Это не игра

Запах старой кожи, пота и металла въелся в стены этого зала так же глубоко, как боль въелась в душу Джекс. Отец уже давно превратил этот подвал в святилище, где каждый удар по груше был отдушиной, а каждый скрип веревок – эхом несбывшихся надежд. Сейчас для Джека это было единственное место, где он мог дышать. Две недели. Две недели, которые тянулись, как бесконечная, мучительная ночь. Две недели с тех пор, как мир рухнул, оставив после себя лишь звон разбитого стекла и тишину, которая кричала громче любого звука. Эльза. Ее имя стало заклинанием, которое он повторял про себя, пытаясь удержать ее образ в памяти, пока реальность не вымыла его, как акварель под дождем. Он бил. Бил так, будто хотел выбить из груши всю свою ярость, всю свою беспомощность, всю свою отчаянную любовь. Каждый удар был криком, который он не мог издать вслух. Кулаки горели, плечи ныли, но он не останавливался. Груша раскачивалась, отзываясь глухим, монотонным стуком, который заглушал все остальные мысли. Он видел ее лицо – улыбающееся, живое, полное той искры, которая теперь угасла. Он видел ее глаза, которые смотрели на него с такой нежностью, что сейчас это казалось насмешкой судьбы. Он представлял, как она смеется, как ее волосы развеваются на ветру, как она держит его за руку. Он боялся слушать музыку, потому что в его плейлисте есть ее песни, и стоит ему услышать ее голос, грудь рвало, а образы продолжались. И каждый раз, когда эти образы становились слишком яркими, он бил сильнее, пытаясь стереть их, чтобы не сойти с ума от боли. Он был зверем, загнанным в угол, и этот зал был его клеткой, а груша – единственным врагом, которого он мог победить. В какой-то момент, когда силы начали его покидать, а дыхание стало прерывистым, он услышал скрип двери. Но не обернулся. Не хотел, чтобы кто-то видел его таким – растрепанным, окровавленным, сломленным. Но голос отца, всегда спокойный и ровный, прорезал завесу его боли. — Джек. Он остановился, тяжело дыша. Капли пота стекали по его лицу, смешиваясь с чем-то соленым. Он не знал, слезы ли это или просто пот. — Я знаю, что тебе тяжело, – продолжил Оверланд, подходя ближе. Его шаги были тихими, но в них чувствовалась уверенность. Джек чувствовал его присутствие, как чувствовал запах старой кожи. — Я не могу больше, – прохрипел Фрост, опуская руки. Его кулаки были опухшими и кровоточили. Отец подошел к нему и положил руку ему на плечо. Рука была сильной, мозолистой, но сейчас она казалась ему хрупкой. — Я знаю, – тихо сказал мужчина. — Но я кое-что выяснил. Джек поднял голову. В его глазах, затуманенных болью, мелькнула искра надежды. Он не мог поверить. После двух недель полной неопределенности, после бесконечных вопросов без ответов, после того, как каждый день приносил лишь новые порции отчаяния. — Что? — выдохнул он, его голос дрожал. Отец посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде не было жалости, только решимость. — Я поговорил с людьми. Тот обломок, что вы нашли, он от дистанционного пульта управления, на нем осталась ча,тт модели. Не вникай, главное, что можно с уверенностью говорить, что Эльзы целенаправленно хотели убить. Кто слил информацию о том, что она уехала, и как вообще так вышло, что все сложилось как того хотели ее недоброжелатели я пока не знаю. Но фурой управляли дистанционно. И дверь после аварии была открыта скорее всего потому, что план сорвался. Приехали ее подруги. Тот, кто управлял, забрал полностью устройство из фуры. Видимо, неудачно и вспешке, раз вы нашли обломок. Джек замер. Слова отца прозвучали как удар, но не тот, что он наносил груше. Этот удар был другим – он проникал в самую душу, заставляя ее трепетать от страха и предвкушения. — Значит, мой