Да? Нет? Возможно?

Утреннее солнце апрельского Рима приятно согревает. Восход сегодня необычайно красив. И им любуется сейчас кто угодно, но не эти двое. — Милая, ну какого черта ты такая упрямая! Я же предлагал тебе поехать еще ночью. Сильные руки несут Уэнсдей Аддамс Торп к здоровенному Фольсвагену. Самая уродливая машина из возможных — по мнению женщины, сейчас кривящейся от боли в схватках. И самая подходящая для семьи с ребенком — по мнению мужчины, сумевшего открыть автомобиль, не опуская жену на ноги. — Раскрытие может длиться до 12 часов, — старается говорить твердо, собирая всю волю в кулак. — Ты хотел, чтобы я провела их в тошнотворно белой палате? Ты же знаешь, как я это ненавижу. Он усаживает ее на пассажирское кресло, и она по-привычке тянется к рычагу для поднятия угла сиденья. — Руки, — строго говорит он и опускает кресло в полулежачее положение. Уэнсдей не спорит — сил на это нет. Да и кого мы обманываем, поясницу так выкручивает, что она готова отключиться на месте. Восьми с половиной фунтовый ребенок от великана за рулем рвется на свободу, заставляя ее тазовые кости расходиться с нестерпимой болью. Адово пекло, она любит пытки, но эта, похоже, самая жуткая. — Малыш, не торопись, — нежно говорит Ксавье и гладит ее огромный живот. — Позволь папе привезти тебя в более подходящее место для встречи. Малыш? Да ее живот способен снести старое здание получше любого демолятора. Зачем только она согласилась подвергнуть свой столь скромных размеров организм вынашиванию ребенка от этого титана в человеческом обличии? Ах, да. Спустя три года после первой встречи. — Если однажды ты согласишься родить мне такого же упрямого вороненка, я буду самым счастливым человеком на свете. Спокойно сказал Ксавье, когда она в истерике разворачивала тест на беременность. Ей двадцать два, она только издала вторую книгу. Она пьет таблетки, и беременности просто быть не может. Но задержка в десять дней туманит сознание. Тест отрицательный. Слава Сатане! Торп ничего не сказал. Лишь настольгически грустно улыбнулся. Она ненавидит это. Его широкая довольная улыбка — это ее солнце в этом мире. Она дарит невероятное тепло, но сжигает, как этот мерзкий раскаленный шар посреди Вселенной. Они так и не поговорили, что в ее планы не входит рождение ребенка. Не было повода. Все так стремительно развивалось, и было настолько хорошо, что она и не думала начинать этот разговор. А теперь, когда он сказал, что однажды хотел бы стать отцом, повод вроде как представился. Но она не может решиться на то, чтобы сказать: «Я никогда не заведу семью и не стану домохозяйкой» В тот день в ее рациональном мозгу засел один из опаснейших вирусов — сомнение. Она больше не была так абсолютно уверена в том, что действительно не хочет становиться матерью. Этот вирус прогрессировал, пока не уничтожил окончательно мысль о том, что дети никогда не входили в ее планы. И вот сегодня, спустя семь лет с момента первой встречи, Ксавье Торп везет на роды свою жену Уэнсдей Торп. А как так вышло, кстати? Ах, да. Спустя пять лет после первой встречи. Свадьба Петрополусов — это как взрыв на конфетной фабрике. Огромные декорации из разноцветных кругов в сочетании с яркими композициями цветов, название которых могла выговорить только Энид. Гости яркие, под стать торжеству. Только Уэнсдей, не изменяя своему стилю, пришла сюда в черном платье. Толпа веселится и поздравляет молодых на берегу озера в огромном арендованном особняке. Летнее солнце отражается от воды и беспощадно слепит. Уэнсдей прищуривается, сидя за столом. Они ее друзья, проигнорировать