Время всё решит

      — Бля, какая уебанская причёска, — Рюсей приствистнул, взяв с тумбы фотографию. Она была потёртая, в некоторых местах смятая до ужаса, так что складывалось ощущение, будто эту фотку Казутора либо откопал на помойке, либо на этой самой помойке отбил у бомжа. На правом нижнем уголке даже выднелось характерное тёмное пятно от пролитого чая или кофе.       Всё это не мешало, однако, разглядеть чуть смазанные улыбающиеся лица основателей Свастонов. Сколько им здесь? Лет двеннадцать, не больше? Казутора за три года поменялся, но на фотографии его мгновенно можно было узнать по татуировке. Тут же рядышком уместился нагловатого вида Баджи. Баджи с короткой стрижкой. Рюсей поспешил поставить фотографию обратно, чтобы совсем уж не оборжаться. Неприлично вроде: он типо в гостях.       — Завались, — Казутора чувствует себя в собственной комнате уютно. Он по-хозяйски скидывает толстовку куда-то на кровать, оставаясь в белой вытянутой майке. Откуда-то из недр вещей вытаскивает на свет баночку газировки и отпивает из неё.       Рюсея всё это не очень волнует, когда он в наглую без смущения оглядывает чужую комнату: пробегается взглядом по плакатам, заостряет внимание на стерео-системе и наконец глаза расширяются при виде запылившегося где-то в углу футбольного мяча: Казутора, как оказалось, командный спорт не любил.       Он этот мяч выуживает, отряхивает от пыли и пару раз с увлечением отбивает от колена, пытаясь сохранить равновесие и не подскользнуться на валяющейся на полу одежде. Казутора на коврик с газировкой плюхается и наблюдает, медленно потягивая из баночки. Комментирует:       — Ты так любишь выёбываться, пиздец просто.       Рюсей усмехается, мягко поймав мяч ладонью и вернув его обратно в пыльный угол в одиночество. До следующего своего прихода, естественно.       — Но тебе же нравиться, — Казутора ничего не говорит, и он жалуется: — Дай я тоже глотну.       — От сердца отрываю, — Тора, сучара, усмехается так тонко и протягивает банку, их пальцы соприкасаются. Рука у Ханемии просто ледяная и бледная, так что, кажется, сдох он ещё лет сто назад. У Рюсея, наоборот, кожа загорелая, пальцы тёплые. Он ощущает, что банка наверняка почти полностью пуста, но всё равно запрокидывает голову, ощущая как на язык попадает только одна приторно-сладкая капля. Какой-то ужасающе ягодный привкус. Он бы поморщился, прошипев, что это дрянь полная, но отчего-то говорит:       — Вот это я понимаю поделился с другом, — и от такой язвительности змея, вытатуированная на шее у него точно гремучая. Гремит хвостом, высовывает раздвоенный кончик языка, шипит. Баджи как-то удивился, как Рюсей дожил до своих лет с целым ебалом с таким-то острым языком. Чифую сказал, что он в каждой бочке затычка, но они могут пиздеть всё, что угодно, ему абсолютно похуй. Ему в лицо прописывали бесчисленное количества раз и целились почти всегда то в рот, то в нос. Лишь бы заткнуть. А Рюсей всё говорил и говорил, хули ему, если язык без костей? — Словно алкашкой закидываешься, а не газировку пьёшь, — Рюсей показательно ставит пустую банку на тумбу, чувствуя, как Казутора пристально наблюдает за ним. А он по другому и не умеет, только вызывающе, чтобы все взгляды точно на него одного.       Казутора сидит всё так же на полу, и что-то определённо есть в том, чтобы смотреть на кого-то такого дикого и не обузданного у своих ног. Хотя Рюсей не лучше. У него в голове чёрт сломал не только ногу, но и жизнь, у него там мышь повесилась и зарезался Ромея. Ебать, романтика. Скоро стихами точно говорить начнёт.       Рюсей опускается, толкая без силы Казутору в плечо и тот безвольно падает спиной на пол как бездушная кукла. Чем-то он и вправду их напоминает: точёные черты лица, огромные глазища, полные пиздеца, татуировка, скользящая по шее и прячущаяся частично под майкой. Рюсей падает сверху, усаживаясь ему на бёдра легко. Осторожно касается чужих скул: так даже и не скажешь, что Тору отец дома пиздит. Что его вообще кто-то пиздит. Как на собаке всё затягивается абсолютно.       — Мы одни. Тебе разве не говорили в детстве домой не приводить хуёвых людей?       Казутора не боится вообще, да и чего ему бояться, когда он человека грохнул. Да хоть ударит его Рюсей сейчас, ничего ж не случиться. Будто бы его не били до этого тысячу раз. Хуйня всё это. Тора тянет Рюсея за школьный галстук на себя:       — Нет, только просили тощих блохастых кошек и собак с помоек не таскать, но я кажется всё же не сдержался, — выдохнул почти в самое лицо, потягивая за галстук ещё сильнее и чуть придушивая уже. Если кто кого тут и убьёт, то только он. Их горячее дыхание смешивается на губах. От Торы веет химозно-ягодным, и кажется Рюсей различает почти что привкус клубники на своём языке, когда они наконец целуются. Ощущения и чувства накатывают волнами мягко, облизывая кожу, а Казутора свой язык ему в рот проталкивает, жмурится, губы у него липкие от газировки, клубничные. Как чупа-чупс облизываешь. Это горячо, тело реагирует ярко на любое трение одежды, скольжение чужих ладоней, ощупывающих сквозь рубашку. Рюсей начинает задыхаться, галстук всё ещё сжимается на шее. Тора его наконец отпускает, и он слезает с него, откатившись на спину рядом.       — Такая дрянная газировка, — Рюсей закидывает руки за голову, уставившись вверх в потолок. Они лежат вдвоём рядышком и смотрят не совсем на небо. На нормальный такой потолок, серенький с проводкой. Романтика.       Казутора ерзает и в бесконечных своих раскиданных гор вещей отыскивает где-то пачку сигарет. Щёлкает зажигалкой. Блядская хуйня с запахом лесных ягод, кто вообще её курит. Рюсей поворачивается к Торе, а тот уже смотрит на него и щурится, выдыхает дым в лицо.       Всё такое до ужаса приторное, но почему-то хочется ещё. Как наркотик. Или сахар. Что-то из них было белой смертью, но Рюсей уже не помнит точно.       У него теперь в мыслях один дым, а на губах привкус никотина с чем-то ягодным, в глазах пестрит от леопардовых крапинок на пледе. Казутора просто отвратительный: он курит самые дешманские сигареты, ведь даже бомж будет стыдливо прятать их в карманах, и пьёт мерзкую газировку, от которой подыхают диабетики. И это так тривиально и обречённо, что становится смешно.       Сато Рюсей лёжа на полу сначала тихо хихикает в кулак, а потом заливается в истеричном смехе, который звенит в воздухе и трещит, разбивается. Боже, он просто под блядским кайфом.       Казутора неебически отвратительный и мерзкий.       Рюсей замирает, утыкаясь носом в тигра на чужой шее. Тора размеренно дышит, а никотин вьётся в чужих обесцвеченных волосах. Синяки под одеждой после вчерашнего до сих пор болят. Может на нём всё и затягивается как на собаке, но внутри корёжит.       Он мерзкий, но Рюсей не может-не хочет без него. Становится не до смеха.       Может, это и есть безнадёжность.