Да? Нет? Возможно?

Лёгкая дрожь пробегает по телу, как если бы Уэнсдей только что сообщили, что она стоит под прицелом убийцы. Строчка, вырванная из контекста, отдается внутри смятением. Как такое возможно? Чак Паланик — известный американский писатель ужасов. Конечно, Уэнсдей его читала, но никто об этом не знал. Интерес к современным писателям появился уже после Невермора, когда вся старая добрая классика была прочитана. Паланика можно было назвать модным, а Уэнс все модное отрицала. Нельзя было не согласиться, что его произведения гениальны, но делиться этим с кем-то означало признаться в несоблюдении собственных принципов. Откладывая записку на прикроватную тумбочку, она открывает коробку. В нетерпении разрывает тонкую бумагу сверху и ахает. Перед ней портрет. На нем она в свете синей летней ночи задумчиво смотрит вдаль в пол-оборота. На ней черное платье по фигуре с открытыми плечами. Она берет его в руки: он еще пахнет краской — совсем свежий. Вот чем занимается Торп вместо того, чтобы рисовать портрет убийцы для книги. Но злиться на него не получается. Это слишком красиво, слишком необычно. Никто из парней не дарил ей подарков — они просто не успевали, бедняги. Уэнс бросает короткий взгляд в коробку и понимает, что в ней еще что-то есть. Ставит портрет у кровати и убирает шелестящую бумагу. Черная ткань. Что это? Сердце замирает в предвкушении, она быстро тянет ткань из коробки. Платье. То самое платье, в котором она изображена на портрете. Оно из плотной атласной ткани с маленькими серебряными вставками по левой стороне. Аккуратное декольте, легкий вырез на бедре. Красиво. Элегантно. И даже в ее стиле. Чертов художник, не можешь же ты так хорошо ее понять! Она закусывает верхнюю губу в ухмылке и медленно садится на кровать. Занимательно. Мышцы лица против воли растягиваются в улыбке. Беспредел. Нельзя поощрять эти его доминантные замашки. Но и противостоять невозможно. В груди клубится легкое волнение, как предвкушение перед прыжком в холодную воду. Ужас. И совсем не в приятном ей смысле. Она поднимается на ноги и идет в душ. Он должен смыть все эти глупости. Но все происходит иначе. Она закрывает глаза, распределяя мыло по телу, и мозг на автомате подбрасывает воспоминание его страстной хватки, как только она касается бедра. Снова возвращается это скулящее чувство внизу живота. Адово пекло! С усилием открывает глаза. В лицо бьют струи воды. Нужно сделать холоднее. Нужно остудить это инородное чувство. Не должно в ней быть его, нет. Она же Уэнсдей Аддамс — человек, способный логически объяснить все реакции тела. Но прямо сейчас в ней такая смесь из нежности и похоти, что разобрать ее на воздействия конкретных гормонов не представляется возможным. Она выходит из душа, быстро сушит волосы и заматывает в тугой пучок на затылке. Майка с горлом прикрывает следы ее недавней слабости, тугая юбка-карандаш должна усмирить предательское ощущение внизу живота. На ужине ее уже ждут Аякс и Энид. Волчица предпринимает попытки разговора, но Уэнс лишь многозначительно молчит. — Кто принёс в мой номер коробку? — обращается она к Аяксу. — Ксавье, — повторяя ее строгую манеру отвечает тот. — Кто позволил ему посягать на мое личное пространство? — усиливая серьезность говорит она. Горгона довольно улыбается и отстраняется на стуле. Поправляет шапку и едва сдерживает смех. — Ее принёс я. Ксавье заезжал за пиджаком и привез коробку. Вещь мне открыл, — все еще еле сдерживая смех говорит он. — Я должна забрать у вас второй ключ от своего номера. А заодно переселить к вам этого предателя, — пытается игнорировать веселей тон друга — Что было в