Eternity Enshrined

О, сколько ни любуюсь я всегда И ранним утром, и при свете дня На облака среди лазурных гор, Они полны все новой красоты, И так же, как они, — чудесен ты! Манъёсю, книга 3:377 Мегуми и Сукуна не покидали территорию святилища целых два дня. На третий, когда запасы риса в храме иссякли, Сукуна ненадолго отлучился и принес еще вместе с овощами и курицей. В дополнение к мясу, которого Мегуми так не хватало, еда была приправлена специями и идеально приготовлена. Это было лучшим, что он ел за месяц, и Мегуми с благодарностью съел все, ни о чем не спрашивая. В течение недели стало ясно, что Сукуна рассматривает Мегуми как маленькую диковинку, вроде какой-нибудь сверкающей, но дешевой безделушки. Сукуна не показывал это демонстративно — нет, для этого было слишком много прикосновений и разговоров, — но он ценил Мегуми только потому, что мог его воспитывать, как бездомного питомца, которого взяли исключительно из-за его потенциала к… дрессировке. Сукуна ожидал подчинения и ласкал Мегуми с небрежной самонадеянностью. Не всегда так жестоко, как в первый раз, но всегда также беспорядочно и интенсивно. Мегуми привык находить расплывчатые синяки, оставленные его пальцами, на своих бедрах после того, как Сукуна брал его. Иногда у него болела поясница, и тогда он сидел через силу, чем Сукуна и наслаждался, придурок. Но, тем не менее, они не проводили в постели круглые сутки; даже если можно было провести кучу времени исключительно в муках удовольствия, Сукуна требовал этого меньше, чем Мегуми ожидал. Вместо этого, завоевав первоначальный интерес Сукуны своим телом, Мегуми продолжал поддерживать его историями о будущем. Сукуна по-прежнему не слишком верил в то, что Мегуми не был провидцем и что он прибыл из будущего, но проклятые духи с запредельными способностями в эту эпоху встречались чаще, что делало историю Мегуми правдоподобной. Во всяком случае, Сукуну удивило не путешествие во времени, а то, что Мегуми, как заклинатель, охотно предоставлял ему любую информацию. Он был прав в своих подозрениях; не то чтобы Мегуми хотел помочь Сукуне, чьей натурой была злоба. Он старался не рассказывать Сукуне ничего важного, избегая говорить о современных заклинателях, Годзё, клане Дзенин, борьбе за власть среди старейшин и особенно о самом Сукуне. Мегуми так ничего не рассказал о том, что он был запечатан, о проклятых пальцах и его пробуждении в Итадори. К счастью, обыденных фактов было более чем достаточно, чтобы привлечь внимание Сукуны и отвлечь тем самым от прямых расспросов в таких щекотливых темах. Общее мировоззрение Мегуми — следствие того, что он вырос в современную эпоху, — был для этих времен экзотичным. Мегуми рассказал Сукуне о своем мире, отмеченном технологиями и индустриализацией, о религии, школьном образовании и офисах. Он переходил от одной темы к другой. Однажды Мегуми рассказал о поездах и метро, потом о разнице между ними, а на следующий день он заговорил о войне, о разрушениях такого масштаба, что сложно представить. И взамен четыре глаза следили за Мегуми, когда он бродил по святилищу. Здание не предназначалось для поклонения; отдельного хайдэна не было, хотя прямо у входа стояли полки с незажженными благовониями, а около святилища Сукуны находилось место для пожертвований. Кроме того, главная комната была почти пуста. Здесь был только чабудай, где они ели и где Сукуна бездельничал, читая свитки или какие-нибудь книги, несколько бумажных фонариков и угольных жаровен, которые Сукуна часто забывал зажигать. В спальне был разложен гигантский, роскошно мягкий футон, несколько полок с книгами и коллекция оружия. Сукуна, казалось, никогда не беспокоился о том, что Мегуми использует оружие против него, что Мегуми предпочел истолковать не как оскорбление его умений, а как комплимент его уму. Снаружи простиралась обширная территория святилища. Атмосфера по-прежнему казалась угнетающе тяжелой и плотной, а дикие травы были усеяны костями животных. Тем не менее, Мегуми наслаждался яркими красками и зарождающимся жужжанием апреля. Ползучая виноградная лоза спиралью