В тихом о(mute)

Сердце колотится в горле, в голове только: «Как он узнал, как он узнал, как он узнал?!» Вот ты и спалился, Шастун. Попрощайся с работой и с возможностью видеть пацана… Недавняя идея самому уволиться из школы стремительно марширует нахуй — сейчас такая перспектива вызывает только ужас. — С чего ты взял? — сипло, предательски упавшим голосом. — Ну так вы постоянно меня гоняете. Если я отожмусь не тридцать раз, а, скажем, двадцать восемь — вы это сразу заметите. Думаете, больше никто не филонит? Но для остальных это проходит безнаказанно, как будто вы на них и не смотрите вовсе. А стоит мне хоть на пару секунд остановиться, чтобы передохнуть — ваше всевидящее око тут как тут. Почему вы так строги ко мне, Антон Андреевич? Я вам не нравлюсь? Если б ты только знал… Вздох облегчения Антона, мог бы наполнить воздушный шар. Залезть бы в его корзину да улететь подальше от этой зашкаливающей неловкости. Но он находит в себе силы на ответ: — Наоборот, Арсений! Ты мой лучший ученик. Я должен быть строг к тебе, чтобы ты… не расхолаживался. — Правда? — лицо напротив вспыхивает счастливой улыбкой, обнажившиеся острые клычки вгрызаются прямо в сердце. Чёрт, видимо, он перегнул с похвалой. Антон ощущает себя канатоходцем без страховки: малейший отступ влево-вправо станет фатальным, и линия поведения «я просто бесстрастный учитель, более требовательный к подающему надежды ученику» полетит к ебеням вслед за профессиональной этикой, элементарной субординацией и спокойной совестью. Он добавляет, сбавив обороты: — Ну да, я просто вижу в тебе перспективы. Ты сильный парень и… — А я ещё бегаю по утрам! — добавляет Арсений с гордостью, всем видом будто бы прося: ну похвали же, похвали меня! — Это похвально, Попов, — даёт ему Антон с таким трепетом ожидаемую реакцию, которая не отражает и десятой доли его истинных чувств. Ты ж мой хороший, я бы поиграл с тобой в догонялки. И я советую тебе бежать очень быстро, чтобы я тебя не догнал. — И йогой занимаюсь, на шпагат сажусь. Не верите? — спрашивает Арсений, ошибочно принимая округлившиеся глаза Антона за проявление недоверия. — Ну так смотрите! О боже мой, только не это. Только не этот вид приглашающе разведённых в стороны длинных ног, беззащитно раскрывающих пах… — Ну куда без растяжки, Попов?! — пытается Антон предотвратить неизбежное. — Я хорошо растянут, — возражает тот, и пока Антона переёбывает от двусмысленности этой фразы, бежит к углу, в котором сложен инвентарь, выдёргивает резиновый коврик из кучи таких же, расстилает его и, медленно разводя ноги в стороны, опускается таки на поперечный шпагат. Антона разбивает ахуй, паралич и апокалипсис. Он заходится в приступе кашля, не в силах проглотить густую вязкую слюну, которой стало почему-то слишком много. Антон запрещает себе смотреть туда, но взгляд против воли примагничивается к выпирающему бугорку между ног. Он готов побожиться, что у Арсения привстал. Ну, либо его орган гораздо больше, чем Антон представлял в самых смелых мечтах. — Круто, — глухо хрипит Антон, — я вижу, что ты молодец, вставай. Арсений поднимается на ноги. — Я очень рад, что мы поговорили и всё выяснили. А то я, знаете, переживал… Но раз всё хорошо, давайте чаю попьём! — внезапно предлагает он. — Я, вот, и тортик купил. — Что? — охреневает Антон. Какого, нахуй, чаю?.. Не утруждаясь ответом, Арсений достаёт из рюкзака небольшую коробочку и смотрит на поверженного в шок Антона с такой надеждой, что тому становится неловко отказать. Ведь это просто чай, верно? Ничего крамольного. Вон, в школе же проходят чаепития, и классный руководитель всегда присутствует на таких мероприятиях. Не то чтобы один на один, конечно… — Ну, можно, в принципе, и чаю, — бормочет Антон, нервно проводя по чёлке вспотевшей ладонью. На ватных ногах он шагает в сторону своей подсобки, открывает перед гостем дверь, пытаясь игнорировать