Да? Нет? Возможно?

Торп извлекает из багажника блестящую бутылку виски прежде, чем направиться в типографию. — Это еще зачем? — непонимающе спрашивает Уэнс. — Доверься мне, Аддамс, — подмигивает он. — Я знаю, что делаю. Седовласый мужчина с папиросой в зубах встречает их почти со скандалом. Он матерится и всеми известными ему эпитетами сокрушается на тему умственных способностей молодых людей перед ним. Аддамс, теряя терпение, хочет бросить смертоносную угрозу старику, но Торп вступает в игру первым. Он закрывает ее спиной и, соглашаясь со своей непроходимой глупостью со слов начальника типографии, вручает ему припасенную бутылку. Старик улыбается полубеззубой улыбкой и обещает выдать первую партию книг к назначенному сроку. Показательно извиняясь, Торп оставляет на столе рисунок и быстро утаскивает Аддамс за руку из кабинета. Она вспоминает, что так и не оценила портрет, но времени на переделку уже просто нет. Плевать. Будь что будет. Преисполненный своей победой, Ксавье довольно улыбается, закрывая за Уэнсдей дверцу машины. Она чувствует некое облегчение. Работа доделана, и осталось просто ждать результата. Против собственной воли она следит за лицом художника, который внезапно обнаружил на капоте царапину и внимательно ее рассматривает, прищурив глаза. Свидание на холме, видимо, не прошло без последствий для автомобиля. Уэнс не может не признать, что он красив. Не в привычном смысле для многих. Но огромные глаза цвета туманного весеннего леса будто были созданы в компанию очерченным скулам. А вечно закусанная в ухмылке нижняя губа будто должна делать подбородок еще острее. А ямочки? Эти гребаные ямочки снова просятся, чтобы их погладили, когда он наконец поднимает голову от капота и широко улыбается ей. Спустя двадцать минут молчаливых сомнений по пути обратно, Уэнс наконец решается задать вопрос: — Как ты узнал про Паланика? — отстраненно, будто совсем не думала об этом в последнее время. — Мой первый друг в Италии — Марселло, подарил книгу на восемнадцатилетие. А что? — прищурив глаза от закатного солнца, отвечает он. — Как ты узнал, что он нравится мне? — чуть выделяет интонацией последнее слово, пытаясь дать намек на записку к подарку. Торп непонимающе хмурит брови. Если это спектакль, то вполне правдоподобно. — Я не знал. А тебе он нравится? — удивлено говорит он. — Какая…? Нет, давай сыграем в игру: говорим название любимой книги одновременно. — Я не буду в это играть, — нахмурив брови, отвечает она. Что за детский сад. — Да, брось, Уэнс! — он улыбается. — Мы успели вовремя, книга печатается! Выдохни наконец, — мягко касается ладонью ее колена. — Сначала я решу как тебе отомстить за то, что ты почти сорвал сроки, — убирая его ладонь, серьезно говорит она. — А после обязательно выдохну. — О, тебе представится случай, не переживай, — смеется — Итак, на три говоришь название. Раз, два, «Призраки». — «Призраки», — снисходительно, лишь бы отстал. — Да ну! — тянет он. — Хотя, я должен был догадаться. — Думаю, ты подыграл, — закатив глаза. Ну кто бы сомневался, что он выберет книгу про писателей. — Нет, серьезно! — он поворачивается к ней с глазами полными восторга. — Я в прямом смысле не мог уснуть, пока читал ее. Это же так жизненно, что невозможно мерзко. — Люди идут на многое, ради славы и денег, — задумчиво тянет она. — Да, абсолютно согласен, — горячо подтверждает он. — Очень боялся оказаться в их числе. До сих пор боюсь, — смеется. — «Честолюбивые замыслы?», — предположение почти стопроцентное. — «Каждый думает то, что ему подспудно навязывают другие», — задумчиво. — Конечно, — грустно улыбнувшись. — Банально, — прыскает и отворачивается в окно. — О, правда? — ухмыляется. — Давай свое! — «Все, что ты делаешь — все, что ты говоришь, как ты себя преподносишь, — в момент совершения любого действия, это действие автоматически становится правильным», — чеканит по-памяти, рассматривая архитектуру пафосного квартала. — Почему я не удивлен, Уэнс? — смеется. — Нет, на самом деле удивлен. Не думал, что он тебе нравится. Девушкам обычно сложно воспринимать подобные произведения. — Шаблонно