вилась вокруг одной из ножек тории, отделявшей лес от святилища. Однажды утром, когда бледный весенний свет пробивался через окна, Мегуми поймал себя на том, что объясняет Сукуне хронометрию; возможно, спустя неделю он наконец поверил ему и спросил, как Мегуми понял, что он оказался в прошлом и когда именно. — Четыре сезона вместе составляют один год, а затем все повторяется по кругу. После двенадцати лунных циклов вы празднуете Новый год, верно? — Да, омисока, — кивнул Сукуна. — Мы не используем лунный календарь, но при этом продолжительность года одинакова в обе эпохи. Прямо сейчас мы, вероятно, находимся в 1015 году или около того. Сукуна усмехнулся: — С появления мира прошло куда больше лет. Я живу сотни лет, а есть существа и вдвое старше меня. Мегуми сделал паузу, ход его мыслей оборвался. Даже Тенген, которого он знал, был не настолько стар, и то, что могут быть другие… — Есть… Проклятия? Кто может быть настолько стар? — Проклятия или обычные заклинатели, которые нашли способы обмануть свою человеческую плоть, — Сукуна от души рассмеялся над выражением лица Мегуми. — Тебя это пугает? Не волнуйся, я сказал, что они вдвое старше меня, а не вдвое сильнее. Мегуми тяжело сглотнул. — Верно. — Ну так что? — подтолкнул Сукуна. — Почему твое будущее забыло далекое прошлое? — Не то чтобы забыло. Есть… Ну такое понятие как «наша эра» и «до нашей эры», и мы ведем обратный отсчет от 1-го года нашей эры. Сукуна уставился на него, и Мегуми попытался объяснить, но чем больше он говорил, тем меньше в его словах было смысла даже для него самого. — Например, 1000 год до н.э. был за тысячу лет до 1-го года до н.э., а 5-й год до н.э. был за пять лет до него. Если мы перейдем к годам нашей эры, то 5-й год будет через 5 лет после 1-го года н.э., а год, в котором мы сейчас находимся, наступил примерно через 1015 лет после 1-го года н.э., или около того. Сукуна смерил Мегуми таким недоверчивым взглядом, что Мегуми был почти уверен, что его вот-вот вышвырнут вон. — Какой смысл, — раздраженно начал Сукуна, — считать так годы, если вы начнете отсчет не с нуля? Мегуми пожал плечами. — Я был плохим учеником, — сказал он, чувствуя себя неловко. — Я не обращал внимания на такие вещи. — Ты определенно какой-то провидец, — пожаловался Сукуна. — Не провидец, — по привычке ответил Мегуми. Сукуна проигнорировал его. — Ваши методы учета времени мало о чем мне говорят, кроме того, что будущее полно дураков. — Ну, — протянул Мегуми, а затем рискнул: — Разве недостаточно стремиться к знаниям просто ради них самих? Последовала пауза, и глаза Сукуны блеснули, когда он оценивающе посмотрел на Мегуми. — Ты испытываешь меня сегодня. Сердце Мегуми учащенно забилось, в спешке опережая само себя, но прошла секунда, затем еще одна. Когда Сукуна ничего не сделал, Мегуми решил, что он на свободе или, что более вероятно, заплатит за это позже в постели. Он перевел дыхание. — Ты производишь впечатление человека, которому нравится знать все тонкости мира. И теперь я предлагаю то же самое, что знаю сам, на будущее. Разве это тебя не удовлетворяет? Глаза Сукуны сузились настолько, что кожа Мегуми словно загорелась. — Удовлетворяет меня, — эхом повторил он, своим тоном выделяя каждое слово. Затем его губы приподнялись. — Да, ты вполне удовлетворяешь. Мегуми покраснел. Он отвел взгляд, чувствуя себя разгоряченным от адреналина, все еще бурлящего в нем. — Это не то, что я, — он смущенно замолчал и выпалил: — Ты хочешь услышать больше или нет? — Мм, — протянул Сукуна, и даже это прозвучало непристойно. Он махнул рукой: — Продолжай. Расскажи мне еще свои скучные сказки. Мегуми оправил рукава своего кимоно. Сукуну этой эпохи было трудно читать, даже труднее, чем его из будущего. Мегуми пробыл здесь не так долго, чтобы узнать, как выглядит он в гневе, не говоря уже о том, чтобы научиться предсказывать момент. Что Мегуми знал наверняка, так это то, что Сукуна не выносил скуки. Поэтому, когда он вздохнул и начал говорить о временах года, о том, почему меняется погода, затем о Солнечной системе, Мегуми знал, что Сукуна слушает.

