В тихом о(mute)

Пронзительный звонок немилосердно бьёт по перепонкам, оповещая о начале шестого урока. Порядком подзаёбанные за целый день подростки нестройной гурьбой вываливаются из раздевалки в спортивный зал. Кто-то забыл форму, кто-то канючит о головной боли и просит отпустить его домой, кто-то устраивает потасовку с догонялками и щелбанами. — Построились по росту! На первый-второй рассчитайсь! — басит Антон, дуя в свисток на шее, и толпа мальчишек и девчонок принимается формировать шеренгу. По команде учителя ребята начинают бег по кругу, вливаясь в занятие, затем шагают на носках, на пятках, делают вращения руками вперёд и назад. Антон любит эту милую суету, всегда прощает детям некоторую дезорганизованность в начале урока — они ведь живые люди, а не роботы, — любит свою работу и возможность быть хоть как-то причастным к тому, чтобы старшеклассники не заржавели от многочасового сидения на пятой точке и не ослепли от залипания в гаджеты. И оттого ещё обидней, что вследствие определённых событий Антон больше не может наслаждаться такими простыми вещами, плыть по течению и ощущать себя нужной и правильной частью образовательной системы. Напротив — он нарыв на её теле, который с каждым днём всё больше наполняется гноем, и скоро либо рванёт ко всем херам, либо отравит сам себя. Если теория реинкарнации верна и у Антона действительно была прошлая жизнь, то он в ней очень знатно накосячил, поскольку в этой жизни колесо сансары, подобно барабану из «Поле чудес», выдало ему сектор «пиздец». А ведь всё было хорошо! Антон стряхнул пыль с диплома и устроился на приличную работу в хорошую школу, взял ипотеку и переехал в благополучный район, познакомился с девушкой, как нормальный, мать его, мужчина. Но улыбка фортуны вскоре обернулась злой насмешкой. Только повседневность более-менее устаканилась, вошла в привычную, стабильную, хоть и однообразную колею, как всё в одночасье пошло по пизде. Чтоб быть точнее — полетело к хуям, а если ещё точнее — к одному конкретному хую. А он ещё радовался, как придурок, когда ему доставили в расписание уроки у 10А класса — мол, денег будет побольше. О том, что счастье не в деньгах, Антон догадался сразу, как только на занятие пришёл этот пацан. Момент, когда он столкнулся взглядом с глазами цвета зимнего тумана, слегка подёрнутыми поволокой и глубокими, как Марианская впадина, стал точкой невозврата. Антон пропал, потонул, потерялся, проебал сам себя в пучине бесконечных мыслей, сводящихся теперь только к нему. Мозги из головы утекли в известном направлении, образуя полноводную спермотоксикозную реку. Раньше Антон не замечал в себе склонностей к педофилии, воспринимая детей исключительно асексуально. Школьники любили его за добрый нрав и возможность безнаказанно прогулять пару занятий, а сам он беззлобно журил их, особо не гонял и в целом относился с благосклонностью, граничащей со здоровым пофигизмом. В какой момент всё повернуло не туда? Вопрос риторический. Антону уже больше тридцати. Ему бы жениться, завести детей… Ира приятно удивилась, когда либидо её мужчины резко подскочило, многократно превосходя по уровню их букетно-конфетный период. Первое время после начала занятий в новом классе Антон её драл, как сидорову козу, ставя в коленно-локтевую и утыкая лицом в подушку. Но всё это было не то. Потом Антону стало настолько противно от несоответствия реальности потаённым фантазиям, от невозможности заменить суррогат истинным объектом вожделения, что он стал саботировать сексуальную жизнь со своей девушкой, ссылаясь то на усталость, то на занятость, то бог знает на что ещё. Та не стала долго терпеть такое безразличие и съехала от Антона, собрав свои вещички в яркий чемодан с