мыслишь, Ксавье, — снисходительно. — И ты просто не знаком с традициями моей семьи. — Это здорово, когда есть традиции. У моей семьи есть одна традиция — созваниваться в день развода родителей, — смеется. — Столько лет прошло, а они, похоже, еще чувствуют свою вину. Ладно, не будем об этом, — грустно улыбается. Они подъезжают к дому Торпа, и Уэнс чувствует, как горло щекочет неудовлетворением. Они выходят из его машины, и она уже собирается направиться к своей, но огромная ладонь ловит ее за запястье. Он тянет ее к себе и берет за руки, переплетая пальцы. — Уэнс, поднимешься на кофе? — озорной взгляд зеленых глаз снова будоражит сознание. Она сжимает губы и смотрит на него с подозрением. — Обещаю, только кофе! — кладет их соединенные ладони себе на грудь. — Не хочу, чтобы ты уезжала так быстро, — его глаза теперь смотрят испытующе. — Ладно, — слегка смущаясь. — Если ты не будешь очередной раз затевать свою игру. — Нет, не буду, — довольно. — Очень хочу, но обещаю сдержаться. Они поднимаются в квартиру. Торп, как и обещал, варит кофе и вдохновенно рассказывает ей о других книгах Паланика, что встревожили его творческое сознание. Уэнс не может не отметить, что испытывала схожие эмоции, хоть мерзкими подробностями ее и не удивить. Ксавье эмоционально описывает ключевой момент в «Удушье», когда ключ в замке его квартиры поворачивается с другой стороны. Он удивлено хмурит брови и непонимающе смотрит на дверь. На пороге появляется брюнетка в коротком спортивном топе и леггинсах. При ней огромный чемодан. Она манерно встряхивает головой, отбрасывая волосы с лица. — Bella sorpresa! Котик, ты дома! — сладко говорит она. Торп меняется в лице. Расслабленные черты моментально принимают каменный вид. Глаза становятся стеклянными, и челюсть сильно сжимается. — Какого черта ты тут забыла, Николь? — грозно говорит он, медленно вставая со стула. — Котик, зачем там грубо? — строит на лице обиду. — Да еще и при посторонних. Ты не представишь нас? — заглядывает за его спину, смотря на Уэнс. — Не собираюсь, — не меняясь в лице, говорит он. — Отдай мне ключи и катись отсюда. Мы с тобой уже все обсудили. — Ксави, это ужасно грубо, — будто не замечая его прямого сообщения, говорит она. — Я — Николетта, девушка Ксавье, — делает шаг в сторону от него и улыбается Уэнс сладкой улыбкой. — Бывшая девушка, Николь, — резко перебивает он. — Не забывайся. — Да, мы немного поссорились, — отмахиваясь, говорит она. — Вы же знаете этих мужчин, они слишком категоричны, правда? — Честно говоря, мне плевать, — с каменным лицом говорит Уэнс. — Мне пора. Она быстро спрыгивает с вертящегося стула и идет к выходу. — Уэнсдей, остановись, — рассержено выпаливает он. — Николь, проваливай отсюда, — указывает на дверь, — Ксави, ну перестань, — нежно мурлычет, проходя в глубь квартиры. — Я сказал: проваливай! — голос повышается до крика. Итальянка будто оглохла. Она усаживается на диван и делает селфи. Уэнсдей, понимая, что это далеко не конец театральной сцены, решает не оставаться больше в зрительном зале. Она быстро открывает дверь и выходит. Сразу следом за ней вылетает чемодан Бруно, отправленный, судя по всему, пинком. — Уэнсдей, подожди, — кричит Торп, выбегая за ней. Она притормаживает. — Ксавье, в очередной раз скажу, что я не люблю дешевые мелодрамы, — говорит она, слегка поворачивая голову. — Я не знал, что она приедет, — растерянно говорит он. — Сочувствую, — начиная движение. — Разбирайся с этим сам. Уэнсдей уходит с тяжелым грузом на своих хрупких плечах. Всеми силами прогоняет мысли о том, что художник оказался гораздо интереснее, чем показался на первый взгляд. Его рассуждения на тему произведений, которые так ее тронули, просто невозможно было игнорировать. Он чувствовал то же, что и она. И удивительно: как такое вообще было возможно? Гребаная итальянка появилась так не вовремя и не дала ей узнать, что же он думает об одной из ее любимых сцен. А ей ведь действительно было интересно. Раздражает. Она приезжает в отель, погруженная в странные мысли. Грудь сдавило абсолютно чужеродным чувством. Это сожаление? Откуда оно взялось?