приглашение было нельзя. Святая Геката, когда же это закончится! — Милая, что с лицом? — нежно говорит Ксавье, усаживаясь рядом. Долговязый, в желтой рубашке согласно дресс-коду мероприятия, медленно потягивает виски из стакана. Рукава закатаны до локтей, верхние пуговицы расстегнуты. Распущенные волосы перебирает легкий ветер с озера. — У меня аллергия на цвет, ты же знаешь, — закатив глаза, Уэнс тянется к бокалу с вином. — Разве огромное белое пятно в виде Энид не помогает с ней справиться? — усмехаясь, кивает на невесту. — Только оно и заставляет меня продолжать здесь сидеть, — бормочет, отпивая вино. — Ты никогда не думала сменить фамилию? — задумчиво говорит он, всматриваясь вдаль. Уэнс давится вином, почти выплевывая его: — Моя фамилия написана на трех моих книгах, — серьезно говорит она. — Сменить ее — равноценно самоубийству автора, — до нее вдруг доходит его намек. — Ты на что намекаешь? Ксавье наклоняется к ней и, едва касаясь, нежно целует, не прекращая улыбаться. — Идем, я кое-что тебе покажу, — он встает из-за стола и тянет ее за руку. Они идут в сторону огромной сцены, на которой какая-то малоизвестная кавер-группа играет очередную тошнотворно сладкую песню. — Ты же знаешь, что я не танцую, — Уэнс хмурится: приближение к источнику громкой музыки неприятно. — Тебе и не придется, — улыбается Ксавье. — Постой тут секунду. Ксавье поднимается на сцену и музыка останавливается. Уэнсдей растерянно хлопает глазами. Нет, не может быть этого! — Всем привет, я — Ксавье, — весело начинает говорить Торп в микрофон. — Да кто тебя тут не знает! — кричит откуда-то издалека подвыпивший Кент. Ксавье салютует пальцами от виска в сторону Кента и продолжает: — Я хочу еще раз поздравить своих друзей — Энид и Аякса — с днем их свадьбы. Ребята, вы знаете, как я за вас рад, — он закусывает губу и переводит взгляд на Уэнсдей. — Пять лет назад именно вы помогли мне встретить любовь моей жизни. Вернее, свел нас, конечно, случай, — он усмехается. — Но Аякс, друг, именно благодаря тебе я понял, что хочу быть рядом с ней всегда. Энид, тебе отдельная благодарность за то, что ты тогда привела меня в ее номер. Толпа гостей начинает довольно посмеиваться и посвистывать. Уэнсдей чувствует внимание к себе и ежится. Она ведь уже понимает, к чему это идет. Зачем же он так оттягивает. — Уэнсдей Аддамс, я люблю тебя, — голос слегка дрожит. — Люблю вот уже пять лет и хочу продолжать это делать до конца своих дней. По утрам я просыпаюсь счастливым человеком, потому что рядом со мной просыпаешься ты. И пусть ты очень сильно раздражаешься моему утреннему пению в душе, — смеется. — Но я хочу продолжать бесить тебя. Каждый день. До конца этой жизни. А может, даже и в следующей, — глубоко вдыхает. — Уэнсдей, я хочу, чтобы ты стала моей женой, — улыбается. — Да? Нет? Возможно? Уэнсдей прикрывает глаза. Голова начала кружиться еще на начале его речи, и сейчас она чувствует, что вот-вот свалится на этот омерзительно зеленый газон. Усугубляет положение пристальное внимание гостей торжества. Все будто замерли в ожидании ее ответа. А чего тут ждать, ответ очевиден. — Да, — говорит она на выдохе. Гости аплодируют и довольно свистят. Торп спрыгивает со сцены и быстро идет к ней. Подхватывает ее лицо своими огромными ладонями и впивается в губы. Другого ответа быть не могло. Она давно поняла, что хочет слушать его фальшивое пение каждое утро до конца своей жизни. А как же так вышло? Ах, да. Спустя полгода после первой встречи. Утро начинается с протяжных звуков, доносящихся из душа. Ксавье снова поет и тем самым жесточайше насилует музыкальный слух Уэнсдей. Никакие просьбы и угрозы на него не действуют, и даже беруши, которые она предусмотрительно привезла с собой, не спасают. Уэнсдей рассержено поднимается с кровати и идет в ванную. — Во имя мертвых, Торп! — громко кричит она, перебивая неумелую пародию на Aerosmith.