Время всё решит

      Чифую делает шаг, переступая порог палаты. Майки и Кен осторожно выходят оттуда, стараясь не задеть его плечом, молча обтекают, как рыбки в аквариуме посторонний обьект. Может это и к лучшему — Чифую едва стоит на ногах, тронешь, и он того гляди обрушиться как карточный домик. Будто вправду проваливается под воду: уши закладывает, Чифую начинается задыхаться, мышцы слабеть. Короткая попытка спастись, всплеск, сорванный вздох, но дверь палаты с той стороны закрывается — Кен и Майки. Он уже и не знает, хочет ли здесь находиться или сбежать поскорее, подальше, может быть выпрыгнуть в окно, и не беда, что четвертый этаж. Здесь слишком мало кислорода и слишком много Баджи, запаха таблеток, писка приборов. Чифую никогда не знал, что выйти за порог собственной квартиры и зоны комфорта для него будет так сложно, почти смертельно.       Он переводит взгляд на Баджи, но ничего не видит, не слышит, не понимает. В ушах всё ещё звон, гул, писк, но только не мысли ворочаются в его голове. Боже, почему так сложно? Может ему зарядили железной трубой по голове, а он даже не заметил, иначе как объяснить это?       Как объяснить трясущиеся руки, бледность лица, убитый взгляд? Как объяснить свои красные глаза, искусанные губы, дрожь в голосе?       Чифую сам себе прямо сейчас напоминает еле живую фрафорофую фигурку, по которой прошлись уже глубокие трещины, она вся обмотана скотчем, лишь бы не распалась окончательно на части, но любой вздох, лишнее движение — падёт, как Берлинская стена. Звон, треск, осколки. Остаётся только устало вздохнуть — тут уже никакой клей не поможет.       Вид Баджи его убивает ещё больше. Неживого какого-то Баджи: молчаливого, с осунувшимся лицом и без кривой улыбки.       Не его Баджи.       Не его Баджи смотрит на Чифую как-то тускло, виновато, глазами больше скользя по полу — боится смотреть в лицо. Чифую тоже, честно говоря.       Он делает вдох и только сейчас замечает, что всё это время задерживал дыхание. В лёгкие тут же пробиваются, клубятся больничные запахи, пропитывая каждую клеточку тела. Чифую ломано-скомкано улыбается, но они оба знают, что всё это фальшиво, натянуто и очень наиграно. Улыбка тут же сходит с его губ, едва ли продержавшись мгновение, под тяжестью нахлынувших воспоминаний. Чифую сжимает ладони в кулаки, лишь бы опять не начать нервно натирать кожу — он всё ещё помнит ощущение чужой крови на своих руках.        Им с Баджи надо многое обсудить, но не хочется, колется, жжётся, Чифую бы развернулся, ушёл, выбежал бы из больницы, но захлопнутая дверь глушит все его порывы. В горле ком, глаза щиплет, он задыхается:       — Зачем?       И это его первые глухие слова в прожорливой, затекающей в уши тишине палаты. Баджи отводит взгляд, когда Чифую на слабых ногах подходит ближе, неловко встав рядом с постелью. Кейске стыдно на него смотреть, вина жрёт нещадно, когда он думает о том, как сломал Чифую не ударом и предательством, а своей собственной несостоявшейся смертью. Он затихает как-то совсем, сжавшись, желая стать меньше, исчезнуть, пропасть с чужих глаз. Выдавливает пресловутое:       — Прости, — и самому от себя тошно. Этим «прости» он не искупит своей вины перед Чифую, которого начала бить заметная дрожь.       Чифую падает к нему в постель чуть не запутываясь в каких-то проводках и трубочках, не зацепившись за капельницу. Скрючивается в маленький комок, прижав колени к груди в позе эмбриона и уткнувшись куда-то Баджи в живот своими мокрющими глазами и шмыгающим носом. Чифую самым натуральным образом ревёт.       Баджи никогда не видел его слёз: ни когда Чифую сломал ключицу в драке, ни когда он говорил про своего умершего отца. Лицо Чифую всегда оставалось бесстрастным и лишь слегка омраченным в таких ситуациях, но он старался не показывать этого. Чифую сильный человек, у него был внутренний стержень, и именно этим он привлёк тогда Баджи, но сейчас Кейске с нарастающей тревогой ощущал, что даже не заметил треска этого переломившегося стержня. Было уже поздно спохватываться, когда сам бездумно переломил об колено то, что ломать было ни в коем случае нельзя.       Баджи протянул руку, зарывшись пальцами в чужие волосы, и поморщился — игла капельницы до сих пор болезненно впивалась в вену. Он осторожно перебирал сухие обесцвеченные пряди, и это движение было чем-то знакомым, фундаментальным, как та черепаха и несчастные слоны, на которых держался весь их чёртов мир. Баджи любил иногда подразнить своего зама, потрепав его по волосам и приведя чужую прическу в полный бардак. Чифую раньше всегда отсмеивался, иногда огрызаясь — теперь же содрогнулся, цепляясь истерично-нервно пальцами за одеяло и утыкаясь лицом сильнее в чужую больничную робу.       — Я думал… Думал, ты умер, — он бормочет невнятно, задыхаясь, ловя отчаянно губами воздух и всхлипывая. Чифую отрывает наконец лицо от живота Баджи, оставив на больничной одежде мокрое от своих слёз пятно. Кейске больно это слышать, однако он не признаётся вслух, что думал также. Больно смотреть на блестящие дорожки слёз, покрасневшие влажные глаза, чужой разбитый взгляд. Баджи закусывает губу, он прижимает Чифую к себе, чтобы ощущать тепло его дрожащего тела, его загнанное горячее дыхание на собственной шее, его вес в своих объятиях. Это хоть немного утешает, когда Чифую в ответ так же отчаянно жмётся ближе, цепляется за его плечи.       — Я больше так не буду, — негромко выдыхает Баджи. Так он обычно отвечал маме, когда дрался, когда получал снова низкий балл за тест. А потом он делал это опять.       На плечо Кейске падает горячая соль чужих слёз. Чифую до безумия очень хочет ему верить, спокойно принимать каждое слово, взгляд, движение, не биться в истерике, захлёбываться в слёзах, однако…       Он просто не может. Не может довериться вновь.