1984. Не сдавай меня, товарищ.

Он погрузился в пустоту своих сновидений, продлилась которая совсем недолго. Он отчётливо чувствовал как пружины старой кровати в буквальном смысле впиваются в спину, как старое одеяло покрывает половину тела. Казалось, что он не спал, что был всё ещё здесь, но подобного рода предположения были ошибочны. Он был с ним. Держал за руку во сне, держал так крепко, что даже на мгновение становилось больно, но ему, увы, было на это плевать. Предатель должен был ощутить боль за всё то, что совершил. И Фабер не позволит сделать это кому то другому, позволит лишь себе. Он будет делать то, за что Доуман должен поплатиться. И это было бы вполне себе справедливо. За закрытыми глазами, во тьме, в фантазиях своего разума мужчина видел обнажённое тело. До боли знакомое тело и каждый его изгиб, его холодные руки касались этого тела, этих тëмных волос, пальцы свободно гуляли среди шевелюры. Резко он притянул его к себе, вовлекая в глубокий поцелуй. Их губы соприкоснулись, Генри не желал отпускать. Во сне им даже не требовался воздух, все потому, что это была не реальность. Это была иллюзия. Ужасная иллюзия, фантазия, сон.. Такой реалистичный, что становилось от этого душевно больно. Адам словно бы сам желал сделать все то, о чем думали они вдвоём. И вот, предатель смотрел на него, затем немного отстранился, что то тихо говоря, а затем Фабер резко открыл глаза. Черт..Часы показывали девять, телеэкран вещал. Быстро встав с кровати, мужчина оглядел комнату. Вдруг на мгновение его посетила крайне жуткая мысль о том, что в той квартире, в которой он был вчера, больше никого нет. Что они, как самые верные глаза и уши Партии, за ним давно уже явились. Он вздрогнул. Не долго думая, тут же начал быстро собираться и бежать сквозь обломки, пыль, грязные дома. Черная рабочая форма, пошитая специально для него, тут же обволакивает тело, меняя внешний вид. Неизвестно сколько километров он мог пробежать быстрым бегом, если на то была бы ещё одна очень важная причина. Ноги сами несли к тому дому и вскоре он оказывается у двери. Ранним утром в дверь раздаётся громкий стук. Адам так лениво и словно бы неохотно открыл и увидел того, кого сегодня не ожидал уже увидеть. Такого обеспокоенного и такого уже усталого. — Так скоро? Думал, у меня есть еще время поиграть с тобой в эту глупую игру, - юноша понизил голос почти до и шепота и пропустил вновь в дом. В очередной раз пропускает, нет, впускает в свой дом - обитель всего того, чего случиться было никогда не должно. — а что? Уже успел испугаться? Холодный, резкий и серьезный тон тут же слышится в голосе Генри с первых слов. Каких то несколько секунд тот пристально смотрел на друга, видя это сонное лицо, что вот вот открыло глаза, толком не успев проснуться. Доуман снова, как и тогда, впустил его в дом, даже не думая о том, с какими истинными намерениями явился Фабер. Не удосужившись спросить, поинтересоваться, он просто впустил, дал лëгкий проход. Генри бы на его месте был осторожнее даже с близким другом, ведь в Океании давным давно не осталось настоящих друзей. Они, как отголоски прошлого, могли лишь быть в чьих то разумах, не выходя за его пределы. А в жизни, в жизни каждый друг через секунду мог статью противоположностью и актёром, играющего роль невинного дурака, который тебя не знает, а видел лишь то, что ты сделал.Если бы он только был настоящим верным агентом полиции помыслов, если бы в сердцах любил партию, если бы действительно хотел его сдать, за ним бы сейчас стояла еще бы целая толпа, одетых точно в ту же форму людей, что и он сам. Но Генри был один. Совершенно один. Но их отсутствие теперь уж точно ставило его под большое, даже огромное сомнение. Так и было. Все так и было на самом деле. Несмотря даже на то, что ему идеально шла рабочая форма, эта черная пошитая форма из прочной ткани не вызывала даже малейшего желания носить еë каждый день. С утра до вечера, а то и вовсе по ночам. Он делал это лишь потому, что это было обязательной частью его работы, которую ненавидели все. Которую ненавидели, избегали и боялись. И в ней он не горел желанием показываться Адаму, особенно сейчас. Особенно в такой опасной ситуации, в которой тот погряз с головой, медленно и постепенно утаскивая за собой и его.Светиться перед телеэкраном сейчас было просто недопустимо. Оказавшись в комнате, мужчина быстро схватил Доумана за локоть, уводя на кухню, закрывая дверь. Еще одно единственное место в этой квартире, где не было глаз. Оставшись наедине так близко, он смотрел на него, в голове перебирая каждую фразу, над которой думал по пути, каждое слово, которое хотел донести и каждый вопрос, на который хотел знать ответ. И на который тот просто был обязан сейчас дать ответ. — заметил, что я один? Верно. Я пришел не запугать тебя, я пришел предупредить. Слышишь? Кажется, что каждое слово давалось так трудно, что в горле образовался огромный ком, мешающий ему говорить. Но он пытался. Пытался и хотел донести мораль, пока не поздно. — ты должен прекратить всё это, и сказать мне как звали твоего коллегу, что утащил тебя за собой. Скоро он исчезнет. Вряд ли тебя это так беспокоит? Скажи мне кто это, а затем возвращайся в прежнюю жизнь и не привлекай внимание. Не веди чертов дневник, не делай ничего, что могло бы ставить под угрозу, слышишь? Прекрати сопротивление или же тебе придётся скрыться. Скрыться от партии, от всех, возможно даже от меня. Всё это только в твоих интересах.Хочешь ли ты жить, или желаешь смерти? Он был серьезен. Смотрел в глаза и говорил. Словно бы учил, указывал, как маленькому шальному ребенку. В надежде, что дойдет и Адам оставит всё то, о чем думал раньше. В детстве, когда они были беззаботными детьми, мелкими мальчишками, то часто играли. Играли понарошку в детскую игру, играли в полицию, где каждый по очереди был преступником, а другой полицейским. Дети бегали друг за другом, громко крича: "стой, помыслокриминалист! Ты арестован!" Что раньше, что сейчас, они по прежнему занимали роли игры. Только вот Фабер так и остался на самом деле в роли полицейского, а Доуман так и остался в роли преступника. Будучи ребенком в те года, он бы тогда и не представил, что на самом деле арестовать собственного друга так страшно, так неприятно..так ужасно. — я хочу чтобы ты мне все рассказал. Всё, до мельчайшей детали. Как и почему, есть ли у тебя книга, что ты в ней прочел, кто и где еще среди вас и сколько вас..? Есть ли кто то еще вообще помимо тебя и него? Состоишь ли ты в какой то антипартиной организации? Его рука осторожно ложится на плечо, немного его сжимая. Это первое и последнее предупреждение. И он хотел, хотел всем сердцем, чтобы его услышал. — пусть лучше всë знаю я один, чем кто то еще..