***

Аддамс самозабвенно давит тушенную брюссельскую капусту вилкой, когда слышит, как по ресторану отеля разносится звонкий стук каблуков Синклер. — Уэни, я буквально в бешенстве! — рассерженно выпаливает волчица, усаживаясь напротив. — Я давно говорила тебе, что стоит периодически показываться ветеринару, — пытается шутить, отгоняя неприятное чувство в горле. — Как ты можешь шутить сейчас? — Энид делает огромные глаза. — Ты что, не видела? Она показывает экран своего смартфона. На нем фото Николетты на том самом диване и подпись: «мой дом снова со мной». — Интересно, тупоголовые модели намерено игнорируют заглавные буквы? — вскидывая бровь, говорит Уэнс. — Какие к черту буквы? — Синклер кажется еще раздраженнее. — Ты не видишь? Пишут, что это квартира Ксавье! — Энид, не понимаю причины твоей истерики, — старается спокойно говорить Аддамс, чувствуя, как внутри что-то снова сжимается. — Это квартира Ксавье. И фото было сделано в моем присутствии. — Что? — голос волчицы становится тише, но глаза всё такие же огромные. — Ты ее видела? Они что, помирились? — Не имею представления, — судорожно выдыхает. — Я оставила их до того, как до этого могло дойти. — И он отпустил тебя? — Синклер непонимающе моргает. — Ты всерьез думаешь, что он смог бы удержать меня там? — Уэнс устало смотрит на подругу. — Уэни, мы не можем оставить это так! — недовольно восклицает. — Мы должны что-то сделать! — Мы? — Уэнс бросает приборы в тарелку. — Энид, если ты и твой змееголовый возлюбленный с чего-то решили, что мне нужны отношения с Торпом, я вас разочарую. — Ой, только не ври, — отмахивается волчица и скрещивает руки на груди. — Ты сама не своя последние дни. — Только лишь потому, что он строит из себя недотрогу, — Аддамс повторяет жест подруги и отстраняется на стуле. — Что? — Синклер хлопает ладоням о стол и наклоняется. — У вас что-то было? На какой вы сейчас базе? — заговорщически почти шепчет, играя бровями. — Я не разбираюсь в бейсболе, ты это знаешь, — отводит взгляд. — И не хочу это обсуждать. — Если у вас уже что-то было, то ты не можешь просто смотреть на это всё, — встревоженно смотрит на подругу. — Уэни, с тобой это впервые, и я понимаю, как тебе страшно. — Энид! — она начинает злиться. — Страх — мое второе имя. И к данной ситуации оно никак не применимо. — Боже мой, какая же ты упрямая! — восклицает, сотрясая руками. — Я не понимаю! Ты ему нравишься, он тебе нравится, какой смысл это отрицать? — Ты начинаешь выводить меня из себя, — рассержено шипит. — Уэни, поговори со мной, — умоляюще смотрит. — Мы же подруги. Я помогу тебе разобраться с этим. Аддамс секунду мешкает. Внутри буря неизвестных чувств, и кто, как не богиня эмоций напротив, с точностью определит их происхождение. — Ты можешь просто отстать? — всё еще сомневаясь в желании поделиться, говорит она. — Нет! — решительно рассекает ладонью воздух. — И не подумаю! — Ты напрашиваешься на новый бойкот, — стучит ногой под столом, отгоняя порыв наконец рассказать. — Да плевать я хотела на бойкот, — скрещивает руки на груди. — Я лично поеду и выдеру все наращеные лохмы с головы этой стервы! — Даже не думай вмешиваться, Синклер, — сжимает губы и гневно смотрит на подругу. — Только если ты мне все расскажешь, — хитро прищуривает глаза, понимая, что попала в яблочко. — Ладно, — Уэнс выдыхает и решается — Он мне не омерзителен. — Чтоооо? — восхищенно тянет волчица, — Ты хочешь сказать, что…? — Это все, что я хочу сказать, Энид, — растерянно прикрывает глаза, чувствуя облегчение. — Он ночевал у меня, и я сама его об этом попросила. Я испытала какое-то странное для меня чувство, как будто рядом с ним мне спокойно. — Господи! — вскрикивает волчица и прикрывает ладонью рот. — Боже мой, я буквально сейчас умру! — верещит громким шепотом. — Хватит уже причитать, — Уэнс обречено закатывает глаза. — Уэни, Уэни! — радостно восклицает. — Да неужели ты не понимаешь? Ты же влюбилась! — Что за бред ты несешь? — она растерянно смотрит на подругу. Неужели это и правда с ней произошло? — Ладно, я понимаю, что тебе сложно принять подобное, — с теплой улыбкой говорит Энид. — Но это абсолютно нормально. Боже, я так счастлива, Уэни! Волчица часто моргает и прикладывает пальцы к проступившим слезам на глазах. Аддамс смотрит на это и понимает, что она в полной заднице. Нет точного подтверждения, что она влюблена, но все явно на это указывает. Списывать на физиологию уже бессмысленно: художник без отмычки проник в ее рациональный мозг. Случилось самое страшное: она больше не думала, что он самовлюбленный идиот. Она отчетливо понимала, что ей с ним интересно. Хотелось знать, что он думает о книгах, фильмах, да хоть о глобальном потеплении. Просто хотелось слышать его. Наблюдать, как он сосредоточено хмурит брови или смущенно потирает переносицу. Как широко улыбается и весело смотрит своим туманным лесом. Адово пекло, этот лес похоже затянул ее в самую чащу, а компас она так опрометчиво забыла. — Не могу разделить твоего восторга, — обреченно говорит она. — Я не понимаю, что мне делать с этой ситуацией. — Ничего! — Синклер широко улыбается. — Просто довериться. Все произойдет само, просто не мешай этому, — она вдруг рассержено собирает брови. — Но сначала мы должны избавиться от этой итальянской занозы в заднице! — Энид, оставь ее в покое, — Аддамс отводит взгляд. Как она могла так оступиться? — Ты будешь просто спокойно сидеть и смотреть, как она уводит его у тебя из-под носа? — встревоженно верещит волчица. — А что я должна сделать? Не понимаю, — недовольно говорит она. — Хотя бы сказать ему, Уэни! — Синклер широко распахивает глаза. — Он знает, что он тебе «не омерзителен»? — делает кавычки пальцами. — Это обязательно нужно говорить? — О, святые небеса, не ты ли говорила мне, что предпочитаешь, чтобы тебе все сообщали прямо? — саркастично парирует подруга. — Как давно у тебя такая хорошая память? — она прищуривает глаза. — А как долго еще ты собираешься отнекиваться? — понимая брови, призывно спрашивает Энид. — Во имя мертвых, Синклер! — раздражается. — Зачем ты подписываешь меня на это? Я не хочу, отношения — это не для меня. Я не способна потакать прихотям какого-то глупца с замашками рыцаря. Все это заранее обречено на провал. — И пусть! — волчица ударяет ладонью по бедру. — Пусть случится провал! А вдруг нет? Вдруг ты будешь с ним счастлива? — Какое же мерзкое слово, — закатывает глаза в усталом выдохе. — Уэни, я прошу тебя, послушай меня хоть раз, — Синклер смотрит умоляюще. — Скажи ему, что он тебе нравится, и будь что будет. — Хорошо, — обреченно. — Ладно, если он снова появится, я скажу. Но это заведомо плохая идея, помяни мое слово. — Обязательно! Добавлю