— Я умоляю, прекрати это издевательство! — Милая, — Ксавье выглядывает одним глазом из-под пены на голове. — Ты уже проснулась? — Да как я могу спать?! — она сводит брови. Его безмятежность раздражает. Они говорили об этом уже неоднократно. Все те разы, что она приезжала к нему из Джерси на день-два. Это было ее главным аргументом против совместного проживания. Просто невозможно это выносить. Человек, который умеет практически все на свете, катастрофически плохо поет. Но просто обожает это делать по утрам. Адово пекло, это какая-то насмешка судьбы, не иначе. — Уэнс, — он стряхивает с глаз пену. — Мы уже обсуждали, что мне это необходимо. Я так настраиваюсь на день. Ты пьешь четыре эспрессо, а я пою. Почему нельзя это принять? — Ксавье, в сотый раз повторяю, — она шипит. — У меня абсолютный музыкальный слух, и мне физически больно слышать это дерьмо! — Дерьмо? — он сжимает губы. — Недовольное выражение твоего лица по утрам — вот что дерьмо! Что может расстроить тебя с самого утра?! — Твое гребаное пение! — она переходит на крик. — Как можно проснуться в хорошем настроении, если знать, что утром тебя ждёт это?! — Не хочешь просыпаться по утрам рядом со мной?! — он выходит из душа и наспех вытирается. — Легко! — Твои манипуляции фальшивы так же, как и пение, — она понижает голос. — Это не манипуляции, Уэнс. Я устал, — он обматывает бедра полотенцем. — Я полностью тебя принимаю. Твое нежелание жить вместе, потому что ты считаешь, что еще слишком рано. Я принимаю твои внезапные визиты и отменяю все свои дела, потому что знаю, что ты занята продвижением книги. Да что там, я принял то, что ты не захотела поехать со мной в Италию, и остался в Штатах. А ты не принимаешь даже моего гребаного пения. — Я тебя об этом не просила, — она скрещивает руки на груди. Рано или поздно он должен был обвинить ее в этом. — Зато просила о том, чтобы я ничего не говорил о своих чувствах, — он посмеивается. — Я понимаю, тебе страшно, что все у нас так быстро. Но я чертовски давно хочу сказать, что люблю тебя, Уэнс. И именно поэтому я остался в Штатах. Чтобы быть рядом с тобой. Потому что я. Тебя. Люблю. — медленно говорит последнее слово и грустно улыбается. Уэнсдей прошибает током от признания. Она замирает на месте и ничего не может сказать в ответ. Ксавье медленно разворачивается и уходит из ванной. Все летит к чертям. Эти отношения начались так стремительно, что она не успевала за их развитием. Через неделю после презентации Ксавье принял приглашение Гомеса и приехал на выходные. Она до сих пор помнит, как ее трясло от того, как прекрасно сложились отношения Торпа с ее отцом. Было ощущение, что они знакомы лет этак десять. Поразительное умение Ксавье находить контакт с любым человеком впечатляло и пугало одновременно. Слишком. Слишком стремительно. В последний вечер он пришел к ней в комнату после очередной затяжной беседы с Гомесом. Собрав всю волю в кулак, она попросила его не торопиться. Да, общественность была осведомлена. Да, родители были в курсе. Но ей было невыносимо страшно нестись по этой бурной реке, будто в лодке без весел. Ксавье хмурил брови, пытался ее переубедить, но в конце концов принял. Он пообещал не говорить громких фраз, которые так любят сценаристы мыльных опер. Не давить