коробке? — несмело бросает Энид. — Да, Уэнс, что было в той коробке от Ксавье? — снова выделяет имя интонацией змееголовый. — Не твоего ума дело, чешуйчатый, — пытаясь изобразить сарказм говорит Уэнс. — И не думала, что ты тоже поддашься обаянию этого кретина. Ты же не тупоголовая девчонка, Петрополус. — Какая неумелая попытка меня обидеть, — так же саркастично парирует Аякс. — Твоя влюбленность плохо влияет на способность подбирать оскорбления. И да, я намерен помочь Ксавье, — снова выделяет имя. — Я подсыплю тебе транквилизаторы в кофе, и как только ты отключишься, отрежу с твоей тупой головы всех этих маленьких змей, — рассержено говорит Аддамс, прожигая друга взглядом. — Только попробуй. — Я уезжаю завтра утром и постараюсь не пить кофе в твоем присутствии, — довольно говорит Аякс, поглядывая на Энид. — Тебе меня не остановить, Аддамс, это тебе за бойкот моей девочки. Ты знаешь, как ее это ранит. Аддамс бросает предупредительный взгляд на друга и отворачивается к ужину. Быстро съедает его, игнорируя очередные попытки разговора от Энид и раздражающие насмешки Аякса. *** Уэнсдей стоически выдерживает второй день бойкота. Хотя одна мысль не дает ей покоя, и нужно все выяснить с Энид. Проводит утро в компании Маргарет и Рэндалла. Они обсуждают детали подготовки презентации и отсматривают несколько подходящих площадок. Затем, также вместе с Маргарет, едет на фотосессию для промоматериалов. Потом в типографию для проверки качества печати иллюстраций. Своун передала все копии рисунков, кроме портрета убийцы. Она взволнованно обещает поговорить с Ксавье о сроках, и Аддамс чувствует облегчение. Говорить с ним самой по-настоящему страшно. И совсем не в том смысле, что она привыкла. То их внезапное сближение, которое чуть не закончилось сексом, а потом этот чертов подарок — просто выбивают почву из-под ее ног. Она перестала контролировать свое тело, оно то и дело чувствует сладкую дрожь, как только мозг услужливо подкидывает воспоминание того вечера. И очень не вовремя. То в разговоре о книге, то во время фотосессии. Проклятье. Она возвращается в отель поздним вечером, и обнаруживает Ксавье сидящим в холле. Он сидит на диване и призывно стучит пальцами по толстой папке на коленях. Глаза задумчиво скользят по пространству помещения. Он снова в той же футболке, что и на их свидании на холме. И Уэнс невольно вспоминает, как решительно отказала ему в следующей встрече. Хочется спрятаться и пройти незамеченной в свой номер. Но Уэнсдей Аддамс не бежит от проблем. Она всегда идет напролом. Чего бы это не стоило. — Что ты здесь делаешь? — приближаясь к нему, старается максимально отстраненно говорить она, но голос мягче, чем нужно — Привет, — довольно улыбается. — Мне нужна твоя помощь с рисунком убийцы, Уэни. — Еще раз назовешь меня так и я отрежу тебе язык, — всеми силами добавляя в голос стали, говорит она. — Я думаю, он тебе еще понадобится, — подходя к ней ближе, нежно говорит он. — Мы задерживаем сроки, мисс Аддамс, помогите своему иллюстратору, — не сводя с нее довольного взгляда, в ухмылке закусывает нижнюю губу. Чертов Торп! Он, похоже, знает, на что давить. — Только ради того, что я ненавижу, когда что-то идет не по плану, — собирая всю волю в кулак, отвечает Уэнс. — Очевидно, я более ответственная, чем ты. — Да, именно поэтому ты собиралась заняться со мной сексом, не предупредив, что никогда прежде этого не делала, — вскинув бровь говорит он. — Я была пьяна, — рассержено говорит Аддамс. — И ты тоже. Мы оба не контролировали себя. Давай сделаем вид, что этого не было. — О, нет, милая, это было, — наклоняясь ближе к ней, говорит он. — И было очень горячо, поэтому я не собираюсь этого забывать. — Тем хуже для тебя, — отстраняясь, говорит Уэнс. — Потому что больше этого не повторится. И прекрати называть меня «милая», это омерзительно даже больше, чем нелепое сокращение. — Я подумаю над этим, Уэнс.