это в свою речь на вашей свадьбе, — прикрывает рот ладонью. — Я убью тебя, Синклер! — шипит Аддамс. — Нет, ты меня слишком любишь, — подмигивает волчица. Уэнсдей прощается с Энид, всё еще находясь в сомнениях по поводу адекватности задуманного. Сказать Торпу, что он ей нравится — это добровольно шагнуть с края пропасти. С ней уже случалось такое, когда после заката она добралась до Джерико, чтобы поцеловать Тайлера. Ничего хорошего из этого не вышло. И решаться на это снова невероятно страшно. Никто не прекрасен настолько, насколько оказывается таким у тебя в голове. Она наизусть помнила эту строку из «Удушья» Паланика. Она врезалась в память, почти как тот злополучный нож пилигрима. Она помнила, как слепо не замечала того, что Тайлер всегда оказывался в шаге от места преступления. И как презрительно смотрел, когда она была прикована цепями в склепе. Она слишком приукрасила его, поверила доброму обаятельному нормису. Они не раз обсуждали с Энид, что Тайлер не мог противостоять воле Гейтс. Он выполнял ее приказы подробно марионетке. Но одного объяснить было нельзя. Его преступления были ему неподвластны, но взгляд. То, как он смотрел на нее в участке, когда спрашивал, каково испытать поражение. Этот взгляд появился по его собственной воле, и он был уверен в своих словах. Он четко понимал, что просто ее использовал. Это осознание когда-то разбило ее маленькое черное сердце вдребезги. И она обещала себе больше никогда не идти на поводу у эмоций. Да, отношения, может, и возможны, она полностью принимала физиологические потребности тела. Но чувства — никогда. И кто бы мог подумать, что те самые проклятые чувства у нее может вызвать какой-то самовлюбленный идиот? Да, Торп определенно провоцирует нехилую волну возбуждения, опыт у него в этом точно есть. Но и то, как рядом с ним становится тепло и спокойно, отрицать было невозможно.

***

Наступили три долгих дня тишины. Ксавье не приезжал и не писал смс. Его будто никогда не было. Но в голове Аддамс он не отлучался даже на обеденный перерыв. Мысль о его бездействии не давала ей покоя. Почему он молчит? Масло в огонь подливал постоянный встревоженный треп Энид о новых фото на странице Николетты и провокационных заголовках светских хроник о воссоединении пары. Синклер то и дело тыкала Аддамс носом в экран: вот две утренние чашки кофе, вот закат из окна квартиры Торпа, вот довольные потягушки Николетты в кровати. Все это самым прямым текстом указывало на то, что они помирились. Во имя популярности или по причине вновь вспыхнувших чувств — неизвестно. И разбираться с этим не было никакого желания. Но тишина разрушала. Он мог хотя бы что-то сказать. Окончательно приняв провал еще толком и не начавшихся отношений, Уэнсдей просыпается утром четвертого дня. Хватит. Пора выселять этого художника прочь из ее головы. Все было здорово, и хорошо, что они не дошли до главного. Он не последний мужчина в этом мире, способный удовлетворить физиологические потребности молодой женщины. Обещанный Аяксом недоумок тоже может вполне сгодиться. Она лениво выходит из душа, промакивая волосы полотенцем, когда слышит легкий стук в дверь. Ключ Энид она так и не вернула. Волчица, видимо, не может дождаться времени совместного завтрака, поэтому принесла очередные бессмысленные новости. Аддамс дергает ручку двери