и просто быть рядом. Но он устал. Гребаный рыцарь устал быть таковым. Что ж, это когда-то должно было случиться. Она прикрывает глаза и чувствует, как сердце начинает стучаться прямо в горле. Это конец? Нет, она ни черта не готова с ним расставаться! Покой первых дней рядом с ним перерос в нечто большее. Его огромные руки стали настоящим спасением для нее. Любые проблемы просто рассыпались на атомы, как только она оказывалась в его теплых объятьях. Нет, она не может от них отказаться. Превозмогая страх, она делает первый шаг и покидает ванную. Ксавье уже оделся и двигается к выходу из квартиры. — Может поговорим? — голос надломлен. Разговоры — не ее сильная сторона, но Синклер всегда твердит о том, что в отношениях надо разговаривать. — О чем? — он грустно улыбается. — Не знаю, о чем мы можем тут говорить. Я больше не хочу, Уэнс. Я правда люблю тебя, но такие отношения мне не нужны. — Ты … — она нервно сглатывает. — Ты хочешь сказать, что бросаешь меня? Он растеряно прикрывает глаза и с силой трет переносицу костяшкой указательного пальца. Пауза затягивается. Она чувствует, как по спине проходит холодок, а сжатые в кулаки ладони потеют. Он долго выдыхает. — Я не хочу этого, Уэнс, — отводит взгляд. — Но я не вижу другого выхода. Прожить так всю жизнь я не готов. — Как? — она выдавливает из себя слово. — Так, как сейчас, — он опирается рукой на косяк. — Я не могу просто сидеть и ждать, когда ты снова найдешь окно в своем плотном графике и приедешь. — Ты же знаешь, какие у меня обязательства. — Да, — он сжимает губы. — Я очень рад, что твоя книга так хорошо продаётся и тебя все больше приглашают… — он нервно сглатывает. — Это не закончится. Ты допишешь второй роман, и снова все пойдет по кругу. Это теперь твоя жизнь, Уэнс. И в этой жизни нет места для меня. — Что… — она жмурится. Нет, только не слезы. — Что ты такое говоришь? Я провожу с тобой каждую свободную минуту. Даже среди ночи сажусь за руль и еду в гребаный Нью-Йорк. Я… — она делает глубокий вдох, понимая, что слезы уже подступили к глазам. — Милая, — он приближается к ней. — Я благодарен тебе за это. Но это не то, что является для тебя главным, — он проводит пальцем по ее щеке. — Возможно, сейчас просто не время. Не расстраивайся, прошу. Нет. Адово пекло, нет. Она обхватывает его за талию и прижимается носом к груди. Ни за что! Она не готова его отпускать. Он обнимает ее в ответ. Огромная теплая ладонь гладит спину, провоцируя волну мурашек. Но это не те привычные ощущения. Это страх. Липкий страх не почувствовать больше эти руки, которые просто созданы, чтобы касаться ее. Уэнсдей Аддамс, которая не любила тактильные контакты, больше нет. Теперь она готова отдать все, лишь бы чувствовать его прикосновения. Он нежно целует ее в макушку и медленно отстраняется: — Я должен идти, — голос сдавленный. Он делает шаг. Нет. Еще один. Нет. Нет. Успокаивающий запах сандала все дальше. Она чувствует, как тело начинает трясти. Ксавье закрывает за собой дверь, оставляя ее одну в квартире. Громкий вопль отражается от стен. Она запрокидывает голову, вдыхая воздух ртом. Слезы текут по щекам. Уэнсдей не помнила, когда плакала в последний раз. После истории с Тайлером, она лишь истерически метала в стену ножи. Она считала, что мерзкий лжец не достоин ее слез. Но сейчас сдерживаться было невозможно. Она опускается на пол и утыкается носом в колени. Всхлипывает и с силой прикрывает глаза. На прикроватной тумбочке мобильный разрывается вибрацией. Вероятно, снова Маргарет. Снова поездка в очередной штат. Она поднимает голову и глубоко