***

День за днем, по мере того как Мегуми по-прежнему оставался в храме и рассказывал истории, он чувствовал, как любопытство Сукуны из прихоти превращается в настоящий интерес. Это было облегчением, потому что теперь у Мегуми было меньше шансов погибнуть, и послужило толчком к появлению нового луча надежды; его отчаянная, оптимистичная авантюра добиться благосклонности Сукуны и, возможно, его помощи, в конце концов, не была необоснованной, раз и этот Сукуна проникся симпатией к нему. Так что Мегуми делал все, что мог, чтобы сохранить расположение Короля Проклятий. И даже несмотря на то, что он удивительным образом не всегда добивался этого сексом, их взаимодействие все равно было в равной степени связано с теми удовольствием и мукой, на грани которых Сукуна удерживал Мегуми, прежде чем опрокинуть его умелой рукой. С самого начала было ясно, что Сукуне доставляло удовольствие давить на Мегуми, пока тот не краснел, не начинал умолять и не оказывался на пределе, но он никогда по-настоящему не причинял боли. Как заклинатель, Мегуми мог выдержать многое, он говорил Сукуне об этом, предлагая себя. Но худшее, что делал Сукуна, — это обходился с ним грубо, в своей необузданной, дикой манере. Он часто поднимал Мегуми и нес на футон, придавливал одной из своих рук или оставлял отметины на его шее, внутренней стороне бедер. По несколько дней Мегуми ходил без рубашки, стыдясь и краснея от того, как его воспаленные соски терлись о грубую ткань одежды. Мегуми должен был возненавидеть это все. Но он ненавидел признавать, что это не так. Он даже представить себе не мог, что сказали бы Годзё, Итадори или, не дай бог, Кугисаки или Маки, если бы увидели его сейчас. Цумики была романтичной, хотя всегда осторожной; она задирала нос и говорила: «Мальчикам нужно только одно», и тут же уверяла его: «Ты найдешь милого, прекрасного мужчину, Мегуми», и теперь Мегуми был… Но он ничего не мог с собой поделать. Мегуми действительно потерял голову, позволив себе погрузиться в это удовольствие, но он был безнадежно, безумно возбужден всем этим: насмешливым восхищением Сукуны, его вульгарной речью, его размерами. Мегуми отсасывал свой первый член под горящим, прожигающим взглядом Сукуны, будто снимавшим с него все слои одежды, лишая Мегуми воли, превращая его просто в тело, в сосуд из похоти. Было жарче, влажнее и беспорядочнее, чем Мегуми когда-либо мог себе представить, и руки Сукуны, обхватившие его затылок, заставили Мегуми почувствовать, что мир сужается до члена в его рту — его единственной задачи и цели. Его разум затуманился от этих мыслей. — Правильно, хорошо, — пробормотал Сукуна. — Посмотри на себя, такой послушный. Мегуми отстранился, облизывая губы, чтобы разорвать нить слюны, и попытался изобразить свирепый взгляд. — Я не послушный, — слабо запротестовал он. Усмехнувшись, Сукуна убрал челку Мегуми с его лица и взял член в руку. Он провел головкой по щеке Мегуми, оставляя мокрый след. Мегуми замер, едва сдерживая дрожь. — Тогда как бы ты это назвал? — спросил Сукуна. — Когда ты стоишь на коленях, позволяя мне покрыть твое милое личико спермой. Насмешка заставила его член дернуться, и Мегуми гортанно заскулил. Его член упирался в живот под косодэ, к счастью, ничем не стесненный. Он поглаживал его через ткань, стараясь не слишком явно двигать рукой. — У тебя встал, Мегуми? — Сукуна рассмеялся. Мегуми почувствовал, как что-то — боже, это была нога Сукуны — прижалось к его руке, отталкивая ее в сторону. Сукуна сменил давление, слегка надавливая на член Мегуми, и юноша