план по перенаправлению их обломался? – спросил он, чувствуя, как по спине пробежал холодок. – Да. Мир Джека, который и так шатался, теперь рухнул окончательно. Намеренно. Это слово было чудовищным, немыслимым. Эльза. Его Эльза. Кто мог желать ей зла? Кто мог сделать такое? — Я все еще не понимаю, чего от нее хотят. Она сама понятия не имела, что отец переписал на нее по факту все. Если она умрет, они ничего не получат. Тогда зачеи все это? – прошептал Джек, чувствуя, как в груди нарастает новый, еще более страшный гнев. Отец сжал его плечо сильнее. — Я думаю, я знаю. И я собираюсь это проверить. Вместе с тобой. Впервые за две недели Джек почувствовал не только боль и отчаяние, но и что-то другое. Что-то, что заставляло его сердце биться быстрее. Это была не надежда, а скорее холодная, яростная решимость. Ярость, которая могла бы сжечь этот зал дотла, но которая теперь обрела цель. — Тогда... Какой у нас план? — Джек сжимает челюсть до боли, лишь бы отвлечь себя от голубых океанов в голове. — Я могу предположить, что отец Эльзы переписал все на нее, но подстраховался. И в случае смерти Разенграффе старшей... — Все получит младшая. А на Анну надавить сейчас проще простого, она в стационаре, при чем охраняемом, где за нее можно якобы не беспокоиться. Ты уверен? — Да, я разговаривал с их отцом. — Тогда мы все время защищали не того, — Кулаки Джека сжимаются сильнее. — Ты можешь двигаться дальше? — Фрост хмуриься, чувствуя раздражение от непонимая слов отца. — Что ты имеешь в виду? — Пообещай мне, что ты не пойбешь на поводу мести. Джек, я могу достать тебя из тюрьмы, но с того света нет. С тобой может случится что угодно в порыве ярости, и я не готов тебя потерять. И никогда не буду к этому готов. Как бы я себя не вел, ты мой сын. Вы, ты и Эмма, мои плоть и кровь, и вы с мамой те, ради кого я шел на все риски. Не смей рисковать жизнью. — Издеваешься? Сам шел на риски ради своей семьи, а я не должен? Я делал и сделаю все ради нее! Я прочел все, что касается ее психологических травм, чтобы помочь даже на пике панической аттаке. Я научился делать гребанные уколы, чтобы ставить их ее сестре в случае чего, я же выбил это гребанное место в стационаре для Анны, потому что поджимали сроки, и потому что в других не пропускали родственников. Я пошел на эту чертову встречу, где подстрелили меня и моего друга ради нее. И я не остановлюсь, а ты говоришь мне не рисковать?! Я рискну всем, что у меня есть ради ее жизни. Даже собственной. — Именно это я и хотел услышать. Поехали, будем выяснять нашего будущего покойника. Первое, что она почувствовала, было не боль, а странная, тягучая пустота. Словно ее сознание, долгое время дрейфовавшее в чернильной бездне, медленно, неохотно возвращалось к жизни. Постепенно начали проступать звуки: приглушенный писк аппаратуры, тихое шуршание ткани, далекий гул голосов. И еще один звук, близкий, родной, наполненный тревогой – тихое всхлипывание. Она попыталась открыть глаза, но веки казались свинцовыми. Наконец, с усилием, они поддались, и мир предстал перед ней в размытых, тусклых очертаниях. Белый потолок, странные приборы, и силуэт, склонившийся над ней. Силуэт, который она узнала бы из тысячи. — Астрид? – прошептала она, и голос ее прозвучал чужим, хриплым. Силуэт вздрогнул. — Эльза! Эльза, ты очнулась! – в голосе подруги звучало такое облегчение, что у Эльзы сжалось сердце. Астрид тут же бросилась к кнопке вызова врача. Врач появился почти мгновенно, его движения были быстрыми и уверенными. Он задавал вопросы, осматривал, что-то записывал. Эльза пыталась следить за происходящим, но голова ее была тяжелой, мысли путались. Единственное, чего ей хотелось сейчас - воды. И ей позволили, но немного. — Где