вдыхает. Медленно встает на ноги, всхлипывая и идет к телефону. Это Энид. — Доброе утро! — радостный голос подруги. — Какие у вас планы на сегодня? Может встретимся? — Я не знаю, — голос звучит хрипло. — Уэни? — Синклер теряется. — Уэни, ты плачешь?! Что произошло?! — на том конце начинается истерика. Уэнсдей сглатывает ком слез. Рассказать — равно начать рыдать прямо в трубку. Нет, это слишком. — Ничего, — старается говорить спокойно. — Я поеду обратно в Джерси. Встретиться не получится. — Что случилось? — Синклер настаивает. — Уэни, я прошу тебя, не пугай меня! Вы поссорились? — Нет, — глубоко выдыхая. — Мы расстались. — Что?! — испуганный вскрик. — Вы что, с ума сошли?! — Энид, я не хочу говорить, — пытается отвязаться. — Не смей бросать трубку! — волчица злится. — Немедленно расскажи мне, что произошло! Иначе я приеду и швырну вас обоих в стену, чтобы мозги встали на место! Уэнсдей присаживается на кровати и прикрывает глаза. Все равно рассказать когда-то придется. Синклер просто так не отстанет. — Он устал, — говорить тяжело. — Он не хочет больше жить так, как сейчас. А я не могу предложить ему другого. — Это когда-то должно было случиться, Уэнсдей, — волчица говорит серьезно. Полное имя? Жди беды. Так Синклер начинает свои нравоучения. — Ты действительно относишься к нему, как к развлечению, — тон чуть смягчается. — Чего только стоит твоя просьба не говорить о чувствах. — Он сказал, что любит меня, — она снова сглатывает ком. — Это давно всем ясно как белый день, — Энид расстроенно вздыхает. — Уэни, скажи, ты его любишь? — Я… — она теряется. — Я не знаю. — Серьезно? — волчица снова вскрикивает. — Да ты улыбаешься рядом с ним! За последние полгода на твоем лице больше эмоций, чем за все то время, что мы знакомы. — Как… — она спешно вытирает слезы и шмыгает. — Как это связано? — Подруга, он делает тебя счастливой! — Синклер возмущается. — Вот как это связано! Рядом с ним ты стала нормальным человеком. Святые небеса, Уэни, какая же ты глупая! — Что ты предлагаешь делать? — она непонимающе моргает. — Спросить себя, чего ты хочешь, — смягчается. — Если ты хочешь быть рядом с ним, то нужно сказать ему об этом. Или можешь сидеть сложа руки, если готова его отпустить. — Я не… — она прочищает горло. — Я не готова. — Ну так скажи ему! — восклицает. — Где он? — Ушел, — грустно смотрит на дверь. — Отлично, значит у нас есть время подумать, — улыбается в голос. — Давай представим, что ты его больше никогда не увидишь. Что ты чувствуешь? — Я не хочу об этом думать, — недовольно. — Надо подумать, Уэни! — настаивает. — Ты не понимаешь, любишь ли ты его, так? Представь, что вы больше никогда не встретитесь. Каково это? Если лишь легкая тоска, то смело собирай свою сумку и возвращайся в Джерси. Не трать время этого парня, отдай его той, кто будет его ценить. — Какого черта я должна его кому-то отдавать? — злится. — А какого черта ты держишь его на расстоянии вытянутой руки столько времени? То, что у вас есть секс, еще не значит, что вы близки, подруга, — Синклер посмеивается. — Ты прекрасно понимаешь, что если бы дело было только в этом, он бы не тратил силы, терпя твой скверный характер. Он любит тебя и не скрывает этого. Вопрос: «Любишь ли ты его в ответ?». Уэнсдей обреченно падает спиной на кровать. Ох, во имя мертвых, почему все должно быть так сложно? Почему люди не могут быть просто вместе, не заверяя друг друга в вечной любви. Но грудь давит очевидным осознанием. — Я не хочу его терять, — говорит прикрыв глаза. — И что это значит? — тон Синклер серьезен. — Уэни, у любого чувства есть