орущую в голове сирену «Аларм!», и извиняющимся тоном произносит: — Тут у меня тесновато, конечно… — Нет, что вы, очень уютно! — Арсений обводит любопытным взглядом нехитрую обстановку крохотного помещения: стол, два стула, микроволновка, мини-холодильник, шкаф, небольшой диванчик. — Мне нравится. В подтверждение своих слов о симпатии к комнатушке Арсений начинает проворно в ней хозяйничать: включает чайник, проверив предварительно, есть ли внутри вода, надрывает картон и лезет в ящик в поисках ножа — в целом ведёт себя достаточно уверенно для гостя. Антон стряхивает наваждение и принимается помогать, доставая кружки и ложки. Вот только блюдец нет. — Китайского фарфора не держу, прости, — хмыкает он, извлекая из недр шкафчика упаковку одноразовой посуды. — Да я неприхотлив, — миролюбиво сообщает Арсений. — Ведь главное не форма, а содержание, верно? Ну и хорошая компания, конечно, — подмигивает он Антону, отчего едва успевшая отхлынуть от лица краска возвращается волной девятого вала. Когда бумажные пакетики утоплены в кипятке, а угощение разделено на порции и разложено по пластиковым тарелочкам, ученик просит: — Антон Андреевич, а вы мне не разбавите чай? Слишком горячий получился, — виновато разводя руками. — У меня нет бутылированной воды, — пожимает плечами учитель. — Только если из-под крана разбавлять. — У нас же фильтр стоит, — кивает Арсений. — Вода очищена, норм будет. — Ну так и чего сидишь? Тебе напомнить, где уборная? — поднимает брови Антон. — А вы… вы не могли бы принести? Пожалуйста, — просит Арсений и поясняет, увидев удивлённый взгляд: — Я просто, походу, сустав потянул, вы правы были насчёт растяжки, — потирая пальцами ногу почему-то в районе коленки. Подколенное сухожилие, что ли, повредил? Ещё не хватало. Антон тяжело вздыхает, поднимается со стула и с обречённым «горе ты луковое» берёт пустой гранёный стакан и шагает в сторону мужского туалета. Наглость Арсения, конечно, бьёт все известные и неизвестные рекорды: мало того, что напросился на чай с учителем, так ещё и погнал его за водой, аки оленя-золотые-копытца. И как это ладно у него получается, что и причина уважительная есть, и вроде как Антону неудобно отказать ему? Нет, так-то Антон счастлив выполнить любую прихоть своего нежданного, но оттого не менее желанного гостя, но, блин, субординацию никто не отменял! Надо держать лицо. С другой стороны, он даже рад вынужденному отлучению: неловкость ситуации просто зашкаливает. Ему сидеть напротив Арсения и тяжело, и до безумия приятно, а оттого вдвойне тяжелей. Десять, от силы пятнадцать минут пролетят незаметно, Арсений допьёт чай и уйдёт, оставляя в душе зияющую пустоту. Недолгое пребывание рядом с объектом своего потаённого обожания в неформальной обстановке — это одновременно и слишком много на фоне неуместности визита, и слишком мало в сравнении с потребностью Антона прижать его к себе и никогда не отпускать. Наградой вернувшемуся с холодной водой Антону служат тёплый взгляд и благодарная улыбка. Дальнейший диалог на удивление идёт легко. Арсений оказывается прекрасным собеседником: остроумным, смешно и уместно шутит, рассказывает какие-то невероятные истории, и Антон немного расслабляется, прихлёбывая чай. Его речи безумно интересны, а сам он прекрасен, как и всегда, но на Антона вдруг накатывает такая усталость, словно он таскал на своих плечах весь мир. Конечности становятся ватными, тело обмякает, хочется привалиться к стене, что он и делает. Веки ощущаются свинцовыми. — Арс… кх-м, Арсений, тебе, наверное, пора, — выдавливает из себя Антон, превозмогая зевоту и кое-как перенося свою потяжелевшую тушу на диван. — Конечно, Антон Андреевич. Отдыхайте, — отвечает тот и идёт почему-то по направлению к нему, а не на выход из подсобки. Последнее, что видит Антон перед тем, как провалиться в темноту, — это голубые глаза напротив его лица.