Эйфелевой башней. Он прислушался к чувствам внутри себя и прискорбно констатировал, что с высоты именно этого сооружения ему плевать на Ирин уход. Помогая теперь уже бывшей девушке донести багаж до Убера, Антон понимал, что дело вовсе не в ней: на других женщин тоже перестало тянуть от слова «совсем». Нормальная ориентация, которую Антон собирал по крупицам попытками гетеро-секса, просмотром порно с участием знойных мулаток и уговорами самого себя оправдать мамины мечты о внуках, разлетелась, как карточный дом на ветру, без надежды на восстановление. Он получил своего личного демона-искусителя, по совместительству являющегося ангелом во плоти, орудием пыток, смыслом жизни, наградой и истязанием. Теперь Антон проклинает тот день, когда согласился взять дополнительные часы, когда устроился работать в школу и в принципе — чего уж мелочиться — когда появился на свет. Какой из него, к чёрту, педагог. Что он теперь за мужчина. В конце концов, что он за взрослый вообще, чего он добился в жизни на четвёртом десятке? Не посадил дерево, не построил дом — кредитная однушка не считается, — а вместо того, чтобы родить сына, пускает слюни на мальчишку, который ему самому в сыновья годится. Стыдно, очень стыдно. Максимум, на что он способен сейчас — это оторвать глаза от Арсения Попова… на несколько секунд, не более. Его силы воли хватает, чтобы лишь попытаться отвлечься, отвернуться, переключить внимание — например, на свои прямые обязанности, озабоченный он идиот. — Так, делимся на группы по восемь человек! У кого фамилии от А до Ж — идут на растяжку, от З до О — приседают и отжимаются, от П до Я — на канат и турник. Работаем! — хлопает в ладоши Антон. Время без созерцания мальчишки, хоть и составляет секунды, тянется долго и мучительно, словно тугая резинка рогатки; а долгожданное возвращение внимания на предмет обожания с оттяжкой прилетает по лбу. И вроде бы ничего принципиально нового не могло произойти за это время, но Антону кажется, что он упустил что-то неуловимо важное: эмоции на лице Арсения, оттенки его настроения, грациозные движения гибкого и изящного тела. Попов прекрасно сложен и очень развит физически. Он мог бы вообще не посещать Антоновы уроки без ущерба для своей формы, но нет — прилежно ходит. Хоть бы разок пропустил, ага, хуй там плавал. Старается, лезет из кожи вон, чтобы быть самым лучшим — как будто он уже им не является. Смешно же, право. А Антон… Антон ненавидит себя за это — и за многое другое тоже, — но он цепляется к пацану по поводу и без. Он очень строг к Арсению, если можно назвать строгостью жалкое блеянье моментально садящимся голосом, которым он пытается делать замечания своему любимому ученику. Так надо, чтобы никто не догадался, что к нему чувствует учитель физкультуры. Что он вообще к нему что-то чувствует! Этого ни в коем случае нельзя допустить. Иначе одному богу известно, к чему это может привести, и позорное увольнение с волчьим билетом — ещё меньшее из зол. Не загреметь бы в тюрьму со всеми вытекающими для таких как он последствиями. Хотя по-настоящему пугает Антона не это: всё же одних фантазий маловато для посадки за решётку. Больше всего он страшится наказания от собственной совести, которая уже давно заботливо приготовила ему персональную вип-ложу в аду. — Антон Андреевич, а подсадите меня на турник! — выдёргивает его из самокопаний чья-то реплика. Антон надеется — нет, он хотел бы надеяться, что эта просьба была озвучена кем-то другим, да кем угодно, блять, кроме. Но он не может даже позволить себе роскошь обмануться: этот голос он узнал бы из тысячи. Голос негромкий, словно его обладатель уверен, что будет и так услышан; слегка капризный, с нотками смущения и едва