Время всё решит

      — Мам, я переночую у Хирото, хорошо? — Казутора натягивает у порога кеды: новенькие, девственно-чистые. От их вида хочется блевать, но его старые кроссовки, пыльные, от которых уже не отмывались пятна крови, мать отобрала и выкинула, сказав, чтобы он больше не смел носить их. Ну потому что такое уже было, и Казутора просто вытащил из мусорки обувь, продолжая носить её. После такой выходки ему конкретно досталось от отца, вернувшегося из долгой командировки и решившегося взяться за воспитание сына — у него до сих пор заживала гематома на ребре.       — Что вы с ним будете делать? — мать вышла из кухни, внимательно осмотрев внешний вид сына, который сочла вполне приличным. Отец выглянул из гостиной, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к косяку.       — Ничего особенного: Хирото поможет мне разобраться с темой по математике, потом посмотрим футбол по телеку и спать, — голос Казуторы звучал обыденно-равномерно без дрожи и взрывов эмоций. Под пристальным взглядом родителей он накинул джинсовку, которая ещё пахла новизной и была без единой помятости: его прежнюю белую ветровку, удобную и растянутую, мать отправила в урну. Приближалось лето, но вечерами и ночами до сих пор было прохладно.       — Хорошо, но чтобы завтра утром был дома, — мать с какой-то полузнакомой нежностью посмотрела на него, приблизившись и мягко зарываясь пальцами в отросшие крашенные волосы, вздыхая: — Скоро отрастут, мы отстрежём тебе высветленные пряди и совсем на человека станешь похож, — женщина улыбнулась. Казутора пару секунд колебался, боровшись с самим собой, прежде чем сглотнуть, улыбаясь в ответ. Взгляд матери скользнул на татуировку, проглядывающую из-под футболки, — Жалко, что татуировки так сложно сводить. Однако, хорошо, что твой папа успел вернуться из командировки до того, как ты не натворил с собой чего-нибудь ещё похуже, — она покачала головой, оглядив его по волосам и Казутора замер под этим движением, пытаясь скрыть собственное напряжение и не отпрянуть, кивнул.       — Ладно, я пошёл, пока, — он аккуратно выскользнул из-под руки матери, стараясь ничем не выдавать нетерпеливость в своих движениях, и ещё раз натянув подобие улыбки на губы, скрылся за дверью поскорее, лишь бы не находится в маленькой прихожей рядом с двумя взрослыми, присутствие которых напрягало, душило, ломало кости и оставляло синяки на теле. Очень хотелось выбежать на улицу, вдохнуть свежего воздуха полной грудью и закурить. Кожа зудела, Казутора силой воли удержал себя от того, чтобы не сбежать по лестнице вниз, перепрыгивая ступеньки, с восьмого этажа на первый: он был уверен, что отец или мать внимательно наблюдают за его поведением через глазок в двери. С недавнего времени родители крайне редко его выпускали за порог большой, красивой и элитной многоэтажки, в которой они жили, но Казуторе и вправду повезло, что его одноклассник, Хирото, жил в этом же здании на первом этаже — подарок судьбы, на самом деле.       Он нажимает на кнопку лифта и терпеливо дожидается его, заходя внутрь и наконец выдыхая. То, что произошло полтора месяца назад, было, наверно, одним из многих кошмаров Казуторы — отец вернулся из своей полугодовой командировки в Америке, и всё вскрылось. Он тогда не знал о его приезде, просто гулял с Баджи по городу, предварительно вмазав какими-то уродам. У него на пыльных, некогда белых кедах, остались даже капли чужой крови. Отец его в тот день буквально за шкирку выцепил, пыша гневом, но не смея криками разводить скандал на улице. Казутора только взглядом попросил Кейске не вмешиваться и не вырывался из хватки мужчины, отправившись с ним домой, прекрасно зная, что его там ждёт разбор полётов. С тех пор Баджи стал врагом номер один для его родителей, ведь по их мнениям, именно он испортил Казутору и его приличный внешний вид с поведением.       Самого Казутору на две недели посадили на домашний арест, но он не смог долго буйствовать, снова запертый в душивших его четырёх стенах с двумя взрослыми, именовавшими себя его родителями. Пришлось сменить тактику, и быть лучшим сыном месяца, который крайне раскаивается за своё прошлое поведение. Однако доверие родителей было ещё не настолько устойчивым, чтобы отпускать его за пределы многоэтажки, кроме как в школу, поэтому охранника у входа отец просил сообщить ему, если Казутора выйдет из здания куда-то кроме.       