***

Чувствительность возвращается постепенно: лёгкими покалываниями на кончиках пальцев, мурашками по рукам и ногам, затем оживают спина и плечи — а лучше бы они этого не делали, потому что поза не самая удобная. Рот непривычно стянут, дышать выходит только носом. Тело придавлено ощутимым весом. Попытка пошевелить руками оканчивается провалом — они связаны и зафиксированы за головой. Антона накрывает паникой. Что это за чертовщина?.. Где он? Его похитили? Он что, в плену?! И где Арсений? Когда поднимаются веки, свет бьёт по глазам, являя взору знакомый потолок — фух, он по крайней мере у себя. Сколько времени прошло с момента, как он отключился? Антон без понятия: в его подсобке, как в казино — ни окон, ни часов. Глазам возвращается возможность различать предметы, и ахуй Антона достигает своего апогея. Картина маслом максимально неожиданна, и тут одно из двух: либо он окончательно ёбнулся и словил бэдтрип; либо он сдох и попал в рай, потому что увиденное не оставляет третьего варианта. На нём верхом сидит Арсений, заботливо и виновато вглядываясь в лицо, и гладит по отросшей щетине. Прикосновения его руки приятно ощущаются на щеках и подбородке и пропадают в области рта — потому что он, блять, заклеен. Он, сука, реально заклеен, и это никакой не сон — Антон ощущает себя героем плохого боевика. Как так получилось?! Едва проснувшийся мозг отказывается соображать. В школу пробрались бандиты, вырубили и связали Антона и украли целое нихуя? А почему Арсения не тронули — вот он, сидит спокойно на Антоне в позе наездника и даже улыбается. И как так вышло, что Антон не помнит ни как они вломились в помещение, ни драки, ни-че-го! А помнит только, как они с Арсением пили чай, а потом резко захотелось спать. С ним никогда такого раньше не случалось! И почему, ради всего святого, Арсений как ни в чём не бывало восседает на его бёдрах? Не, он совершенно точно словил приход. Но, сука, от чего? От чая с вафельным тортиком?! — Очнулся, — тихо мурлычет Арсений, вглядываясь в глаза. — Ты в порядке? — задаёт он самый неуместный вопрос из возможных. Как он ожидает услышать ответ, если Антон очевидно находится в режиме mute? Он что, слепой, не видит этого? Почему сию же секунду не снимет скотч? С каких это пор он обращается к учителю на «ты»? Ещё и гладит по щеке, блять, блять, блять, блять! Что тут вообще происходит? — Прости меня, пожалуйста, — шепчет Арсений, глотая вставший в горле комок. — Я повёл себя как последний мудак. О чём это он?! — Пойми, я не мог поступить иначе. Я сейчас всё объясню. Да уж, не помешало бы. — Я знаю, что ты бы никогда ничего не предпринял, — горько начинает Арсений, — и не согласился бы, случись мне самому предложить, потому что ты не такой. Ты хороший, ты очень хороший. А я — грязный извращенец, я недостоин тебя! — Арсений машет головой, отросшая чёлка прыгает туда-сюда, не поспевая за настроением хозяина. Антон не поспевает за его речью ещё больше: для него это всё по-прежнему какой-то сюр. Ему настолько плохорошо, что он не понимает, отчего так много разномастных чувств одновременно: смешались в кучу кони, люди, футболки, баскетбольные мячи и чайные пакетики. — Поэтому мне пришлось это сделать, за что я очень сильно извиняюсь! Я просто должен был поместить нас в ситуацию, в которой у тебя не будет выбора. Потому что будь выбор, ты никогда бы не выбрал… меня, — Арсений шмыгает носом. Антон решает, что в условиях ограниченной мобильности нужно пытаться пошевелить хотя бы мозгом, и начинает сортировать происходящее на «хорошо» и «плохо». Почти как у Маяковского, только в прозе: на лирику вся эта ситуация не тянет. Он живой, сравнительно здоровый, руки-ноги целы — это хорошо. Но он связан, и рот заклеен, а голова чумная — это плохо. Зато рядом с ним Арсений, нетронутый и невредимый — это хорошо. Арсений слишком близко и ведёт себя не как нормальный ученик, а как