уловимого неловкого… флирта? Хотя, возможно, Антон окончательно ёбнулся и видит заигрывания там, где их нет и в помине. Просто немного странно — и это понимает даже он остатками своего вытекающего через член серого вещества — Арсений ведь объективно не самый низкий ученик в классе, наоборот — один из высоких. При этом — он не может дотянуться до перекладины?.. Но Антон отгоняет эти бьющиеся в припадке мысли, а также запихивает поглубже в жопу инстинкт самосохранения и покорно топает куда позвали, стараясь не думать о том, сколько взглядов сейчас обращено ему в спину. К счастью, дети вроде заняты каждый своими делами: кто-то прыгает через козла, кто-то качает пресс, кто-то разминает мышцы. Хорошо, что он успел разделить их на группы и каждой дать задание. Организовал учебный процесс, так сказать. Ещё бы самого себя организовать, но тут без шансов. Слава богам, что Арсений не знает, какой поистине неограниченной властью он обладает над Антоном! Случись тому попросить, Антон не отказал бы ему ни в чём. С тех пор, как он стал видеть пацана три раза в неделю, в жизни Антона появилась одна отдушина: представлять по вечерам, как он ублажает Арсения, исполняя все его мыслимые и немыслимые просьбы. Хотя какие там просьбы — мальчишке и не пришлось бы ни о чём просить. Антон и сам готов буквально умолять Арсения, стоя на коленях, позволить доставить тому удовольствие. О, Антон умеет это делать. У него для этого есть всё: длинные пальцы, ласковые губы, ловкий и проворный язык, а главное — огромное желание и не менее внушительных размеров… ну нет, здесь это точно ни при чём. Он ни о чём таком не помышляет. Он хочет всего лишь медленно, сантиметр за сантиметром покрыть поцелуями — лёгкими, как крылья бабочки — каждую клеточку юного тела. Пройтись губами по изгибам шеи, припасть к ключицам, обводя их языком. Зарыться в плоский, почти впалый живот, вдыхая сумасшедший запах, нырнуть кончиком языка в пупок, не переставая водить руками по плечам и бокам. Он хочет почувствовать, как мелко подрагивают мышцы Арсения под умелыми ласками. Он знает, что к тому моменту мальчишка был бы уже возбуждён, но Антон не торопился бы трогать его член. Это на сладкое, на самый изысканный в мире десерт. Головка уже покраснела, из щелки сочится смазка, Антон захлёбывается от этого зрелища слюной. Он хочет заглотить на всю длину, до горла, чтоб крупный, хотя ещё не сформировавшийся до конца орган Арсения распирал ему щёку, утыкался в нёбо, давил на глотку. До хрипоты. До выступивших слёз. До боли. Так ему и надо, ебучему извращенцу, посмевшему видеть героем своих грязных мечтаний несовершеннолетнего. Антон хочет хоть как-то наказать себя за непотребные фантазии, которые он испытывает по отношению к ребёнку. Невинному ребёнку с блядским взглядом. Однако он отвлёкся. Итак, когда Арсению было бы уже невтерпёж, когда тот изнемогал бы от желания ощутить на своей плоти горячие губы, Антон продолжил бы томить его и бережно перевернул на живот. Огладил шею, спину, плечи, спустился к упругим половинкам и, лишь дождавшись нетерпеливых хныков, начал медленно их разводить, не переставая изучать пальцами поверхность гладкой кожи. Раздвинув ягодицы, он бы сначала скользнул носом от выпирающего копчика до поджавшихся яичек. Арсению было бы щекотно, прозвучал бы сдавленный смешок. Подожди, мой сладкий, сейчас тебе будет не до смеха. Антон подключит свой главный инструмент — язык. Пройдётся мелкими мазками по поверхности, не обделяя вниманием ни единую складочку. Оближет широко сверху донизу, покружит на 360 по часовой стрелке и против часовой и в самый неожиданный момент просунет язык внутрь, туго ввинчивая, прокладывая себе дорогу, раздвигая неподатливые стенки