Казутору ломало: он к тому времени почти месяц не виделся с Баджи и ему срочно надо было что-то с этим сделать. Нужен был друг, идеальный и приличный по мнению родителей, к которому можно было ходить в гости, но на самом деле видеться с Кейске. И тут подвернулся Хиторо — тихий мальчик-отличник из его класса, у которого были богатые, слишком занятые сами собой родители, и жил он на первом этаже, в том же доме, что и Казутора. Идеальное сочетание. Хитору был очень застенчив, без друзей и характера и поначалу слегка опасался Ханемию, но после повёлся на дружелюбие, и Казутора напросился к нему на ночёвку. Родители были рады, что у него наконец-то появились приличные друзья, которые не утянут Казутору вниз, и разрешили.       Стук в дверь, тихие шаги и снова Хиторо, который говорит, что родители ушли к друзьям недавно и вернуться только под утро. Проводит его в свою комнату и выжидающе смотрит. Хиторо не тупой — он хоть и поддался на любезности, но догадывался, что Казуторе что-то надо. Благо он охотно пошёл на сделку: родители Хиторо и он сам говорят, что Казутора у них ночует, пока тот на самом деле ночью, пока все спят, вылезет из окна на улицу, чтобы охранник на входе не запалил.       Казутора достаёт запиханный под футболку, чуть помятый порножурнал и отдаёт его Хиторо, который сам покупать подобное трусит. Пожалуй, это единственное, что родители не конфисковали у него. Отец, когда нашёл стопку журналов для взрослых под кроватью, немного покривился, но не стал выкидывать. Видимо посчитал, что для парня в его возрасте это нормально, и гораздо лучше лисать глянцевые страницы с голыми женщинами, чем иметь «неразборчивые половые связи со всеми подряд», как говорил его отец. К тому же это подтверждало, что его сын не педик, и хотя бы в этом мужчина может быть спокоен. Ведь это такой позор для приличной семьи — сын-гей.       Казутора дожидается двенадцати ночи: его родители теперь точно спят и можно действовать. Сонный Хиторо открывает окно, и Казутора мягко спрыгивает в этих своих чистеньких кедах на асфальт под окном — тут недалеко, всего лишь первый этаж, а решёток на окнах нет, потому что район элитный и охранаемый, соответственно преступность нулевая, так что всё просто. Он спускается вниз по улице, оказываясь в центре города, в самой его бурлящей ночной жизни. Курить до сих пор охото, и всё тело выламывает, но Казутора прекрасно понимает, что в этом месте ему сигареты не продадут, надо искать более бедные районы, где всем плевать на твой возраст.       Он садится на последнюю электричку в вагон, где кроме него сидит низкий на ходу засыпающий мужчина и ещё один неотёсанный парень. За стеклом в темноте вспыхивают огни фонарей, окон, свет от фар машин и чьи-то жизни. Казутора мерно покачивается на обшарпанном сиденье, чувствуя как сердце с приближением бьётся тянуще сладко-быстро, живот вяжет от томления. Телефон у него отобрали ещё тогда, когда всё вскрылось, и купили новую симку, чтобы никто из его «дурных дружков» больше не смел названивать. Баджи, наверняка, переживал все эти полтора месяца, наверняка, названивал ни по разу и писал сообщения, но сделать ничего не мог. Казутора тихо хихикает, улыбаясь: Кейске должно быть приятно удивится, увидев его.       Он сходит на предпоследней остановке, на окраине Токио в мирном спальном районе, который уже затих, убаюканный стрекотом цикад и полулетней прохладой. Казутора покупает в первом попавшемся киоске у сонной продавщицы самые дешёвые сигареты и зажигалку, пропуская её мутные подозрительные взгляды на себе. Отойдя на пару шагов, закуривает и пропадает в темноте дворов, где перегорели парочку фонарей ещё прошлой весной.       Минут за пятнадцать добирается до дома Баджи, а время близится к часу ночи. Окурок уже от третьей сигареты выкидывает в урну у подъезда и поднимает взгляд к балкону на пятом этаже. Этот балкон он узнает один из многих.       