воплотившаяся фантазия Антона — это так хорошо, что даже плохо. И он, похоже, что-то понимает о произошедшем и даже пытается объяснить — это хорошо. Жаль только, Антон нихуя из этих объяснений не понимает — это плохо. Хотя, если честно, уже немного начинает понимать — и это ещё хуже. Это — пиздец!!! Смысл арсеньевского пассажа медленно, но неотвратимо доходит до его затуманенного фенобарбиталом мозга. Момент осознания не вспыхивает лампочкой над головой, а проезжается по Антону многотонным катком. К такому его жизнь точно не готовила, а ведь ещё совсем недавно он пиздострадал о своей несчастной и невозможной любви и втайне мечтал о чуде, которое привело бы Арсения в его объятия. Бойтесь своих желаний: вселенная всё слышит. Арсению Антонов внутренний монолог неведом, он продолжает свой, лишь подтверждая правильность обрушившейся на него догадки: — Ну, потому что ты учитель, а я твой ученик, ещё и несовершеннолетний, так? Да можешь и не отвечать, я знаю, что так. Но я же вижу, как ты смотришь на меня, я не слепой! Мне же не кажется, Антон, скажи мне, богом тебя молю, я тебе нравлюсь хоть немножечко? Иначе это всё, — кивком указывает он куда-то Антону за голову, видимо, на сцепленные руки, — не имело никакого смысла. Антону (не)кстати приходит на ум отрывок из слэшного фанфика, который он читал ещё в юности: «Вы мне не нравитесь. Я вас люблю». Надо же, как странно работает мозг: он в максимально тупорылой ситуации, а вместо того, чтобы думать, как её разрулить, вспоминает девчачьи писульки. — Я как тебя увидел, ты мне понравился сразу. Я уже два месяца спать не могу и думать не могу ни о чём, кроме тебя… Ты такой мужественный, и добрый, и красивый. Ты не представляешь, господи, что я хочу, чтобы ты со мной сделал! Ты, наверное, считаешь меня малолетним извращенцем, но я докажу тебе, что я не малолетка! — горячо восклицает Арсений. Примечательно, что самопровозглашённое звание извращенца он не оспаривает. Признание Арсения такое огромное, что оно не опускается на Антона своей неотвратимой честностью, открытостью, доверием и, будем откровенны, пиздецом; а словно погружает его самого в свою пучину, в которой Антон рискует захлебнуться. — Я тоже кое-что умею, — многообещающе облизывается Арсений, опуская взгляд вниз. Антон отказывается понимать, что он имеет в виду. — Ты не подумай, я ни с кем!.. Я это, ну… на огурцах учился, — добивает тот, краснея как рак. Антон мечтает закрыть лицо руками, как обезьянка в популярном смайлике, да только вот беда — они по-прежнему связаны: новоиспечённый мистер Грей не торопится освобождать свою великовозрастную Анастейшу. Антон молит всех богов мира о том, чтобы они забрали его душу или хотя бы лишили слуха: от того, что говорит Арсений, реально хочется не то оглохнуть, не то сдохнуть. Но, видимо, Аллах, Будда, Зевс, Иисус и прочие собратья коллективно разочаровались в Антоне как в человеческой единице и лишили его права даже на последнее желание. — Я искуплю свою вину, клянусь, — финалочка. Арсений выгибает спину, как грациозная кошка. Проводит руками по плечам Антона, спускается к груди, кружит в районе сосков, задевая их пальцами. Губа его закушена, на лице смесь беспокойства с похотью. — Мне раньше не хотелось секса: некогда было, да и не с кем. А сейчас я понимаю, что просто для тебя себя берёг, — шепчет с придыханием Арсений. — Я так хочу тебя, Антон… Антон запрещает своему телу реагировать на бесхитростные мальчишечьи ласки, на эти слова, от которых внутри взрывается граната. От звука собственного имени, произнесённого так томно и вместе с тем так по-детски невинно… Тело посылает его нахуй, когда Арсений непослушными пальцами возится с тесьмой спортивных штанов, поддевает резинку и, набрав воздуха в лёгкие, как перед прыжком в бездну, стягивает их до середины бедёр. Антон в гневе, в панике, в стыде — и тем не менее, чёрт возьми, он не железный. Инстинкты