упругими, настойчивыми толчками. У Антона, конечно, длинный язык, но недостаточно длинный, чтобы достать до самой сладенькой точки. Но здесь ему поможет палец — пальцами природа тоже не обделила. (Она его в целом не обошла вниманием: высокий, вроде не страшила, руки-ноги на месте… ну разве что умом обидела.) Вылизав Арсения как следует, дождавшись его уже не скрываемых стонов, Антон бы подключил палец, щедро смазав покрасневший от возбуждения и блестящий от слюны вход смазкой. Он снял бы предварительно все кольца, не смея причинить Арсению ни нотки дискомфорта или, упаси господи, боли. А может — Антон не имеет права об этом даже мечтать, но вдруг? — Арсений бы сам захотел снять украшения, подключив к процессу собственный манящий и соблазнительный рот. Антон никогда бы не помыслил о минете от ребёнка, он не настолько урод. Но даже представлять, как тот по очереди посасывает пальцы, как они исчезают у него во рту, как обманчиво невинные розовые губы обхватывают фаланги и медленно, блядушно стягивают металл — это уже за гранями добра и зла. От одной этой картинки Антон мог бы кончить. Да что там — ну кому он врёт — он и кончал, кончал уже не раз. Чёртов онанист. Но напряжение как-то надо сбрасывать: либидо Антона по ощущениям вернулось к подростковому периоду, а иных вариантов хоть ненадолго пригасить бушущий внутри пожар не наблюдается. Не то чтобы он этим себя оправдывает, но так неистово хотелось трахаться только лет в шестнадцать — наверное, именно столько сейчас Арсению. А может, и того меньше. Мысль о том, что мальчишке может не быть и шестнадцати лет, иррационально пугает Антона до усрачки. Он думает её несколько дней, пытаясь отогнать от себя, но она возвращается назойливо пищащим комаром над ухом, который всё равно укусит под утро, сколько бы ты от него ни прятался ночью, заворачиваясь в одеяло с головой. Проиграв своей тёмной стороне в этой неравной битве, Антон прётся в супермаркет, покупает секретарше коробку Рафаэлло и получает удивлённый взгляд и доступ к личным делам учеников 10А. Антон не понимает, почему испытывает глупое, необъяснимое облегчение, узнав, что Арсению уже есть шестнадцать. Какая, нахуй, разница?.. Что это меняет? Ведь он ничего, абсолютно ничего не собирается делать! Естественно. Да, он больной кончелыга, но не настолько, чтобы планировать действия сексуального характера по отношению к собственному ученику. Он и за фантазии свои дурацкие готов сожрать себя заживо! Всем этим радужным во всех смыслах слова мечтам суждено так и остаться мечтами. Хотя, учитывая достигнутый Арсением возраст согласия… Так, стоп, не сметь даже думать в эту сторону! Он ёбаный учитель, а сейчас идёт чёртов урок, и Арсений Попов — ученик 10 класса, который просто попросил помочь ему выполнить никому не всравшееся упражнение на турнике. Без двойных смыслов, как обратился бы к любому другому педагогу! Мысленно надавав себе пощёчин, Антон подходит к снаряду, приближается почти вплотную к Арсению и, стараясь не заглядывать в глаза, чтоб не подвиснуть, вытягивает руки — иди сюда, мол, подсажу. Тот шагает навстречу, кисти Антона с удовольствием оплетают тонкую талию. Как охуенно и правильно ощущается тяжесть его тела на весу! У Антона сильные, накачанные руки, и стройный парень для него пушинка. А может быть, всё дело в том, что своя ноша не тянет? Звучит клишированно и банально, но Антон готов буквально носить пацана на руках. Или ощущать эти до жути приятные килограммы на своём теле. Или подхватить его под бёдра, прижимая к стене, и раствориться в ритмичных покачиваниях вперёд-назад, теряясь в жарких глубинах охуительно пленящей тесноты… Нет, нет, нет, нет!!! Футболка задирается, глазам Антона открывается