дей, — делая шаг назад, довольно говорит он. — Приступим к работе? — Очевидно, ты думаешь, что мы должны подняться ко мне? — эта мысль откровенно ее пугает. — Очевидно. Мне нужен высокий стол, этот не подходит, — бросая взгляд на журнальный столик холла. Уэнс обречено выдыхает и идет к лифту. Держи себя в руках. Это важно для дела. — Очевидно, я об этом пожалею, — тихо бормочет себе под нос. — Обязательно, — бросает шепотом ей Ксавье и, обходя ее, нажимает кнопку вызова лифта. Они поднимаются на этаж, и Уэнс вспоминает, что оставила портрет стоящим у стены рядом с кроватью. Проклятье. Ее слегка прошибает пот. Что обычно говорят в таких случаях? Спасибо? Она понятия не имеет, как нужно реагировать на подарки. Она медленно открывает дверь в попытке судорожно придумать оправдание своего молчания. Но в голову совсем ничего не приходит. Она чувствует этот терпкий аромат сандала за спиной. Он совсем близко: так, что слышно его размеренное дыхание. Святые приспешники, это просто невозможно. Вещь был-таки выселен в номер Энид, и, похоже, Уэнс только что об этом пожалела. Она быстро проходит в комнату, кладет телефон и сумку на письменный стол. — Располагайся, — указывает жестом на стул. — У меня мало времени. Он медленно проходит в комнату, пристально оглядывая ее. Замечает на полу портрет и ухмыляется. Чертов рыцарь доволен своим поступком. Он идет ближе к ней и кладет на стол папку. Подходит так близко, что Уэнс приходится попятиться назад и упереться в стол. — Не так быстро, — тихо говорит он. — Я хочу кое-что попробовать. Уэнс чувствует, как сердце подскакивает к ключицам. Щеки начинают гореть. Что он хочет попробовать? Только не то, о чем она без остановки думает весь этот гребаный день. — Ты нарисуешь портрет убийцы, — спокойно говорит он чуть отстранившись и отодвигает стул. — Я его доработаю. — Я не умею рисовать, — с облегчением говорит Уэнс, понимая, что опасность миновала. — Писать ты тоже когда-то не умела, тем не менее написала книгу, — довольно говорит он. — Давай, Уэнс.дей, не тяни время, — указывает жестом на стул. Уэнсдэй садится в полном непонимании, что нужно делать. Рисование никогда не вызвало у нее интереса. Максимум, что она пробовала — это рисовать кукол с отрубленной головой, но эти рисунки можно было бы смело показывать в кабинете психолога вместо теста Роршаха. Разобрать на них что-то конкретное было просто невозможно. Он открывает перед ней папку с листами и дает карандаш. Сам усаживается на кровать за ее спиной. — Ну же, Уэнс.дей, — загадочно говорит он. — Поддайся ощущениям. Как ты чувствуешь убийцу? Не думай, просто позволь своей руке расслабиться и рисовать. — Я не знаю, что такое не думать, — недовольно говорит она, опустив карандаш на бумагу. — Я всегда думаю. И это глупая затея, — она бросает карандаш, понимая, что начинает раздражаться. Неприятно признавать, что ты чего-то не умеешь. Уэнсдей училась практически всему, что ее интересовало, и становилась почти профессионалом в любом вопросе. Но только не в рисовании. Это абсолютно бессмысленное занятие. — Давай упростим задачу, — он поднимается с кровати. — Попробуй представить, что чувствует Вайпер, когда видит его впервые. Ну же, ты ведь это писала, — он кладет ладони на ее плечи и спускается вниз к локтям. От его тёплых рук ледяная кожа начинает покрываться мурашками. Ох, как не