срабатывают как по часам на близость парня, которого Антон хотел 24/7 два грёбаных месяца. И его член, как по команде, наливается кровью, увеличивается в размерах и вскоре предстаёт перед Арсением во всей красе. — Ого. Глаза Арсения расширяются, он сглатывает, и непонятно — либо испугался и не знает, как повернуть на попятную, либо это выражение одобрения и восторга. Самое смешное, что Антон и сам не знает, какой предпочёл бы вариант. Хочется мстительно воскликнуть: «Ну что, зассал, маньяк ты недоделанный?!» Хочется всыпать хорошего ремня за такие выходки, причём не в сексуальном плане, а в самом что ни на есть воспитательном. Хочется всё остановить, пока не поздно… Ещё ведь не поздно? С одной стороны, вроде как точка невозврата уже пройдена. Как говорится, поздно пить боржоми: трусы спущены, член стоит. С другой стороны, ещё не произошло ничего, что можно было бы назвать сексом в любом из возможных смыслов слова. Арсений даже не притро… Ой, блять, а вот теперь уже поздно. На член ложится прохладная рука, температурный контраст с горячей плотью ощущается донельзя возбуждающе. Теперь хочется только одного: расслабиться, отдаться течению вариантов и позволить дофига изобретательному пацану довести до конца свой креативный план. Представить только, как он охуенно заморочился, продумав такую многоходовку, — и всё ради него, Антона. Пиздец, конечно, он стратег. Арсений выпалил все эти горячие признания — а значит, Антону не показались ни многозначительные взгляды исподтишка, ни возбуждение, ни флирт. Ну слава богу, блять, он всё-таки не ёбнутый! Хотя, бесспорно, ёбнутый — ещё какой!!! — но он, по крайней мере, в этом больше не одинок. Антона переёбывает осознанием, что это о нём Арсений мечтал по ночам, пряча от матери мокрые простыни, это его широкую грудь он представлял прижатой к своей спине, это его изнывающий ствол он заменял непослушными пальцами у себя внутри. Арсений начинает медленно водить по члену вверх-вниз, и если раньше у Антона были сомнения по поводу наличия у него опыта, теперь их нет: тот совершенно не умеет это делать. За этим мог бы последовать вывод, что Антону не нравится, что он хотел бы прекратить эту пародию на настоящую дрочку; однако верно противоположное. Его кроет тем фактом, что он у Арсения первый во всех смыслах; что эти красивые руки с изящными, тонкими пальчиками никогда раньше не держали чужой член. Арсений с интересом смотрит на то, как из маленькой щелки выделяется капелька смазки, распределяет её по всей длине и продолжает возвратно-поступательные движения. Хотелось бы скаламбурить со словом «развратно», но нет: это по-прежнему старательные, но совершенно не опытные ласки, которые могли бы вызвать лишь улыбку, если бы не особенности положения Антона. Словно считав его мысли по лицу, Арсений прекращает стимуляцию руками и решает предъявить более серьёзный аргумент: опускается вниз, высовывает язык и осторожно пробует на вкус головку. Это не Баскин Роббинс и даже не Чистая Линия в запрещённой новым законом упаковке, но по лицу Арсения не скажешь, что он чем-то недоволен. Распробовав как следует свой импровизированный леденец, он захватывает языком всё больше площади, скользит туда-обратно, обводит кончиком вспучившиеся вены и кидает на Антона кроткие взгляды: мол, нравится? Тут сразу и не скажешь. С такими скиллами минет может продолжаться вечно, но от вида пацана, облизывающего его член, Антон одновременно и кринжует, и горит в адском пламени. Не будучи в силах ни изменить ситуацию, ни смириться с ней, Антон прикрывает глаза, оставляя Арсению самому расхлёбывать кашу, которую тот заварил. Герой-любовник идёт дальше, дорвавшись до взрослых игр, пытается насадиться глубже и, разумеется, давится и отстраняется, чтобы прокашляться. Антону приходит мысль, что Арсения надо научить это делать, провести ему мастер-класс, подать пример — и он сам