1984. Не сдавай меня, товарищ.

Расшатать. Расшатать нижнюю прослойку, достать из-под опавшей листвы давно почерневший перегной, растормошить его, расшевелить, раздергать, раздразнить, раздраконить. Это было сейчас похоже на то, что он сделал буквально несколько минут назад. Они – масса. Они – численное превосходство. Они – отражение того неидеального в «идеальном» мире, который создал для лучших из худших Большой Брат – само имя вызывает какую-то странную, первобытную, почти животную дрожь. Она пробирает изнутри, вызванная рядом ассоциаций и мыслей, мчащихся в бешеной пляске. Его величие, сила, его всеобъемлющее могущество и контроль тотальный и поголовный, а масштабы… Масштабы не укладываются в голове, пока не спускаешься на самое дно этого гребаного Общества – и все становится на свои места! А для кого то Большой Брат это всего лишь любовь. Любовь, не контроль. Но даже такая любовь тоже заставляло сердце в какой то степени колебаться от волнения. Адам словно бы спрыгивает с табуретки и делает пару широких шагов в сторону мурзатого мальчишки – будучи здоровым лбом, в нем все еще читалась эта детская непринужденность, наивность, и его речи – топливо, уголь в его тлеющие мечты о геройстве и хорошей жизни. Их немного. Мыслящих, рассуждающих людей, готовых на отчаянный риск и ничем не подтвержденную, необоснованную победу – все они здесь, в этом старом, темном подвале разрушенного здания. Жаждущие жить, но не выживать, они ставят на кон все, собираясь изредка здесь, толкаясь между осколками бетона и стараясь не запачкать одежду. — Меня толкнул на эту мысль мой коллега, - выпалил тот так быстро, практически не задумываясь. — На пятиминутке ненависти он не кричал также, как и все, но будто бы в пол силы, что ли… Знаешь, когда кричишь неохотно. И я подумал… Почему? – Генри слегка морщился от его слов, отвëл взгляд, не желая более смотреть на друга. Его в некоторой степени тоже била дрожь. Неужели, Адам его настолько боялся? Боялся все это время. Друг мой, свет мой..скажи мне..Его колотит, и это рвется откуда-то изнутри. Ладони Генри становятся ледяными от каждого сказанного слова, а по спине вниз, вдоль ровного позвоночника скатываются капли липкого, холодного пота, такого отвратительного. Адам оказывал давление на него. Придатель знал некоторые тонкости его психики. Те струны, за которые можно было легко дернуть и заставить нервничать. Он прекрасно знал это. Однако, сейчас это было более чем необходимо. Генри давил своим присутствием, а он своими неожиданным мыслями, своей мерзкой правдой, они рисовали отвратительные перспективы – каждый из них мог знать, что кого то одного это настигнет, но не мог и предположить, что так скоро. Не мог и предположить… Что все закончится, так и не начавшись. Предатель все так же смотрел на Фабера, всё только на него, и в его глазах – честность, почти целомудренная не тоска, но печаль. Печаль за того глупца, что даже не подумав головой, не просчитав всех своих шагов и ходов действий, рванул вперед, угодив в смертельный капкан.