я? – спросила она, когда врач ушел, смотря на Астрид. Девушка взяла ее за руку, ее пальцы были холодными. — Ты в больнице, Эль. Ты попала в аварию. Авария. Слово прозвучало как эхо из другого мира. Она помнила вспышку света, резкий удар, крик… и потом ничего. — Что… что случилось? – ее голос дрожал. Астрид отвела взгляд, ее губы дрогнули. — Когда ты рванула к Джеку и остальным, мы поехали за тобой. Ты столкнулась с фурой, твою машину перевернуло, а тебя вообще выкинуло из нее. Аварию считают подстроеннлй, поскольку на месте водителя никого не было и, кажется, там нашли что-то, что это подтверждает, но нам пока не говорят. Эльза попыталась сесть, но тело отозвалось тупой болью. Она начала вспоминать, что Джек и остальные поехали на встречу из-за нее. — А парни? Джек, Иккинг, Банни, остальные? На лице Астрид отразилась тень. Она замялась, словно подбирая слова. — Джек… он получил ранение в плечо. Там, все в порядке. Ничего серьезного, сказали. А Иккинг… Она замолчала. Эльза почувствовала, как холодок пробежал по спине. — А Иккинг? – повторила она, ее голос стал напряженным. Астриь глубоко вздохнула, ее глаза наполнились слезами. — Иккинг… ему попали в живот. Но, сейчас все уже намного лучше. Ему даже ходить разрешили и вот-вот выпишут. Слова Астрид обрушились на Эльзу как ледяной душ. Тяжело. Иккинг и Джек. Ее Джек. Она видела его лицо перед собой – смеющееся, полное жизни. И теперь… Теперь понимала, что оба парня могли лишится жизни из-за нее. Эльза отвернулась, уставившись в стену. Чувство вины, острое и обжигающее, начало разъедать ее изнутри. Это из-за нее началась вся эта ерунда. Это из-за нее оба поехали на эту стречу. Это из-за нее оба были ранены. И она не успела к ним... — Это… это моя вина, – прошептала она, ее голос был едва слышен. Астрид молчала. Эльза чувствовала ее присутствие рядом, но не могла повернуть голову. Она видела только темные пятна на белой стене, и в каждом пятне ей чудился силуэты Джека и Иккинга, находящихся в боли. — Прости, — снова прошептала она, но слова казались пустыми, бессильными. Тишина в палате стала давящей, наполненной невысказанными страхами и горьким раскаянием. Эльза чувствовала, как ее собственное тело становится чужим, как будто оно не принадлежит ей, а является лишь оболочкой, несущей на себе груз чужой боли. — Ты не виновата, Эльза. Я тебе об этом уже говорила. Никто из нас тебя ни в чем не винит, — Астрид крепче сжимает ладонь подруги и встает, нависнув над ней, чтоюы хоть как-то посмотреть ей в лицо. — Я себя виню, Астрид, — Эльза переводит взгляд прямо в глаза девушки, и ту передргивает от наполнившимися болью и слезамт глаз подруги. — И себя я не прощу. Дай мне побыть одной. — Послушай... — Астрид, уходи, — прозвучало грубо, не так, как хотелось, и за это она себя тоже отругает. Но сейчас она хотела того, что казалось ближе - одиночества. — Ладно, — Астрид выпрямляется. — Я уйду, но не смей закрываться, Эльза. Иначе твои демоны тебя же и съедят. Астрид резко отпускает ее руку и так же резко уходит из палаты, оставляя после себя громкий хлопок. Эльза прикрывает глаза, выпуская те самые непрошенные, но так нужные ей сейчас слезы. Ночь окутала город плотным, бархатным покрывалом, но для Джекс и его отца она была лишь фоном для напряженной охоты. В просторной гостиной, освещенной лишь тусклым светом мониторов, разворачивалась драма, сотканная из тысяч кадров с городских камер слежения. На одном из экранов, словно призрак, мелькнула знакомая фура – та самая, что две недели назад превратила жизнь Джека в кошмар. — Вот он, па. Тот самый. Посмотри, как он шустро дёру дал», – голос Джека дрожал от сдерживаемой ярости. Его пальцы нервно барабанили по подлокотнику кресла, а взгляд был