поперхнулся: — Черт! Сукуна усмехнулся. Он надавил еще немного, и бедра Мегуми непроизвольно дернулись. Невольно Мегуми с закрытыми глазами прижался к мягкой подушечке ступни Сукуны. Он не мог этому сопротивляться, не тогда, когда это было так… Что-то скользнуло по его лицу, затем ткнулось в губы. Рот Мегуми приоткрылся, и Сукуна ввел свой член обратно, двинув им так, чтобы упереться во внутреннюю часть щеки Мегуми. Он провел большим пальцем по выступающей выпуклости, а затем похлопал Мегуми по щеке, привлекая внимание. Мегуми послушно моргнул, открывая глаза, поднимая глаза обратно на Сукуну, чтобы увидеть его тяжелую ухмылку. Желание обожгло спину Мегуми. Дрожь прокатилась по нему. Он сосал почти с упоением, облизывая языком головку, ощущая тяжесть и толщину в своем рту. — И ты говоришь, что ты не послушный, — усмехнулся Сукуна. Изменив угол наклона, он неглубоко трахал рот Мегуми. Юноша обхватил рукой ту длину, которую он еще не мог вместить. Он был тяжелым, теплым, знакомым. Дыхание Сукуны сбилось, и это тоже было знакомо. Но ощущение — вкус — спермы Сукуны во рту было совершенно новым. Сперма покрывала его язык, пока рука Сукуны сжимала его волосы, и Мегуми закашлялся, не в силах сглотнуть. Он сплюнул на ладонь, затем бросил осторожный взгляд на Сукуну. Тот не выглядел раздраженным или даже удивленным, только следил за ним с ленивой насмешкой. — Что ж не трать впустую, — сказал Сукуна, приподняв бровь. Он потянул за косодэ Мегуми, открыв прохладному воздуху его ноющий член. Мегуми вздрогнул, не в силах понять, что от него хотят. Во рту был вкус спермы; она была теплой на его руке. Его губы казались растянутыми и воспаленными. — Что… Сукуна снова подтолкнул член Мегуми ногой, вызвав еще одну дрожь. — Давай, малыш. Сделай себя мокрым и дай мне посмотреть, как ты играешь с собой. Ох. Комок стыда загрохотал в его груди, но Мегуми сдался, беспомощно возбужденный, и послушно обхватил член рукой, на которой была слюна и сперма — сперма Сукуны. Мегуми погладил себя, и волна удовольствия захлестнула его. Это было чертовски приятно. Так было всегда. Независимо от того, как Сукуна брал его, это неизменно заводило Мегуми. Он был точно провод под напряжением, и его кровь искрилась. Дымка похоти сгущалась по мере того, как Мегуми нетерпеливо дрочил. Он был близко, очень близко. Он выгнул спину, и его голова легла на бедро Сукуны. Пальцы пробежались по его волосам, затем слегка потянули, Мегуми поднял свой лихорадочный взгляд. Сила, сокрытая в теле Сукуны, пульсировала под его щекой, и его острый взгляд встретился с глазами Мегуми под мокрыми ресницами. Прошло всего несколько мгновений, прежде чем удовольствие начало захлестывать Мегуми. — Я… Сукуна, я… — выдохнул он, застигнутый на полпути к мольбе. Он нуждался… Мегуми отчаянно дрочил и скоро кончил, обхватив рукой головку члена, чтобы не пролиться на пол. Когда оргазм отступил, Мегуми все еще прислонялся к бедру Сукуны, тяжело дыша на него. Он с усилием выпрямился, чувствуя себя выжатым, и смог только моргнуть, когда Сукуна присел на корточки перед ним. Поднеся палец к подбородку, Сукуна приподнял голову Мегуми. Он схватил запястье Мегуми другой рукой, и Мегуми мог только смотреть широко раскрытыми глазами, как Сукуна слизывает его сперму. — О боже мой, — прошептал Мегуми, его разум был затуманен. Он не двигался и едва мог найти в себе силы вздохнуть. Язык Сукуны прошелся по запястью Мегуми, по его ладони, проскользил между его пальцев, теплый и влажный. Закончив, Сукуна причмокнул губами и ухмыльнулся: — Вкусно.