вовремя. Ну зачем? Уэнсдей невольно сглатывает, стараясь сохранить самообладание. Его ладони спускаются к ее, и он кладет их сверху, переплетая пальцы. — Не думай, Уэнсдей, чувствуй, — шепчет он, наклонившись к ней. Она снова чувствует, как сердце подпрыгивает, и машинально поднимает голову, выпрямляясь в спине. — Я помогу тебе, — он наклоняется сильнее и мягко целует ее плечо, медлит пару секунд и продолжает легкие движения губами, поднимаясь к шее. Уэнсдей начинает терять связь с реальностью. Невольно сжимает его ладони своими и прикрывает глаза. Сладко. И совсем не хочется недовольно кривить нос, как она делает это обычно. — Нет, милая, это абсолютно неудобно, — недовольно говорит он, разрывая контакт ладоней, и выдвигает ее на стуле. — Ты слишком крохотная Она пытается сообразить, о чем идет речь, но не успевает опомниться, как он подхватывает ее за талию и усаживает на стол. — Продолжим, — в ухмылке говорит он и наклоняется. Уэнсдей начинает немного соображать, к чему идет дело, и пытается остановить его. Кладет руки на его плечи и предпринимает невнятную попытку отстраниться. Но делать этого совершенно не хочется, она даже не пытается себя обмануть. — Это для дела, милая, — говорит он и притягивает ее за талию. — Мы должны помочь тебе поймать вдохновение. Иначе книга не выйдет вовремя, ты же помнишь? Гребаный засранец, как тебе это удается? — Это твоя работа, я не должна в этом участвовать, — пытается строго говорить она, но голос дрожит. — Это моя работа, ты абсолютно права, — шепчет ей в самые губы. — И я ее сделаю. Уэнс открывает рот в надежде сказать очередную глупость, чтобы потянуть время, и это становится ее роковой ошибкой. Он жадно впивается в ее губы и сильнее прижимает за талию. Она невольно стонет в поцелуй. Снова это безумие. Он хватает ее за шею и притягивает еще ближе. Сильнее наклоняет голову и углубляет поцелуй до невозможности. Уэнсдей теряется в новом ощущении и, кажется, даже не может дышать. Судорожно втягивает воздух носом и понимает, что этого недостаточно. Он, видимо, чувствуя ее смятение, отстраняется и переходит поцелуями на шею. Багровый след почти исчез и, похоже, он намерен оставить новый. — Скажи мне, когда придет вдохновение, чтобы я остановился, — шепчет он в шею, на секунду прерывая поцелуи. — За…ткнись, — облизывая губы, выдыхает она. Он снова хватает ее за талию и рывком перебрасывает на кровать. — Ты, видимо, не в курсе, что так нельзя разговаривать с мужчинами, милая, — строго говорит он, быстро стягивая с себя футболку. — Готова об этом пожалеть? Уэнсдей громко выдыхает, наблюдая его оголенный торс. Чертовы гормоны, это заводит. Она тянет руки, чтобы прикоснуться к его плечам, но он резко отбрасывает их. Хватает ее за край топа и резко тянет вверх. Не осознавая происходящего, Уэнс слегка поднимается, чтобы помочь ему закончить запланированное. Она мягко ложится обратно на кровать, понимая, что контроль полностью потерян. Вся ее выдержка и самообладание собрали чемоданы и уже ждут поезда в никуда, где-то далеко от этой кровати. Он опускается к ней с поцелуем, и Уэнс забывает даже пожалеть о потере этих качеств, что были с ней всю жизнь. Пускай катятся, здесь слишком хорошо без них. Губы Ксавье переходят на ключицы, руки жадно сжимают ее бедра. Он сильнее раздвигает их, резко подаваясь вперед, и даже сквозь толстые джинсы Уэнсдей чувствует степень его возбуждения. Это ощущение на секунду отрезвляет, и она чувствует мелкую дрожь пробегающую по позвоночнику. Как это будет? Будет больно? Анатомические справочники описывают это как надрыв тканей, и обещают резкую покалывающую боль. Это