, без намёка на страх. Взгляд и сейчас у неё колдовской да смелый, со смешинками, пляшущими в сиреневой глубине. Неизменным остаётся и восхищение Селми, предосудительное, неуместное, хуже любой пытки. Знает ли Эшара? Читает ли во взгляде, деликатно не замечая? Или её интересует любой другой мужчина, кроме старого королевского гвардейца? Молодость тянется к молодости, что уж тут не понять. А Барристана неизменно тянет в сад, ах, если бы лишь из любви к прогулкам по тенистым дорожкам. Но нет — из любви к той, кто едва ли не живёт в беседке, окружённой глициниями.       Эшара мягким движением сбрасывает с плеча кудри, откидывается в кресле и принимает из рук служанки бокал с ледяным вином.       — Рени, милая, ты должна быть на занятиях, — тянет она медово и совсем не зло. Принцесса выходит из-за дерева, мнимо кающаяся. Барристан заприметил её ещё минуту назад. Но он сейчас не на службе — ему нет нужды ловить своенравную королевскую дочь.       — Они скучные. Мейстер Пицель опять нудно вещает о домах Простора.       Эшара хмыкает и манит принцессу к себе. Рейнис рядом с ней всё равно, что дочка: такая же смуглая и лиловоглазая, с россыпью смоляных кудрей, густых и непослушных, кусает губы и вертит головой. Рейнис на месте и минуты усидеть не в силах, вольная, словно ветер. Такую лови-не лови, всё равно сквозь пальцы скроется. Барристан слишком хорошо знает каково это: искать королевскую дочь по всему саду. Рейнис — это хрустальные переливы смеха невпопад и вечно содранные коленки да порванные платья. Септы и няньки от неё в ужасе, а король лишь вздыхает и трёт переносицу, когда на поведение дочери вновь жалуются. Эйгон совсем другой — спокойный, вдумчивый и усердный — весь в отца.       — Иногда мы вынуждены делать то, что не хотим. Правда, сир Барристан?       Взгляд у Эшары смеющийся, одновременно дразнящий и ласковый, касающийся, кажется, самого сердца, гладящий душу.       — Ваша правда, леди Эшара.       Есть ли хоть один мужчина во всём замке, кроме Рейгара, кто в неё не влюблён?       Рейнис морщится, дёргает за вплетённый жемчуг у виска:       — Все взрослые так говорят, а сами не следуют. Разве ты делаешь то, что не хочешь? Септа Нилла говорит, что ты никогда долгу не следовала.       Она смотрит на Эшару требовательно. Так же смотрел её дед, пока безумие не поглотило его, не пережевало и не выплюнуло искорёженным, беспощадным, больным стариком. Барристан знал его юношей, полным надежд, щедрым на милости и гнев. После остался один гнев.       Улыбка Эшары на мгновение перестаёт быть такой светлой, блекнет, как весенний день, стоит солнцу зайти за тучу. Но затем упрямо разгорается вновь.       — О, я больше всего люблю лимонные пирожные, орехи в меду и ягодные тарталетки с шапочкой сливок, но приходится есть яблоки и груши. Великая жертва во имя того, чтобы я влезла в это плетёное кресло, — шутливо жалуется Эшара. Рейнис сочувственно сопит рядом:       — Я прикажу сделать тебе кресло побольше и наготовить много-много пирожных из всех лимонов, которые найдутся в Вестеросе.       — Боюсь, проходы в замке тогда тоже придётся расширять, — вздыхает Дейн.       — Почему ты всё ещё не замужем?       Детская прямолинейность бьёт без промаха. Эшара ломает ближайшую веточку глицинии:       — Потому что тот, кто мил моему сердцу, надел однажды белый плащ.       Сердце Барристана проваливается куда-то вниз, а Рейнис вскакивает и ахает:       — О, это же как в песне!       — Да, как в песне. В Звездопаде, помню, менестрель Вилан любил петь об обречённой любви.       Барристан как-то взболтнул, что Эшара слишком красива для этого места. Не бог весть какой комплимент, но девушка рассмеялась и ответила, что считает так же: единственное достойное её место — это Звездопад. С той поры дома она не была ни разу. Сколько лет дома не был Барристан страшно даже считать. Да и комната в башне Белого Меча давно стала роднее, чем замок Колосья.       — А кто это? Кто, скажи! Я никому не расскажу! Твои секреты умрут вместе со мной! А кто!.. О! — Рейнис всплескивает руками, округлив глаза: — Это вы, сир Барристан, да? Я угадала? Скажите, что я угадала!       Барристана бросает в жар, и смотреть Эшаре в глаза невозможно. Надежда вспыхивает в сердце вопреки всему. «Позови меня, и я пойду».       — Вот же выдумщица! — смеется Эшара. И голос у неё мягкий-мягкий, как подушка, которой задушили короля Эйриса. — Нет, конечно. А теперь возвращайся на урок и никому больше не повторяй этого, хорошо?       Рейнис дуется, возражает, уговаривает и требует — Барристан ничего, кроме своего сердца не слышит. Сквозь эту агонию прорывается лишь голос Эшары. Она касается его пальцев несмело.       — Простите меня, сир.       Принцесса убежала, и в беседке остаются лишь двое. Это могло бы быть свидание, не будь у Барристана клятв, а у Эшары другого мужчины в сердце.       — Вам не за что просить у меня прощения, миледи.       Она вздыхает, качает головой с какой-то странной безнадёжностью. Хочет что-то сказать, кусает губу и, наконец, произносит:       — Как знать. Может, как раз есть за что.