***

Если бы это происходило каждый день, Сукуна, наверное, приручил бы его. Удовольствия были незнакомыми, но захватывающими, и с каждым разом Мегуми становилось все легче поддаваться им, свободно погружаться и тонуть. Но после двух недель безумия Сукуна начал чаще покидать святилище, возвращаясь только по вечерам. Мегуми, которому было нечего делать, кроме как ждать, ухватился за возможность вздохнуть. Он никак не был прикован к святилищу, что было молчаливым разрешением приходить и уходить, поэтому в первые недели мая Мегуми тоже начал покидать храм. Он путешествовал по близлежащим районам: доходил до леса, до реки или даже до самого города. Раз или два, зайдя достаточно далеко, чтобы лес снова переполнился пением и шорохом птиц и других зверей, Мегуми подумывал о том, чтобы уйти. Он мог бы снова попытать счастье в другой школе заклинателей или обратиться за помощью к императорскому двору в Хэйан-Кё; без сомнения, клан Фудзивара объединял под своими знаменами могущественных заклинателей, и наверняка нашелся бы какой-нибудь способ путешествий во времени. Но по мере того, как проходил месяц, сначала медленно, а затем гораздо быстрее превращаясь во что-то похожее на рутину, Мегуми понял, что он привыкает к жизни в святилище. Еда была вкусной, и сверхъестественная тишина на территории казалась роскошью по ночам и ранним утром. Даже Сукуна теперь был более привычен. Пережив недели повторяющихся, мрачных разочарований той эпохи до прихода в храм, Мегуми знал, что не может так просто отмахнуться от новообретенной стабильности, даже если теперь он был в руках садиста и гедониста. Лучше было жить здесь, чем томиться в пришедшей в упадок школе или скитаться от города к городу, мучимому голодом. Так как дни становились длиннее и жарче, заполняясь солнцем и стрекотом цикад, Мегуми решил остаться и обязательно возвращаться каждый вечер. Сукуна никак не отрегировал на эти похождения, разве что в его глазах появлялся довольный блеск, когда он находил Мегуми, ждущего его. Медленно Мегуми изучал новый мир, как его географию, так и людей. Небо было разделено горами пополам, японские Альпы были такими же дикими и гордыми, какими были в тысячелетнем будущем. Ближайший к святилищу Сукуны городишко, скрытый за густым лесом, был частично построен у основания каких-то гор. Владелец постоялого двора, мужчина по имени Сато, сообщил Мегуми, что это гора Курай. Эта деревня была известна не только обильным урожаем, выращенным на чистой горной воде, но и благодаря керамике ручной работы. До двух главных городов этого района путь был слишком долгим, но от странствующего торговца Мегуми узнал, что столица провинции, лежащая на востоке, считалась успешной в области медицины благодаря своему самому большому храму, и что город на другой стороне Кураямы торговал как древесиной из своих лесов, так и своими навыками плотницкого дела. Это был скромный регион, и его жители были такими же. Поначалу большинство горожан относились к Мегуми с подозрениями, зная, что он живет в святилище. Неважно, что Сукуна не терроризировал эту деревню, понятное, естественное чувство страха сохранялось. Только однажды, в середине мая, ближе к Аои Мацури, Мегуми видел, как в святилище приносили подношения. После прогулки к реке он вернулся с Сукуной к храму, где витал запах благовоний, а на веранде, на маленьком столике у двери, лежали персики, сакэ, рис и монеты. Эта дата лишний раз подчеркнула, как долго Мегуми