поражается тому, что впервые не гонит её от себя поганой метлой. Арсений тем временем не сдаётся: — Сейчас… секунду, я сейчас всё сделаю, — и снова набрасывается на член, как изголодавшийся негритёнок на початок кукурузы. Антону хочется сказать: «Не торопись». Антону хочется направить, подсказать. Антону хочется зарыться пятернёй в чернявую макушку и оттянуть её наверх, чтобы дать Арсению возможность дышать. А тот захлёбывается эмоциями, слюнями и предъэякулятом и продолжает неловкий отсос с энтузиазмом, достойным лучшего применения. Он явно настроен довести процесс до конца — любым путём. Помучив член Антона и себя ещё какое-то время, Арсений расстраивается, что у него ничего не получается, но его грусть длится недолго. Он выпрямляется с воинственным видом, в глазах горит решимость. Антон чует недоброе. — Прости, я не умею, но я научусь, хорошо? Не переживай, я всё равно смогу доставить тебе удовольствие! Я подготовился, — подтверждает Арсений его худшие ожидания. В ход явно собираются пустить тяжёлую артиллерию. Расширившимися от ужаса глазами, как в замедленных съёмках Антон наблюдает, как Арсений расстёгивает пуговицу и молнию на своих джинсах-колготках, выпутывается из них, швыряет на пол и отправляет вслед за ними и трусы. Антон лихорадочно машет головой, мычит и мечет молнии из глаз. Арсений на него не смотрит, он сосредоточенно усаживается обратно на его бёдра, примеряясь. Ещё немного — и произойдёт непоправимое. Антон не может этого допустить. Да, он связан, обездвижен и лишён права голоса, но блять, он на такое не подписывался! Он не согласен, чтобы их первый раз произошёл вот так: в тесной подсобке, с головой, затуманенной веществами, с несовершеннолетним Арсением и в результате обмана. Пусть ради любви, а-ля ложь во спасение, но тем не менее! Он ни за что такого не допустит. Внезапно появляется решимость, злость, готовность действовать. Пусть руки связаны, но ноги-то свободны! Как вовремя Антон заметил этот факт. Он обвивает длинными конечностями торс Арсения в попытках сбросить его с себя, но жизнь вносит свои коррективы в этот отличный план, и они оба валятся на пол. Точнее, валится на пол Арсений и пол-Антона. Не то чтобы он был распилен фокусником в цирке, но, как мы помним, его личный фокусник привязал руки к ножкам стола, а нижней половине тела больше повезло. Или наоборот. По крайней мере, поясница в результате гимнастического трюка издаёт многострадальный громкий «хрусь». Старость — не радость. Ну вот. Антон уже давно пал ниже некуда, а сегодня и Арсений вслед за ним. Зато они теперь на равных. Арсений сидит на полу, потирая ушибленные локти, и обиженно смотрит на Антона. Зато в его взгляде появляется осмысленность. Пользуясь моментом, Антон пытается наладить диалог. — Ммм. — Чего? — не понимает его собеседник. — Ммм! — мычит Антон, строго глядя в глаза и передавая мимикой всё что хочет сказать. — Не хочешь?.. — не догоняет Арсений, кивая на неопадающий член. Или скорее делает вид, что не догоняет. — Мрмрм!!! — рычит Антон пуще прежнего, показывая глазами на свой рот. — Отклеить скотч? — осторожно интересуется Арсений. — Мрм. — А ты не будешь ругаться? — Мрр!!! — Хорошо, хорошо, я понял. Арсений медленно, чтобы не причинить боли, снимает ленту и замирает в ожидании приговора. Весь его вид транслирует посыл: «Не бейте, дяденька!» — и куда только делся горячий соблазнитель? Антон на пробу шевелит ртом, двигает затёкшей нижней челюстью из стороны в сторону — губы неприятно липнут, саднят, возвращающаяся кровь приносит чувство покалывания в области носогубки. — Антон… — Развяжи руки. — Я… — Я сказал, развяжи чёртовы руки! Арсений вздрагивает, испуганно кивает, тянется за ножом и разрезает скотч, которым кисти Антона были примотаны к ножкам стола. Затем пытается снять липкую ленту с обеих запястий, но Антон отвергает его помощь, справляясь с этим самостоятельно. Пока