и, отворачиваясь, уходит к письменном столу. — Ты рано, что снова случилось? — говорит она, закручивая волосы в небрежный пучок. — Я хотел приехать еще ночью. Тихий низкий голос прокатывается мурашками по спине. За долю секунды внутри замешивается коктейль из литра эмоций с явным преобладанием паники и восторга. Она оборачивается, стараясь держать невозмутимое лицо. — Ты заехал по дороге на интервью о счастливом воссоединении? — снисходительно говорит она, вскинув бровь. — Что? Каком еще воссоединении? — он непонимающе хмурит брови. — Твоя итальянская подружка засыпала своих подписчиков публикациями из твоей квартиры, — старается отстраненно говорить она. — Она живет там одна. Я собрал вещи и уехал в тот же день, — в ухмылке говорит он. — Не могу не отметить, как в очередной раз мне льстит твоя ревность. — Какое нелепое умозаключение, — прыскает она. — И как опрометчиво было оставить свою бывшую в собственной квартире. — Это квартира отца. Пусть сам с ней разбирается, — отмахивается он. — Я пришел не за этим. Уэнсдей чуть дергает бровью в удивлении. Что могло привести его сюда в восемь утра? — Ты, вероятно, возвращаешься обратно в Италию? — сводя лопатки от нарастающего смущения, говорит она. — Свяжись с Маргарет, она закроет вопрос по твоему гонорару. — Уэнс, пожалуйста, помолчи минуту, — прикрывает глаза и выставляет руки перед собой. — Я и так сейчас сгорю от стыда. — Ты и стыд? Это что-то новое, — она скрещивает руки на груди и делает максимально надменное лицо. Снова какая-то мелодрама, святые приспешники. — Я уже пожалел об этом, проклятье, — бормочет себе под нос Торп. Он медленно идет к ней. Уэнсдей помнит, чем это закончилось в прошлый раз, и снова пятится спиной к столу. Хотя могла бы отойти к кровати, но врать себе, что повторения не хочется, в данной ситуации, прямо скажем, глупо. Он мягко касается ее талии и усаживает на стол. Туманный лес смотрит на нее в полной растерянности. — Уэнс, пожалуйста, — тихо говорит он. — Просто дай мне минуту тишины. Никаких комментариев. Я выскажусь и уйду. Договорились? Она и хотела бы сказать что-то язвительное, но то, как он близко, заставляет лишь нервно сглотнуть. Сердце снова взволнованно пытается пробраться сквозь ребра наружу, и дыхание то и дело захватывает. Она находит в себе силы лишь коротко кивнуть и отвести глаза. — Господи, блять, — смеется он. — Я чувствую себя как в старшей школе. Идиот, — смущенно потирает переносицу. — Так, ладно, Уэнсдей. Я скажу, — он решительно выдыхает. Уэнсдей начинает понимать, к чему он клонит, и к горлу подступает отчетливое чувство тошноты. Она делает глубокий вдох и снова нервно сглатывает. — Ты мне нравишься, Уэнсдей, — сдерживая смех, говорит он. — Да черт! — смеется. — Ладно, я влюбился, Уэнсдей! Я как полный идиот в тебя влюбился! — прикрывает лицо ладонью. — Боже, я ведь действительно выгляжу как полный идиот, — бормочет в ладонь. — Ксавье, — несмело начинает она. — Подожди, минута еще не прошла, — перебивает он и фокусирует на ней сосредоточенный взгляд. — Я понимаю, что ты не знаешь, что такое отношения. Но я хочу, чтобы мы были вместе, — откашливается. — Итак, Уэнсдей… Как твое второе имя? — хмурит брови. — Фрайдей. — Мило, — усмехается. — Итак, Уэнсдей Фрайдей Аддамс, я предлагаю тебе стать моей девушкой, — закусывает губу в ухмылке. — Да? Нет? Возможно?