прикован к мелькающим изображениям. Оверланд, человек старой закалки, с непроницаемым лицом, кивнул. Его люди, верные и эффективные, уже работали по его указанию. Они прочесывали город, анализируя каждый подозрительный след, каждую тень. И вот, спустя часы изнурительного поиска, они нашли его. — Джек, они его привезли, – голос отца прозвучал ровно, но в нем чувствовалась стальная решимость. В комнату ввели мужчину. Он был одет в простую, но дорогую одежду, на лице застыла маска самодовольства, смешанного с легким испугом. Джек узнал его. Это был один из их бывших с Эльзой одноклассников, человек, чьи амбиции давно переходили все границы, но дальше полицейского учета дело не доходило. — Ты, – выдохнул Джек, и в этом единственном слове было столько боли и ненависти, что воздух вокруг, казалось, загустел. — Я не знаю, о чем ты говоришь, – пробормотал мужчина, пытаясь сохранить невозмутимость. — Не лги мне! – Джек вскочил, его кулаки сжались до побелевших костяшек. — Ты подстроил аварию. Ты хотел убить её! — Это просто бизнес, Фрост. Ничего личного, – усмехнулся мужчина, и эта усмешка стала последней каплей. Джек почувствовал, как внутри него что-то сломалось. Все те дни, проведенные в больнице у постели любимой, все те бессонные ночи, наполненные страхом и отчаянием, вся эта несправедливость – всё это обрушилось на него в один миг. Он больше не видел перед собой человека, он видел лишь причину её страданий. Он бросился на мужчину. Удары сыпались один за другим, безжалостные, точные. Он бил не только кулаками, он бил всей своей болью, всей своей яростью, всем своим бессилием. Мужчина пытался отбиваться, но силы были неравны. Джек был одержим. — Ты думал, я тебя не найду? Ты думал, ты сможешь так просто уйти? – кричал Джек, его голос срывался. — Ты сломал её жизнь! Ты сломал мою жизнь! Оверланд стоял в стороне, наблюдая за сыном. В его глазах не было ни упрека, ни осуждения. Он видел лишь боль, которую не мог утолить ни один закон, ни одна сила. Он знал, что сейчас Джек должен пройти через это сам. Он должен выпустить эту бурю, чтобы потом, возможно, найти в себе силы жить дальше. Когда Джек, наконец, остановился, задыхаясь от ярости и усталости, мужчина лежал на полу, избитый и сломленный. Но Фрост знал, что это только начало. Он должен узнать, кто его нанял. Он должен докопаться до самой сути этой мерзкой игры, которая переходила все грани. И он знал, что сделает все, чтобы справедливость восторжествовала, даже если для этого придется самому стать тем, кого он ненавидел. Джек тяжело дышал, чувствуя привкус крови во рту и жжение в кулаках. Перед ним, на полу, лежал не просто избитый человек, а символ всего того, что он ненавидел. Но даже этот акт насилия не принес ему полного облегчения. Боль от того, что его девушка все еще в больнице, не утихла. — Кто тебя нанял? – прохрипел парень, наклоняясь к поверженному. Его голос был хриплым, но в нем звучала стальная решимость. – Говори. Или я не остановлюсь. Мужчина, задыхаясь, поднял голову. В его глазах мелькнул страх, но и какая-то странная, извращенная гордость. — Ты думаешь, ты первый, кто пытался меня сломать? – прошипел он. — Эта девчонка всего лишь пешка в большой игре, парень. — Пешка? – Джек усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Я найду того, кто дергает за ниточки. И он пожалеет, что родился. Оверланд подошел к сыну, положив руку ему на плечо. — Джек, мы узнаем. Но сейчас тебе нужно успокоиться. Мы не можем позволить себе потерять контроль. — Контроль? – Джек оттолкнул руку отца. — Моя девушка лежит в коме, а вы говорите мне про контроль? Я хочу знать, кто это сделал. Я хочу, чтобы он заплатил! — Фрост! — дверь распахивается и на пороге появляется Питч, запыхавшийся