он с наслаждением крутит заржавевшими суставами, Арсений сидит ни жив ни мёртв. Следующим действием Антон поддёргивает свои штаны вместе с бельём, и несостоявшийся Казанова окончательно расстраивается. — Я тебе всё-таки не нравлюсь, да? Мне показалось? Вот я деби-и-и-л… Он чуть не плачет. — А я же ещё думал, мы с тобой, ну, то есть, с вами… Бля-я-я… Антон мотает головой: — Во-первых, замолчи. Арсений сразу же захлопывается, как будто только и ждал команды от Антона. Как будто он рад, что взрослый наконец-то взял управление ситуацией в свои руки. Как будто ему нравится… подчиняться, слушаться — ох, сколько идей подкидывает Антону эта новость! Но не сейчас, надо сначала кое-что уладить. — Во-вторых, никогда так больше не делай, — оба понимают, о чём он. Или нет. Антон так-то имеет в виду, что не стоит, на будущее, подмешивать человеку в чай барбитураты, вероломно отправив его за водой; фиксировать конечности — если это, конечно, не ролевая игра; и совершать насильственные действия сексуального характера. Ну ладно, с последним Антон перегибает, хотя… Согласия на минет он не давал. А в том, что это будущее наступит, причём не в прекрасном далёко, а уже очень скоро — он более не сомневается. Чего не скажешь об Арсении. Тот, очевидно, понимает всё по-своему. У него между бровей залегает такая глубокая складка, словно ему не 16, а 61. Вся скорбь мира опускается на его плечи, в глазах начинают поблёскивать слёзы, которые он тщетно пытается скрыть, закусывая нижнюю губу — Антон находит это милым, трогательным и сексуальным. А вот Арсений находит среди валяющихся на полу вещей свои штаны с трусами и судорожно надевает их, борясь с накатывающей истерикой. Он явно воспринимает слова Антона как отказ и отвержение его чувств. И это было бы смешно, когда бы не было так грустно — подумать только, он реально допускает мысль, что безразличен Антону, что тот может отречься от него! Какой же это бред. Ведь сколько бы Антон ни запрещал себе любить Арсения, мечтать о нём, строить безумные планы совместного времяпрепровождения, он не способен запретить этого ему. Антон держал рот на замке, а чувства в шкафу и считал это единственно правильным, лишь потому что был уверен, что это улица с односторонним движением, как бульвар Сен-Мишель в Париже. Но оказалось, что это родной и сумасшедший МКАД с бешеными потоками в обоих направлениях. Перекрывать такую магистраль — себе дороже. Антон немного мстительно и мелочно выдерживает мхатовскую паузу, позволяя Арсению повариться в этом стрёмном состоянии ещё несколько секунд. И в тот момент, когда он хватает рюкзак и уже собирается выбежать из комнаты, Антон припечатывает его ультимативным: — А в третьих… ну иди уже ко мне.

***

Если для многих людей поиск смысла жизни остаётся актуальным на протяжении всего пути, то для Антона этот вопрос закрылся в тот момент, когда он увидел своё отражение в глазах Арсения. Антон не знает, что будет дальше и как он будет справляться с этой новой, неоднозначной ситуацией. Откажется ли от часов в 10А или продолжит украдкой бросать влюблённые взгляды во время урока и ловить взаимные в ответ. Останется ли работать в этой школе, уйдёт в другую или вообще завяжет с учительской карьерой. Им с Арсением предстоит о многом поговорить и многое решить. Но он впервые за долгое время ощущает невероятную лёгкость в теле и ни с чем не сравнимое чувство спокойствия на душе. Пусть ему заготовлено место в аду после смерти, но сейчас он жив и хочет жить эту жизнь — да, пусть неидеально и неправильно; но, может, счастливо? А это ведь куда важнее. Впервые эта перспектива прорисовывается чёткими картинками. Ну а гарантий, разумеется, никто не даст: жизнь непредсказуема и этим прекрасна. В одном теперь Антон уверен твёрдо: они оба — чёртовы извращенцы. Таких больных на всей Земле ещё поискать, а он нашёл придурка под стать себе. И ни за что не упустит.