находился в этой эпохе, как много времени он упустил, и Мегуми поймал себя на том, что его размышления приняли мрачное направление. Должен ли он был попытаться посетить фестиваль, который был организован святынями клана Камо? Позволил бы Сукуна вообще? Что, если бы не было никого, никакой возможности… Погруженный в свои бурлящие мысли, Мегуми тогда не спросил об отношении Сукуны к людям, об их страхе и нечастых подношениях, но в последующие дни он вернулся к размышлениям об этом. Мегуми продолжал спускаться в город, и люди стали лучше относиться к нему. Потребовалась еще пара недель, чтобы разговоры с ними принесли хоть какие-то плоды. Пригласив его в трактир выпить и поболтать, Сато рассказал Мегуми, что Сукуна сам никогда не приходил в деревню, но что любой, кто потревожит территорию святилища, навлечет на себя его гнев. Единственным исключением были праздники, поскольку все боялись, что отказ от подношений в такие благоприятные дни вызовет недовольство Сукуны. В этом был смысл; Сукуну не почитали, но, в конце концов, он все еще был богоподобным существом, обитавшим в храме. Солнце только начинало садиться, подкрашенный оранжевым свет лился из окон, когда Мегуми почувствовал, что божественная аура возвращается в этот район. Он встал, немного пошатываясь, и одним глотком допил свой напиток. — Спасибо за ваше гостеприимство, — сказал он, протягивая Сато две монеты. — Я должен вернуться в святилище. Сато поклонился. — Вы почтили меня своим присутствием, господин монах. Мегуми запнулся, услышав это обращение. Он не был монахом — но легко было совершить ошибку, если это вообще была ошибка; он жил в святилище с середины апреля, и отношения между ним и Сукуной менялись. Той ночью, когда Сукуна наслаждался его слегка нетрезвым состоянием, в голове Мегуми снова всплыло это обращение — монах святилища Сукуны. Это красноречиво говорило о том, как жители деревни относились к нему, как видели их, даже если по-настоящему не поклонялись Сукуне. Некоторые люди были сдержаны в своих речах, в то время как другие, казалось, были готовы и даже хотели поговорить о Сукуне, посплетничать с Мегуми, будто снабжая его инструментами, необходимыми для выживания. — Говорят, он одним движением пальца срубил деревья вокруг своего святилища, — сообщила ему одна женщина несколько дней спустя. Другой предупредил его: — Подружившись со смертью, не удивляйся, когда она поглотит тебя. — Мы и близко к нему не подходим, — сказал ему фермер о святилище, качая головой. Он вытер лоб салфеткой. — Это место проклято. Мы бы только сами накликали на себя беду. — Но он не причинил вам вреда? Этой деревне? — спросил Мегуми. — Пока мы не тревожим господина Рёмена, он нас не трогает, — подтвердил мужчина. — Даже дети рано учатся не играть в лесу и не использовать святилище для игр. Ну, большинство из них. Мегуми оглянулся на густой лес на краю деревни. «Игра», — эхом отозвалось в нем. — Испытание на храбрость, — понял он, чувствуя, как пересохло во рту. Мужчина поморщился. — Будь добр, не упоминай об этом при Киде. В прошлом году его внук был одним из тех, кто ходил туда, — со вздохом он добавил: — Но с приближением лета нашей деревне есть еще о чем побеспокоиться, и это куда хуже, чем демон, который не покидает свой лес. Желчь комом встала в горле Мегуми, вместе с оглушающими мыслями о Цумики. — Сожалею о потере, — выдавил он, черпая соболезнования из тошнотворного водоворота в животе, а затем быстро откланялся и