и растрепанныц, который тут же опустил глаза на лежащего на полу мужчину, а после на друга, чья футболка и кулаки были в крови. — Вот так всегда. Все веселье и без меня? — Питч, мать твою, какого хрена ты тут делаешь? Ты должен дежурить в больнице! — Фрост подлетает к другу и хватает за воротник рубашки, но тот тут же перехватывает его руки, отрывая от себя. — Угомонись, придурок! Эльза пришла в себя! Мир Джека замер. Слова Питча прозвучали как гром среди ясного неба, как удар молнии, который одновременно и разрушает, и освещает. Он не мог поверить. Не мог. — Что? – голос Джека стал едва слышным шепотом. Он чувствовал, как кровь отхлынула от лица, оставляя его бледным и холодным. — Астрид мне позвонила несколько часов назад, потом ее осмотрели врачи, и я рванул к тебе, потому что ты не брал трубку. Она открыла глаза. Она… она даже разговаривает, и всех узнает, – Питч говорил быстро, словно боялся, что Джек не успеет услышать. Фрост закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Кома. Две недели. Две долгих, мучительных недели ожидания, надежды, отчаяния. Две недели, когда каждый день был пыткой, а каждая ночь – кошмаром. Он помнил тот день, как будто это было вчера. — Она… она в сознании? – Джек снова спросил, хотя ответ уже прозвучал. Он нуждался в подтверждении, в том, чтобы услышать это снова, чтобы убедиться, что это не сон, не мираж. — Да, Джек. Врачи говорят, что динамика положительная. Пока еще слабая, конечно, но… но она здесь. – Питч наконец-то позволил себе выдохнуть, и в его голосе послышалось облегчение, смешанное с нескрываемой радостью. Джек почувствовал, как по щекам потекли слезы. Он не плакал так давно. Не мог. Слишком много сил уходило на то, чтобы держаться, чтобы не сломаться. А сейчас… сейчас он мог позволить себе это. Слезы облегчения, слезы счастья, слезы благодарности. Он почувствовал ладонь отца на плече. Тот, кто это затеял — заплатит, – спокойно проговаривает Оверланд, глаза которого, для Джека, будто ожили. — Но не так. Не сейчас. Мы должны действовать умно. Этот человек – лишь исполнитель. Нам нужен заказчик. Джек посмотрел на избитого мужчину, затем на отца. В его глазах боролись ярость, облегчение и радость. Он понимал, что отец прав. Эмоции могут завести его в тупик. Но как же тяжело было сдерживаться, когда каждый удар по этому человеку казался ему шагом к справедливости. — Хорошо, – проговорил Джек, его голос стал тише, но не менее напряженным. — Я хочу знать его имя. И я хочу знать, почему он это сделал. Если ты не скажешь, я вернусь. И тогда я не буду останавливаться. Он повернулся и вышел из комнаты, оставив отца наедине с поверженным. В коридоре он остановился, прислонившись к стене. Его тело дрожало от пережитого напряжения. Он чувствовал себя опустошенным, но в то же время в нем разгорался новый, холодный огонь. Огонь мести. Он знал, что это будет долгий и опасный путь. Но он был готов пройти его. Ради нее. Ради осколков правды, которые он должен был собрать воедино. Теперь, когда она очнулась, она еще больше стоила борьбы. Джек бросил взгляд на Питча. — Мне нужно к ней, — выдыхает Фрост и хмуриься, когда Питч окидывает его брезгливым взглядом. — Что? — Ты сначала одежду сними и душ прими, Ромео. Сомневаюсь, что вид крови на тебе поспособствует ее скорейшему выздоровлению, — и только сейчас Джек осознает в каком он виде. — Давай, приводи себя в порядок, а я в больницу. Буду ждать в палате. Твое посещение я уже проплатил. — Спасибо, — Джек залетает в свою комнату, нахаду начиная раздеваться. Быстрый душ и быстрые сборы. Он был в нетерпении. Он схватил ключи от машины, не чувствуя ничего, кроме жгучего желания увидеть ее. Увидеть ее глаза, которые снова открылись. Увидеть