полоска голой кожи. Он готов душу продать за этот момент — правда, сомнительно, что она ещё в его распоряжении. Антон поднимает взгляд вверх и ловит встречный Арсения, направленный прямо к нему — да, в душу — та всё-таки ещё при нём, и его пронзает насквозь, словно бабочку булавкой коллекционера. Страшно представить, сколько сердец Арсений пригвоздил этим взглядом. И кто такой Антон, чтобы сопротивляться ему?.. Интересно, есть ли у Арсения сексуальный опыт. Они же сейчас, блять, продвинутые — акселерация, все дела. Как бы то ни было, такого удовольствия, как Антон, ему не доставит никто. Ни одна сопливая девчонка или, не дай бог, парень — об этом думать слишком неприятно — не могли бы даже сравниться с Антоном в исступлённом, граничащим с помутнением желанием одаривать ласками его прекрасное тело. Арсений уже перехватил руками перекладину, а Антон какого-то хуя продолжает удерживать его за талию. Пах парня оказывается в опасной близости от его лица. Антон — нюхач, он может запросто учуять ингредиенты блюда, прекрасно определяет аромат духов и разбирается в сортах вина — но запах, исходящий от Арсения, его пьянит гораздо больше безо всякого алкоголя. В прохладном спортзале становится внезапно очень душно. Антон готов поклясться, что из-под коротких спортивных шорт доносится аромат возбуждения; но этого не может быть, а значит, кукуха окончательно уехала, помахав на прощание перебитым крылом. Арсений раскачивается на турнике, дёргает голыми ногами, выполняя подтягивания, и Антону символично прилетает носком кроссовка в область сердца. — Поаккуратней там, — бурчит он с напускным недовольством, потирая ушибленные рёбра. «Бьёт значит любит!» — нашёптывает Антону дьявол, сидящий на левом плече. Он поворачивается к прав (ильн)ому плечу, рассчитывая услышать опровержение, но там никого нет: ангел-хранитель, не выдержав долбоебизма подопечного, уволился без выходного пособия. Ну и плевать. Единственное, что по-настоящему расстраивает Антона, это невозможность поймать ударившую его конечность и обвить ею себя, словно путами. Раньше он не замечал в себе склонностей к футфетишу (и к мазохизму тоже). Теперь же мечтает о том, как закинет стройную ногу на плечо, пройдётся дорожкой поцелуев от едва волосатой коленки, покрытой лёгким мальчишеским пушком, к тонкой лодыжке и изящной ступне. Как будет вбирать в рот, с наслаждением и пошлым причмокиванием посасывая каждый пальчик, щекотя перепонки между ними кончиком языка и тут же дуя, создавая контраст между горячей влажностью рта и прохладным воздухом. Как станет внимательно вглядываться в лицо Арсения, отслеживая малейшие намёки на недовольство, но будет видеть лишь разрумянившиеся щёки и закатывающиеся от наслаждения глаза… — Пятнадцать раз, — бормочет он сквозь зубы вместо этого. — Но почему? Другие парни десять делали, — Арсений звучит изумлённо. — Другие парни не пинали учителя кроссами, — это настолько нелепо, что даже смешно. Что ты несёшь, Шастун, возьми себя в руки! — Я ж не специально, — насупленно бормочет Арсений, — извините. — Давай, Попов, ты можешь, я же знаю, — настаивает на первоначальном требовании учитель. Да, он прекрасно знает норму подтягиваний для ребят и понимает, что накинутые сверху пять повторений собьют Арсению дыхание, увеличат частоту сердечных сокращений, заставят его вспотеть… А Антона — возненавидеть себя пуще прежнего, когда будет бурно кончать с этим образом перед глазами во время уже традиционного сеанса вечерней дрочки. Хотя, возможно, он и не дождётся вечера. Тем временем Арсений справляется с экстра-заданием и спрыгивает на пол, тяжело втягивая воздух. Щёки его раскраснелись, дыхание сбилось — всё как и предполагал Антон, грёбаный он