определение. Ты не хочешь его терять, потому что…? — Ты заставляешь меня сказать, что я его люблю? — рассержено. Последнее слово щекочет язык. Она никогда его не говорила. И вообще не думала, что когда-то скажет. — Сказать, что любишь — довольно просто, представь себе, — Синклер продолжает нравоучения. — И лично мне очевидно, что ты его любишь, потому что я никогда не видела тебя такой, как рядом с ним. Но ты слишком упрямая, чтоб признать это. Поэтому давай, собирай сумку и попробуй сбежать от своих чувств. — Ты знаешь, что я никогда не бегу от проблем! — она злится. Гребаная Синклер права. — Любовь — это не проблемы, Уэни, — грустно вздыхает. — Любовь помогает тебе обрести смысл в жизни. Как ты хочешь провести эту жизнь? С утра до вечера печатая свои романы? — Что в этом плохого? — Ничего, — грустно. — Абсолютно ничего, это тоже жизнь. Но в ней не будет Ксавье. Только и всего. Ты готова к этому? Вопрос бьет прямо в сердце. Оно колотится в осознании. Нет, она не готова провести свою жизнь без Ксавье. Какой смысл радоваться высоким продажам книги, если мягкий низкий голос не скажет: «Поздравляю, моя девочка». Какой смысл выбирать красивое платье, если зеленые глаза не будут смотреть на нее с обожанием. Какой смысл просыпаться утром, если в нем больше никогда не будет раздражающего фальшивого пения. — Уэни, ты здесь? — Синклер волнуется. — Ты молчишь уже больше двух минут. — Мне нужно подумать, — говорит спокойно. — Я перезвоню тебе позже. Она бросает трубку и широко распахивает глаза. Потолок плывет. Голова раскалывается. Чертовы эмоции. Как люди с ними справляются? Нужно сделать выбор. Можно встать и уехать в Джерси. Он не поедет за ней, он все решил. Больше так продолжаться не может. Можно дождаться его и сказать. Признаться, наконец, себе и ему, что она не хочет продолжать свое существование без него. Но это значит, что нужно что-то менять. Уэнс ненавидит перемены. Хотя, главная перемена уже случилась. Она больше не верит собственным убеждениям. Ее мир не станет таким, как прежде, если в нем не будет Ксавье. Входная дверь открывается. Уэнс поднимается на ноги. В квартиру входит Ксавье с двумя стаканчиками: — Я взял тебе кофе в дорогу, — в голосе тоска. — Я никуда не поеду, — говорит решительно. Он непонимающе хмурит брови и серьезно смотрит на нее: — Уэнс, прости, но... — начинает он. — Нет, — перебивает. — Это ты прости. Я никуда не поеду. Ни сейчас, ни когда-либо. — Это значит, что…? — брови взлетают вверх. — Это значит, я хочу быть с тобой, — она решительно выдыхает. — Сегодня, и еще какое-то время, пока у тебя хватит терпения. Ты хочешь перемен? Давай, я к ним готова. — Уэнс, я не хочу давить на тебя, — он растерянно моргает. — Хорошо, тогда скажу я, — быстро приближается к нему. — Я хочу просыпаться по утрам и слышать твое фальшивое пение. Каждый день, а не дважды в неделю. Ксавье Седрик Торп, я предлагаю тебе жить вместе. Да? Нет? Возможно? Он удивлено ахает и распахивает глаза. Через секунду сильные руки скрещиваются на ее спине и вжимают в торс на максимум. Уэнс утыкается в его грудь и глубоко вдыхает. Покой. Она никогда с ним не расстанется. — Я люблю тебя, — шепчет она еле слышно. — Что? — он отстраняется. — Что ты сказала? — Ты прекрасно слышал, — бормочет, опустив подбородок. — Милая, Господи, — он смеется. — Я счастлив! Он нежно поднимает ее подбородок и смотрит в глаза: — Больше всего на свете я мечтал услышать эти слова от тебя, — улыбается. — Я люблю тебя, Уэнсдей Аддамс. Ты даже не представляешь, как сильно. Он наклоняется к ней и целует. Уэнс расплывается. Гора с плеч валится на пол, оглушая грохотом. Сказать, что любишь, оказывается и правда довольно просто. Но только тогда, когда ты полностью уверен в своих словах. И сейчас она не сомневается ни на йоту.