Казутора взбирается по ржавой, старой пожарной лестнице с волнительно бьющимся сердцем и непонятной улыбкой, перелазит на некрытый балкон, ведущий в комнату Баджи и скребётся в окно сначала едва-едва. Задерживает дыхание, ждёт. Тишина. Ничего не происходит. Стучится ещё громче и ещё. На улице и в комнате темно и через окно толком ничего не видно. Начинает нервничать — неужели Баджи нет дома, или он попросту не хочет его видеть? Может он один изнывал от тоски эти полтора месяца по их общению? Может…       Мысли путаются лихорадочной паутинкой на ветру, когда дверь балкона резко распахивается и крепким кулаком ему прилетает в нос. Казутора ошалело отшатывается назад, упираясь поясницей в перила и хватаясь за разбитый нос, из которого горячими струями текла кровь. Он поднимает взгляд, видя перед собой удивлённого Баджи в футболке и пижамных тканевых шортах до колен. В глазах его загорается огонёк узнавания.       — Какого хрена?.. Тора, — он выдыхает резко, делая шаг в нему и крепко прижимая к себе. Казутору обдаём теплым, родным, уютным запахом Кейске, и от этого окончательно сносит крышу. Он задыхается, находит взглядом расширенные зрачки Баджи, хватается своими холодными пальцами за его скулы и резко притягивает к себе, целуя настойчиво, глубоко, жадно, не совсем понимая что творит. Однако его не отталкивают, не называют мерзким.       Баджи зарывается в его волосы пальцами почти так же, как мать Казуторы несколькими часами ранее, но эти движения пропитаны мягкостью, теплом, нежностью настолько, что движение не вызывает отвращения и настороженности, Казутора не ожидает, что в любую секунду его могут резко, грубо потянуть за волосы, чтобы причинить боль.       Это убаюкивает нервы.       Они отстраняются, и Казутора делает большие, испуганные глаза, когда осознаёт наконец, что сделал. Хочет отступить на шаг, оттолкнуть, убежать и спрятаться, но он уже упирается поясницей в перила и бежать больше некуда от своих проблем и последствий собственных действий.       Кейске склоняется ниже, и Казутора прячет взгляд, горбиться, слегка втягивая голову. Баджи ласково убирает высветленную челку с чужого лба, и Казутора жмуриться, чуть морщась под этим движением, замирая и отвечая вновь, когда губы сталкиваются в ещё одном поцелуи.       Его плечи наконец расслабляются.

***

      Они сидят на балконе под утро, когда рассвет уже дрожит яркой полоской вдали за домами. Баджи, обняв его за талию и уткнувшись лицом куда-то в плечо, сонно моргает, пока Казутора наслаждается теплом чужого тела и пледа, которым Кейске почти насильно укутал его. Нежность приятно обдаёт кожу, лёгкая утренняя прохлада кусается слегка за щёки, пока Казутора сжимает в руке мобильник Баджи, набирая номер отца. Берут только со второго раза, после трёх гудков, и если раньше он бы волновался, и ладони бы были нервно-потные, то теперь лишь прикрывает глаза, расслабленно улыбаясь и прислушиваясь к мерному дыханию засыпающего Кейске.       — Алло? Кто это? — голос отца звучит хрипло и недовольно, звонок явно разбудил его сейчас, а пять часов утра.       — Алло, пап, это я.       — Казутора, что?..       — Не перебивай меня, я только хотел сказать, что можешь отдать все порножурналы Хиторо, раз они ему так нужны, потому что больше моих вещей в моей комнате кроме этих нет, — он делает акцент, на слове «моих», потому что родители ещё месяц тому назад выкинули все его вещи, и всё там теперь чужое, новое и бездушно-чистое. — И ещё, пап, мне нравятся парни, можешь сам дрочить на своих голых тёток, — и Казутора почти с ядовитой усмешкой сбрасывает вызов, блокируя в телефоне Баджи контакты отца и матери навсегда — номера каких-то чужих, незнакомых взрослых, с которыми Казутора прожил все свои пятнадцать лет и так не смог понять и узнать их. Тяжело выдыхает, и Кейске слабо шевелится на его плече, полувнятно, мягко интересуясь:       — Всё хорошо? — дыханием обжигает кожу и нежно скользит губами по шее.       Казутора прикрывает глаза, отвлекаясь на эти движения чужих губ, тая и расслабляясь. В душе у него впервые за долгое время легко и спокойно. Он поворачивает голову, легко целуя Баджи и шелестяще отвечая на выдохе:       — Да.       И ему наконец не хочется падать с крыши.