Нострадамус. — Ну вот, а говорил, не справишься, — пытается он казаться сукой, а сам жадно впитывает взглядом детали открывшейся картины. — Я так не говорил! — горячо возражает Арсений, вспыхивая пуще прежнего. — Я сказал, что вы мне дали более трудное задание, чем остальным, а не то, что я с ним не справлюсь. Я так-то могу и двадцать раз подтянуться, если хотите. О боже, до чего он довёл ребенка! Антон машет головой, давая понять, что подвиги более не требуются, и отправляет ученика на другой снаряд: — Теперь прыжки через козла. А настоящий козёл здесь только один. Как накурившийся Антон принимает нормативы у остальных ребят. На Арсения он больше не смотрит. Ну разве что украдкой поглядывает, скашивая глаза в его сторону. Так и косоглазие заработать недолго. Урок оканчивается трелью спасительного звонка, Антон отпускает класс и бредёт к себе в подсобку. Слава богу, что это последний урок на сегодня. Слава богу, что завтра суббота. Предвкушая блаженное уединение в своей холостяцкой берлоге, Антон заполняет журнал, моет кружку, наводит порядок в небольшой комнатке и собирается домой. Только сначала нужно всё проверить и закрыть. В девчачьей раздевалке тишина и пустота, а вот со стороны мальчишечьей доносится какой-то шорох. Антон за несколько шагов преодолевает расстояние, распахивает дверь и охуевает. Арсений стоит с голым торсом посреди помещения, но это ещё полбеды — он стоит в позе раком, повернувшись к Антону задом, как избушка из русской народной сказки. — Попов! Ты не оделся до сих пор? Тот вздрагивает от неожиданности. — Ну и чего ты копаешься, как красна девица? — Антон Андреевич, я рубашку потерял! — отчаянно выпаливает Арсений. — Уже всё обыскал, ума не приложу, куда она могла деться… — Под лавкой смотрел? — спрашивает Антон, отчётливо видя, что на полу нет никакой одежды. Рубашка — это ж не малюсенький наушник, её бы сразу было видно… — Смотрел, конечно. Походу, кто-то по ошибке прихватил, — выдвигает гипотезу Арсений. — Но где тогда его рубашка? Ну, того, кто прихватил, — поясняет Антон свою мысль. Шерлок Холмс, не иначе. — В душе не… не знаю, — сетует Арсений и как-то весь сдувается, делаясь меньше ростом от расстройства. Антону становится его безумно жалко. Так хочется обнять, успокоить, поцеловать… — Может, за батарею завалилась? — предпринимает он ещё одну слабую попытку поиска. Арсений заглядывает за пыльную чугунную загогулину — Антон в этот момент не залипает на замысловатом узоре из родинок на бледной спине: ещё чего, они здесь проблему решают, а не абы что — и констатирует отсутствие вещи. — Футболка потная, а мне сейчас к репету идти, — жалостливо выдаёт Арсений. Ну вот и что с ним делать? Не отпускать же голым. Антон вздыхает, украдкой принюхивается к собственной футболке — вроде не пахнет (не он же подтягивался пятнадцать раз), так, естественный запах тела — и недолго думая снимает её через голову и протягивает ученику. — Вау, какой вы накачанный, — Арсений пробегается жадным взглядом по оголённому торсу, заставляя залиться краской, и принимает вещь. На доли секунды, не ускользнувшие, впрочем, от Антона, прижимает её к носу. Его грудь едва заметно вздымается, лицо расцветает довольной улыбкой. — Спасибо вам, Антон Андреевич, выручили! А то я бы домой заскочить не успел, — футболка с Антонова плеча смотрится на теле Арсения модным оверсайзом. — Я постираю и верну вам! — кричит мальчишка, оборачиваясь уже в дверях. Антон зажимает себе рот, чтобы не ляпнуть: «Не надо стирать!» Он не Наполеон, конечно, но комплексов побольше будет. Перспектива получить обратно футболку с запахом Тайда, а не Арсения представляется Антону упущенной возможностью от души насладиться ароматом желанного тела.