***

У родильного госпиталя снуют медики вперемешку с встревоженными отцами. Ксавье глушит мотор. — Если ты не хочешь, чтобы я закрыл тебя в машине, никуда не выходи, — серьезно говорит он. — Я вернусь через минуту. — Если ты не хочешь, чтобы я родила прямо здесь, то поторопись, Седрик! — рассержено шипит она. Ксавье громко усмехается и выходит из машины. В моменты ярости Уэнс всегда называет его вторым именем. Она думала, что так можно вызвать его раздражение, но ничего кроме умиления это не провоцирует. Уэнс откидывает голову на сиденье и прикрывает глаза. Боль накатывает новой волной, и она делает медленный выдох. — Я понимаю тебя, — сдавленно говорит она. — Но твой отец настоящий паникер. Поэтому нам придется подождать, пока он вернётся с каталкой. Боль снова проходится по телу. Она жмурит глаза и протяжно стонет. Адово пекло, где чертов Торп? Три минуты кажутся вечностью. Ксавье возвращается, каталку за ним везут два парня в униформе. — Ну что, чемпион, я готов к встрече, — говорит он, открывая дверь. Подхватывает Уэнсдей с сиденья и перекладывает на каталку. Парни катят ее к госпиталю. Новый приступ боли сильнее прежнего. — Напомни, чем я думала, когда соглашалась на это? — рассержено говорит Уэнс, сжимая ладонь мужа. — Ты не соглашалась, — он смеется. — Ты, вообще-то, сама предложила. Уэнсдей откидывается головой на изголовье и тяжело выдыхает. Боль с каждой секундой все сильнее. Она ведь сама предложила, это правда. А как так вышло, кстати? Ах, да. Спустя шесть лет после первой встречи. Погода в Риме слишком жаркая. Очень напоминает лето в Нью-Йорке в год их встречи. Уэнсдей сидит в летнем кафе и пьет четверной эспрессо со льдом. Напротив ее молодой муж в огромных солнцезащитных очках потягивает мохито. После скромной свадьбы в компании родителей и самых близких друзей, семейство Торп отправилось в Италию. Энид, хлопая в ладоши, называла это свадебным путешествием. Уэнсдей лишь отмахивалась, объясняя это тем, что Ксавье необходимо на время вернуться в университет. Все эти пошлые каноны как пышная свадьба и медовый месяц были ей чужды. Она согласилась выйти замуж, но настояла на официальной церемонии в муниципалитете и семейном ужине после. Ксавье не спорил и на питал романтических надежд. Только Гомес тихо плакал со стаканом виски в руках, когда узнал, что не поведет свою дочь к алтарю. Торп, как настоящий зять, целый вечер утешал старика и слушал все варианты фраз, которые мог бы услышать, встречая Уэнс рядом со священником. — Какие планы на вечер, женушка? — широко улыбаясь, спрашивает Ксавье. — В каком еще общественном месте у нас должен случиться секс, чтобы ты наконец перестал назвать меня так? — говорит Уэнс, сверля мужа недовольным взглядом. — О, у меня еще очень много фантазий, — говорит чуть тише, наклонившись к ней. — Например, я бы с удовольствием трахнул тебя на пляже Лаго ди Браччано. Он покрыт черным вулканическим песком, думаю, тебе должно понравиться. — Секс на песке, серьезно? — Уэнс вскидывает бровь. — Ты вообще представляешь себе, какое количество микроорганизмов в нем живет? — Даже не хочу об этом думать, — он смеется и поднимает очки на лоб. — Потому что я уже завелся и предлагаю вернуться в отель как можно скорее. — В отель? — голос полон сарказма. — Даже не предложишь мне сделать это в уборной этого кафе? — Ты же теперь моя жена, — ехидничает. — Как я могу