ушел. Стало очевидно, что горожане больше боялись Сукуну, чем питали к нему уважение, и посещали святилище в праздничные дни скорее для умиротворения духа, чем для поклонения ему. Сукуна воспринимался не как божество, а как могущественный дух, который позволял им жить по своей милости и капризу. Конечно, они не ошибались, и все же эта неуверенность и страх существовали, а потому противоречили. Пока Мегуми обдумывал то, что он узнал, его мысли то и дело возвращались к одному и тому же: несоответствие. Когда Сукуна впервые воплотился в Итадори, Мегуми потратил несколько дней на исследование. Большая часть знаний о мире заклинателей хранилась у старейшин и элитных кланов, но Мегуми нашел упоминания о Сукуне в Нихон Сёки и других академических интерпретациях. Сукуна был описан как двуликий призрак с нечеловеческой силой, что неудивительно. В главной книге рассказывалось, как он был побежден военачальником, посланным императором еще в 4-м веке. Но имя Сукуны встречалось не только в этом единственном отрывке. Было кое-что еще. В фольклоре провинции Хида, где они сейчас находились, Сукуна считался защитником и богом. Считалось, он убил дракона и защитил этот регион, и впоследствии его почитали. Было не так много подробностей о его обожествлении, и все, что Мегуми узнал, было взято из небольших неполных источников. Теперь, побывав в святилище Сукуны, оказавшись здесь, в Хиде, в эпоху мифотворчества, Мегуми понял, что ему интересно. Это было похоже на головоломку с кусочками, которые вроде и подходили друг другу, но все-таки нет; разрыв между хроническим благоговением и нынешней обеспокоенностью жителей деревни огромной дырой расползался перед ним. То, что прямо сейчас не сходилось с его знаниями, должно было в какой-то момент совпасть, и Мегуми бесконечно размышлял над этим: когда, как и почему Сукуна покинул свое святилище, чтобы защитить этих людей, и если он никогда этого не делал, то откуда возникла легенда?

***

Казалось невозможным, что Сукуна решит пошевелить хоть пальцем, чтобы помочь кому-либо, не говоря уже об этих городах, населенных людьми. Он был так же безжалостен, бессердечен, как в будущем, когда кричал об убийстве женщин и детей. Единственная разница заключалась в том, что Сукуна этой эпохи еще не был лишен своих варварских развлечений на тысячелетие, и он часто бездельничал вокруг святилища, этот ленивый бог, уверенный в том, что он сможет буйствовать и завтра. И завтра наступило. Когда Сукуна вернулся в святилище после более долгого пятидневного отсутствия, он был наполовину залит кровью. Мегуми даже не потрудился поинтересоваться, не было ли среди нее его собственной; красные брызги покрывали каждый участок его ровной кожи, и, кроме того, ну, это был Сукуна. Он съежился, когда Сукуна поднял его. От него разносился густой запах железа, и когда ноги Мегуми по привычке поднялись, чтобы обхватить Сукуну за талию, они проскользили по все еще влажной крови, теперь размазывавшейся и по коже Мегуми. Мегуми задавался вопросом, чья она была, кто умер, если Сукуна был таким, взвинченным и буйным. Его было невозможно игнорировать. Рука дернула Мегуми за волосы, запрокидывая его голову назад, и хищные, окровавленные зубы впились в его шею. По крайней мере, Сукуна не поцеловал его, принудив Мегуми попробовать кровь на вкус. Другая рука сжала его задницу, два пальца через одежду к его входу. У Мегуми не было желания, не после таких свежих напоминаний о сущности