***

Вечер пятницы ничем не отличается для Антона от предыдущего и наверняка последующего вечера. Поужинав разогретыми магазинными полуфабрикатами, он не включает порно, как сделал бы любой другой холостяк (если это, конечно, не Холостяк с ТНТ), а прикрывает глаза и погружается в практически медитативное безмолвие, вызывая в памяти милый сердцу (и не только) образ. В сознании на репите бьётся мысль о том, что сегодня они делят на двоих одну футболку. Эта интимная деталь подкидывает воображению Антона новую пищу для фантазий. Невозможно не представлять, как Арсений разгуливает в этой футболке у Антона дома утром после ночи горячего секса, и кроме неё на нём не надето ничего. Голые ягодицы — округлые, мясистые, крепкие — ослепляют похлеще прожекторов, приманивая взгляд и вновь поднимая «настроение». Антон знает, о чём говорит, он видел. В памяти всплывает сцена месячной давности, когда самых подготовленных учеников отправили на городские соревнования по плаванию. Естественно, Арсений был среди них — Антону сложно представить область, в которой тот не был зе бест. Конечно, Антон пришёл за него поболеть. Официально — за всех участников из школы, но фактически Антон едва ли бы даже вспомнил другие фамилии. Разумеется, Арсений занял первое место, принеся родной школе золотую медаль и гордость за отпрыска. Эту победу при случае любил упоминать Павел Алексеевич, когда петушился на педсоветах охуенностью своей школы и невъебенным качеством образования. Антон же петушился в несколько ином смысле, вспоминая не сами соревы и даже не отточенные и выверенные движения гибкого тела в воде; у него под веками запечатлелась сцена, когда по окончании мероприятия Арсений — с красными глазами, уставший, но довольный, — пошёл смывать с себя хлорку. По воле случая (а вовсе не потому, что неотрывно следил за пацаном, как грёбаный сталкер) Антон оказался в душевой одновременно с ним. Раньше — в той жизни, когда он ещё мог распоряжаться собой и отдавать отчёт в собственных действиях, когда не зависел от Арсения, как от глотка кислорода, когда не задыхался без его присутствия на своих уроках — Антон не замечал в себе склонностей к вуайеризму. Ему было вполне достаточно видеть то, что его партнёры сами готовы были показать, и с этим не было проблем. Но тут… Короче, вы не понимаете, это другое. Не наблюдать за Арсением было невозможно. Тот стоял под горячими струями, окутанный облаком пара, доверчиво подставляя шею потокам воды и невинно разомкнув губы. Капли воды ласкали поджарое, мускулистое тело без единого грамма жира — прекрасное, идеальное. Недоступное. Нахуя, а главное — зачем Антону знать о том, в какой необычный, затейливый узор собираются родинки на белоснежной коже? Чтобы окончательно лишиться покоя и сна? Чтобы только и жить ожиданиями понедельника-среды-пятницы, по которым идут занятия в 10А? А в остальное время яростно дрочить, стирая руку до мозолей и зажимая рот другой ладонью? Антон не уверен, что это подобающее занятие для мужчины его лет. Он уже вообще ни в чём не уверен. Струя спермы, которой он выстрелил полчаса спустя в кафельную стену той же кабинки, могла бы сравниться по напору и температуре с потоками воды, которыми омывал себя Арсений, а то и поспорить. Антону казалось, что помещение сохранило запах Арсения, да что там — вся душевая пропиталась им, и для его обоняния это самый желанный аромат на свете…

***

Вопреки ожиданиям счастливого ленивого ничегонеделания, субботнее утро вероломно накатывает на Антона душевной пустотой, одиночеством и безысходностью. Стены квартиры давят, отдыхать не получается, заниматься домашними делами тоже нет никакого желания. Подобно преступнику, которого тянет на место преступления, Антон собирается и плетётся в школу, придумывая на ходу отмазки для самого себя: мол, нужно составить учебные планы, а лучше это делать в спокойной обстановке, когда никто не зудит над ухом и не дёргает по пустякам. Официально школа работает по шестидневке, но по негласному правилу