преложить такое миссис Торп? — Во имя мертвых, Торп, — она сводит брови. — Это даже хуже, чем твое «женушка». — Привыкай, милая, — он смеется. — В будущем ты будешь слышать это всё чаще. Например: «Миссис Торп, Ваш сын снова разбил наше окно мячом», — пародирует женский голос. Уэнсдей испугано вдыхает. Святые приспешники, это же следующий шаг. Они прошли все: от раздражающих друг друга малознакомых людей, которых накрыло страстью под действием спиртного, до счастливой семейной пары за столиком летнего кафе. Она смотрит в довольные зеленые глаза. Торп, как обычно, закусывает губу в ухмылке, так бесящей сначала, но теперь самой желанной на свете. Она бегает глазами по его лицу. Он такой счастливый. Если однажды ты согласишься родить мне такого же упрямого вороненка, я буду самым счастливым человеком на свете. Разве можно сделать его еще счастливее? Что ж, можно попробовать. — Как насчет того, чтобы сделать мне ребенка, — серьезно говорит она. — Да? Нет? Возможно? Торп громко давится мохито: — Что? — откашливается. — Что ты сказала? — Ты как-то говорил, что не прочь однажды стать отцом, — она слегка нервничает. — Может, пришло время? — Я… — он широко распахивает глаза. — Я хочу, чтобы ты родила мне ребенка больше всего на свете, Уэнс. Я просто удивлен, что ты предложила это так скоро. — Зачем откладывать? — она поднимает бровь. — Роды после тридцати могут спровоцировать онкологию. Или ты хочешь, чтобы я поскорее умерла и позволила тебе найти себе новую жену? — Милая, не шути так, прошу, — он серьезен. — Да! Уэнсдей Торп, я сделаю тебе ребенка прямо сегодня, — встает с места. — Даже прямо сейчас. Идем. Уэнсдей поднимается на ноги. Всплеск адреналина слегка туманит голову. Она едва успевает за ним, когда он тащит ее за руку к такси. Десять минут, и они в отеле. Ксавье прижимает ее к стенке лифта и жадно целует шею. Внизу живота уже горит настоящий пожар. Лифт останавливается, и он снова дергает ее за руку и тащит к номеру. Едва они успевают войти, как он подхватывает ее на руки и бросает на кровать. Пока он стягивает с себя поло, Уэнсдей избавляется от платья. От волны возбуждения перехватывает дыхание, и она всхлипывает. Белье отправляется следом за платьем. Ксавье по-привычке тянется к карману джинсов. После того случая с тестом они вернулись к презервативам, и он предусмотрительно носил один с собой. Случалось всякое, они часто пригождались им вне дома. — Наконец-то нам это не нужно, — довольно говорит он и стягивает джинсы вместе с боксерами. — Я сделаю это быстро, пока ты не передумала. Уэнсдей закусывает губу. Его возбужденный вид сводит с ума. Все шесть с небольшим лет ему удается доставлять ей крышесносное удовольствие в постели. — Я не передумаю, — выдыхает. — И быстро — это мое любимое, ты знаешь. — Да, ждать ты не любишь, — он широко улыбается и наклоняется к ней. Горячее тело сверху провоцирует мурашки. Сильные руки сжимают ягодицы. Он упирается членом в истекающую влагой промежность: — О, да ты хочешь этого даже больше чем я, милая, — ухмылка снова на месте. — Не тяни время, — изнывающе стонет. — Слушаюсь, миссис Торп, — довольно говорит он и плавно входит в нее. Что было дальше никто из них не помнит. Они проснулись в номере, когда за окном уже темнело. А через три недели, после предположительного пищевого отравления пастой с морепродуктами, Уэнс обнаружила большой жирный плюс на экране электронного теста. Ей двадцать пять, она замужем за мужчиной, которого любит больше жизни, и скоро подарит ему ребенка. Я никогда не влюблюсь. Не заведу семью. И не стану домохозяйкой.