Время всё решит

      Казутора стоит шатко, неуверенно, слегка покачиваясь и ощущая почти физически, как в спину его направили револьвер. Дощатые, старые доски скрипят и так и норовят под ним сломиться, провалиться раньше времени. Казутора сглатывает, вновь переводя взгляд на собравшуюся толпу и насмешливо прищуриваясь. Пояс без сабли всё ещё ощущается отвратительно лёгким.       Забавно, что главное развлечение жителей этого захудалого портового городка сейчас чья-то смерть, а именно повешение пиратов. Ханемии думается, что он и ещё несколько полузнакомых мужчин с другого корабля в эту минуту играют роль римских гладиаторов, настолько древних, что с них сыплется труха одежды и пыль, возможно даже посмертные мысли. Вот только драться здесь ни с кем нет нужны: лишь только, когда его неожиданно схватили, в пьяном угаре Казутора пытался невнятно сопротивляться. А вообще это для него не в новинку — быть на собственной казни. Ханемию уже три раза ловили и столько же раз пытались повешать, но всегда рано или поздно приходил Баджи и спасал его почти как средневековую принцессу из лап дракона. Возможно, он уже где-то затерялся в толпе, и Казутора внимательнее оглядывает месиво невыразительных лиц.       Где же он? Или Кейске опять захотел его проучить, и почти в самый последний момент метким взмахом сабли перерубить грубую верёвку? Баджи всегда долго и страшно ругался, когда Ханемия снова попадался в руки стражей порядка. Эта брань была почти забавной.       Начинается зачтение приговора, и Казутора всё ещё беззаботно оглядывает собравшиеся лица. Перечисляют огромный список всех мыслимых и немыслимых его проступков и проступков других мужчин с петлёй на шее. Он не вслушивается, потому что потерялся и сбился ещё в начале, загибая пальцы, если какое-то обвинение сходилось с его воспоминаниями. Ханемия не совсем уверен, откуда у людей взялось столько воображения напридумывать такое количество обвинений буквально почти за всё, за всю жизнь Казуторы.       — Ханемия Казутора, хотите ли вы что-нибудь сказать в своё оправдание или выразить последнее слово? — обратились к нему, когда зачтение приговора наконец-то было окончено.       — Извините, а в чём собственно меня обвиняют, а то я спутался где-то между оскорблением королевской символики и сожжением целой деревни на западном побережье? — Казутора улыбается с таким видом, будто и вправду не понял и просит уточнения. Выражение лица его покладисто и учтиво, но лёгкий, робкий смешок проходится по толпе. Ханемия облизывает пересохшие губы, вновь сглатывая вязкую, горячую слюну: ему нужно потянуть время, ведь после приговора обязательно следует смерть, а доски под его ногами и так расшатанны ни к чёрту. Ну же Баджи, он уже усвоил урок, где же ты?       — Не так важно сколько вы успели услышать своих грехов, стоя с затянутой верёвкой на шее: не волнуйтесь, на божьем суде вам обязательно расскажут, почему вы должны гореть в аду, Ханемия Казутора, — священник, озвучивающий приговор, поморщился, видимо раздражённый наглой выходкой, превращающий деяние казни во что-то смешное. Толпа замолкла на мгновение, чувствуя безмолвный укор. — Ваши последние слова?       — Мои последние слова, — рассеянно повторил Казутора, чувствуя, что лёгкое, щекотящее волнение превратилось в тугой узел тревоги. Сердце ухало в груди гулко, и связанные руки зудели, кожа на шее неприятно до красноты натерлась грубой верёвкой. Наконец он поднял взгляд, твёрдо посмотрев на старого, толстого священника, и засмеялся легко и заразительно: — Идите к чёрту!       Лицо священника покрылось красными пятнами от гнева и он кивнул стражам порядка.       Казутора не знал, успел ли он вскрикнуть и испугаться до того, как под ногами исчезла опора и он рухнул вниз.       Казутора также уже не знал, принадлежал ли тот крик из толпы Баджи, и оборвалась ли в конце концов верёвка, затянутая на его шее.