ее улыбку, которую он так боялся никогда больше не увидеть. По дороге Джек прокручивал в голове все те моменты, которые они провели вместе. Их первое свидание, их смех, их ссоры, их примирения. Все то, что казалось таким обыденным, таким само собой разумеющимся, а теперь казалось бесценным сокровищем. Он представлял, как она смотрит на него, как ее пальцы сжимают его руку, как она говорит его имя. Эти мысли гнали его вперед, заставляя машину мчаться по пустым ночным улицам. И вот, еще чуть-чуть, и все, казалось бы, больше нтчего не нужнл. Но стоит перешагнуть порог палаты, как его передргивает, и он смотрит на друга. — Ты что, издеваешься?! – голос Джкка сорвался на хриплый крик. Он схватил Питча за плечи, встряхивая его с такой силой, что тот едва не упал. — Ты что мне сказал?! Питч, бледный как полотно, пытался вырваться из его хватки. — Фрост, успокойся! Я сказал тебе правду! — Правду?! – Джек оттолкнул его, и Питч отлетел к стене. — Ты говоришь мне правду, когда я уже неделю не сплю, когда я каждый день сижу здесь, как идиот, и смотрю на эту кровать?! Ты говоришь мне правду, когда я уже смирился с худшим?! Его грудь тяжело вздымалась, каждое слово вырывалось из него с болью и яростью. Он прошелся по палате, круша взглядом все вокруг, словно пытаясь найти виновного в этой невыносимой ситуации. — Ты знаешь, сколько я прошел?! Сколько я пережил?! Ты думаешь, мне легко было слышать, что она... что она, возможно, больше никогда не откроет глаза?!– он остановился, его взгляд упал на неподвижное тело на кровати. Это была она. Его Эльза. Бледная, безжизненная, но такая родная. — И теперь ты приходишь и говоришь мне, что она... что она пришла в себя?! – Джек снова повернулся к Питчу, его глаза наполнились слезами, которые он яростно пытался сдержать. — Ты думаешь, это шутка?! Питч, наконец, смог выпрямиться. Его голос был тихим, но твердым. — Джек, я не шучу. Врач только что вышел. Она просто сейчас под обезболом и спит. Она дышит сама. Она... она жива. Джек замер. Ярость в нем начала медленно угасать, уступая место чему-то другому. Чему-то, что он боялся даже назвать. Надежде. Он медленно подошел к кровати, его шаги были неуверенными. Он смотрел на Эльзу, на ее ресницы, которые едва заметно дрогнули. Он не смел дышать. — Эльза? – его голос был едва слышен, словно шепот. И тогда он увидел. Едва заметное движение пальцев. Слабый, но отчетливый вздох. И, наконец, медленное, неуверенное открытие глаз. Глаза. Его любимые глаза. Они были мутными, но в них промелькнуло что-то знакомое. Что-то, что заставило сердце Джека забиться с бешеной скоростью. Он опустился на колени у кровати, его тело дрожало. Слезы, которые он так долго сдерживал, хлынули потоком. Но это были уже не слезы ярости. Это были слезы облегчения. Слезы благодарности. — Эльза... – он снова прошептал ее имя, его голос дрожал от переполнявших его эмоций. Он осторожно взял ее руку, его пальцы нежно переплелись с ее. Ее кожа была холодной, но в ней чувствовалась жизнь. — Я решила подождать, пока ты успокоишь свой тестостеронный клич, — Джек вздрагивает от ее голоса. Он так давно ждал ее голос и глаза, а от самих слов издает тихий смешок. Питч стоял в стороне, наблюдая за этой сценой с облегчением и тихой радостью. Он знал, как сильно Джек любит Эльзу, и как тяжело ему было. Фрост поднял голову, его взгляд встретился с взглядом друга. В его глазах больше не было ярости. Была лишь безграничная любовь и благодарность. — Спасибо, Питч, – прошептал он, его голос был полон эмоций. Он снова повернулся к Эльзе, его губы коснулись ее холодной руки. Ярость ушла, оставив после себя лишь безграничную любовь и хрупкую, но такую желанную надежду. Надежду на то, что все будет хорошо.