терпимо? Вероятно, вполне, особенно после почти пережитой смерти от ножа пилигрима. Она решается. Она готова. Белье давно промокло насквозь, и тело требует большего. Ощущение внизу живота заварилось в тугое желе. Оно тянет и хочет вырваться наружу. Она опускает руки к пряжке его ремня, но он резко откидывает их и припечатывает своими ладонями к кровати. Спускается поцелуями на грудь, мягко покусывая нежную кожу сквозь кружево. — Это моя работа, — шепчет он. — Не мешай мне ее делать. Крохотный росток контроля оказывается раздавленным под катком его властности. Кто бы мог подумать, что ей это так понравится. Она расслабленно прикрывает глаза. Сворачивать поздно, назад пути нет. Она уже поддалась его напору, и оправдать это ничем невозможно. — Мы должны это снять, — он проникает рукой к ее спине. — Я должен это видеть. Она покорно прогибается в спине, позволяя ему пробраться к застежке лифчика. Ее грудь вплотную прижимается к его, и она кожей чувствует, как бешено стучит его сердце. Не сдерживает себя, смотря в его затуманенные желанием глаза, и впивается зубами в его нижнюю губу. Он коротко стонет от боли, и она окончательно теряет рассудок. Ксавье мягко кусает ее в ответ и разрывает контакт губ. — А ты упрямая девочка, — довольно говорит он и отбрасывает в сторону ее лифчик. — Посмотрим, на сколько тебя хватит. Он властно сжимает ее левую грудь и продолжает выжидающе смотреть в глаза. Уэнсдей рвано стонет от ощущения и растеряно закатывает глаза. Невозможно. Сколько еще раз он сделает что-то, что заставит ее удивиться собственной чувственности. Превосходно. Торп сдвигается ниже и с предвкушением опускается к ее оголенной груди. — Ну, не медли, — тянет Уэнс, удивляясь собственной умоляющей интонации. — Я сделаю так, — он проводит кончиком языка по затвердевшему соску, — как я этого захочу. Привыкай, милая. — Я не… — начинает она, снова раздражаясь от этого идиотского обращения. Но фразе не дано было стать законченной. Ксавье сминает левую грудь, пропуская сосок между пальцев, а правая оказывается во власти его горячего языка. Уэнсдей рефлекторно прижимается к нему промежностью и обхватывает ногами его талию. Неконтролируемый стон снова вырывается из ее рта. Казалось, выше удовольствия быть уже не может, но он превзошел себя. Нежные поцелуи сменяют страстные укусы, и она растворяется. Здоровенная ледяная глыба превращается в маленькую лужицу под напором ласк. Парень спускается поцелуями на живот, и Уэнс рвано вдыхает от каждого нового прикосновения. Дыхание сбивается, во рту пересохло, она приоткрывает губы и делает глубокий вдох. Он мягко усмехается, прикусывая косточку на бедре, и оставляет несколько поцелуев по линии живота, касаясь подбородком ткани ее джинсов. Поднимается к ней и нежно целует в губы: — На сегодня хватит, милая, — мягко говорит он, нежно смотря в ее затуманенные глаза. — Я получил достаточно вдохновения. Портрет будет готов к полуночи. — Да ты издеваешься! — растеряно бросает Уэнс охрипшим голосом. — Да, — довольно говорит он и коротко причмокивает ее губы. — Всему свое время, Уэнс.дей. Он медленно поднимается и дает ей топ. Берет свою футболку и на ходу надевает ее, подходя к столу. Уэнс быстро находит лифчик и приводит себя в порядок, пользуясь тем, что он стоит спиной. Во имя мертвых, твоя грудь только что была у него во рту! Он закрывает папку на столе и берет ее в руки. Уэнс встает с кровати и подсознательно ищет место куда бы спрятаться от этой неловкости. Он медленно оборачивается к ней и мягко ловит ее подбородок пальцами. — До следующей встречи, милая, — нежно касается ее губ своими. — И я не буду спрашивать.