расписание составляют таким образом, чтобы максимально разгрузить выходные: директор чтит личное время, потому что очень любит свою жену и детей. Антону брать бы с него пример. Знакомое здание встречает непривычной тишиной: школа замерла, словно охуевшая от того, что её наконец оставили в покое. Зайдя внутрь, Антон слышит только эхо собственных шагов. «Не лучший способ справиться с одиночеством», — горько отмечает он про себя. Хотя, положа руку на сердце, он не особо хочет кого-то видеть, а тот, кого всё-таки хочет — не только видеть — точно не придёт. Чтобы не вариться в собственных загонах, как картоха в супе, Антон решает прибегнуть к верному способу отвлечься, развеять амбре грустных мыслей и перенаправить энергию — к спорту. Физрук он, в конце концов, или жалкий ботаник? Он разминается, берёт баскетбольный мяч и начинает бросать в корзину, промахиваясь поначалу и сердясь за то, что запустил себя. Выходит, он мало тренируется, тратя время и силы на бесполезные мечты и не менее бесполезные самокопания. А мог бы уже давно сублимировать в физические упражнения — счастливей бы от этого он вряд ли стал, но уж по крайней мере не растерял бы форму. Антон ставит себе цель и добивается того, что попадает в корзину десять раз подряд. Затем, желая закрепить результат, делит себя на две команды — приятно же поиграть с достойным соперником — «Лютый» и «Трезвый», и сам себе проигрывает (при этом и выигрывает тоже). Мда, вот и раздвоение личности подъехало. Антон так увлекается, что теряется во времени. Как и всегда бывает в процессе хорошей нагрузки, мысли в голове структурируются, и верное решение появляется само собой. Антон приходит к выводу, что, как бы больно ни было, но он должен покинуть школу и найти другую работу. Да, место тёплое, начальство адекватное, коллеги золото, дети хорошие… Один даже слишком хорош, поэтому пребывание Антона в этих стенах становится поистине невыносимым. Принятое решение, пускай стократ правильное, больно бьёт под дых. Антон со злостью швыряет мяч о стену, и он херачит с такой силой, что недолго и человека убить, если тот ненароком окажется на траектории. Антон и сам чувствует себя мёртвым изнутри, а жизнь ведь только начинается, и он имеет право на счастье, он тоже хочет лю… — Вот это бросок! — раздаётся со стороны двери, и Антон чуть не обсирается от неожиданности. Он был уверен, что один здесь! Но когда он оборачивается в сторону вошедшего, он понимает, что на самом деле ему хочется обосраться вот прямо сейчас, потому что с пойманным мячом в руках и лучезарной улыбкой на лице у входа в зал стоит Арсений. — Ты… что здесь делаешь? — выдавливает из себя Антон сиплым голосом. — Вам тоже здравствуйте, Антон Андреевич. Арсений делает несколько шагов к корзине и отправляет в неё мяч с изяществом, которое не снилось Майклу Джордану. Он попадает с первого раза, как когда-то попал Антону в душу — быстро, чётко и безвозвратно. — Я пришёл футболку вернуть, — Арсений достаёт из рюкзака свёрток и протягивает Антону. — Спасибо вам большое ещё раз. Почему именно в субботу? Как ты узнал, что я здесь? Что ты забыл в школе в выходной день? — все вопросы Антона, и он не знает, с какого начать. — Да я тут отработку приносил математичке и услышал звук мяча, — читает Арсений бегущую строку из мыслей Антона, которые он, видимо, очень громко думает. Отработку? Этот отличник, умник и красавец мог что-то задолжать по математике? На лице Антона вспыхивает недоверие, но Арсений не даёт уличить себя во лжи, резко меняя тему: — Вообще-то, я ещё с вами поговорить хотел, — мнётся, снимая невидимые пылинки с охуенно узких джинсов. Антон напрягается. — О чём? Чёрт, почему голос пропадает и сразу хочется прокашляться, как при простуде? — О вашем, кхм, отношении ко мне. Ну всё, пиздец, конечная. Остановите нахуй Землю, я выйду здесь, чтоб никогда не заходить обратно. — Мне кажется, — несмело продолжает Арсений, — что вы относитесь ко мне иначе, чем к другим ребятам. Ты даже не представляешь насколько.