Сукуны, но тот прижался своим твердым членом к Мегуми, и слабый отголосок удовольствия в конце концов затопил его с головой. К тому времени, как они закончили, кожа Мегуми была покрыта розовыми прожилками засохшей крови. Сукуна лизнул большой палец и стер пятно со щеки Мегуми. Юноша отпрянул назад, скорчив лицо. Ему было не привыкать к тому, что на нем была кровь, его или чья-то еще, но сейчас рядом с ней высыхала сперма, и сердце Мегуми сжалось от отвращения. — Я хочу привести себя в порядок, — сказал он, протискиваясь мимо Сукуны в зону для умывания. — Не будь таким злым, Мегуми, — весело крикнул Сукуна вслед. Ему это казалось забавным, как будто Мегуми был таким же очаровательным и безобидным, как крошечный ши-тцу, тявкающий на комаину. Мегуми стиснул зубы, игнорируя его, и разделся. Он набрал ведро воды в бочке для умывания и начал сердито оттирать кровь и сперму. Он не мог поверить, что так легко поддался, что ему нравилось… Через несколько мгновений Сукуна появился рядом с ним. Мегуми почувствовал его довлеющее, игривое присутствие. Он все еще был покрыт кровью, хотя она размазалась и засохла, приняв цвет ржавчины. Сукуна лениво почесал живот. Большой язык на его торсе облизал губы. Угх. Мегуми не смог сдержать презрительного взгляда. Сукуна громко рассмеялся и поддел его: — Неужели ты не спросишь, кто это был? Ты злишься, что я кого-то убил? Горько покачав головой, Мегуми отвернулся обратно к воде. — Я ожидал… Я знаю тебя в будущем, помнишь? И я видел то, что осталось от школы. Я ожидал, что ты будешь таким. Сукуна замолчал, и когда Мегуми сердито посмотрел через плечо, оказалось, что за ним с любопытством наблюдают. — Ты худший из заклинателей, которых я встречал, — сказал Сукуна наконец. Мегуми ощетинился. — Только потому, что я не забочусь о спасении всех в мире, еще не значит, что я потворствую тому, что ты делаешь с невинными людьми! — огрызнулся он. Ярость вскипела в нем, и он повернулся к Сукуне со сжатыми руками, чувствуя, как краснеет. — На самом деле, я ненавижу это! Ты, подонок, возвращаешься сюда и смеешься над этим! Нет, я не хочу знать, кого ты убил сегодня, потому что если бы я знал, я бы думал о них каждый раз, когда мы трахаемся! Он бросил ведро в бочку для умывания, быстро натянул кимоно и прошел в главный зал святилища. Сукуна последовал за ним более спокойным шагом. — Не хочешь всех спасти? — он повторил. Мегуми бросил на Сукуну самый злобный взгляд, на который был способен, и отвернулся. Он запахнул свое кимоно, криво завязывая его. Из всех вещей, за которые Сукуна мог бы зацепиться… — Речь не об этом, — оскалился он. Сукуна ухватил Мегуми за плечо, но тот вырвался. Развернувшись к нему, он закричал: — Не прикасайся ко мне! Выражение лица Сукуны застыло. Его улыбка погасла. Мегуми тоже застыл, когда ужас вдруг прорвался через полотно его злости. О чем он думал, ведя себя так с Сукуной? Его ноги ослабли под густеющей аурой Сукуны; Мегуми был в нескольких шагах от того, чтобы упасть на колени и попросить прощения. — Испугался? — поддразнил Сукуна, и черты его лица смягчились в веселой усмешке. — Не волнуйся, Мегуми, ты гораздо интереснее живым. Он поднял руку, поглаживая Мегуми по голове, но юноша не осмеливался пошевелиться. Он почувствовал, как Сукуна пальцами зарылся в его локоны и грубо потянул за некоторые. Внезапно Сукуна одним слитным движением дернул Мегуми, поднимая за волосы. Мегуми закричал, когда он заскользил и хватка потянула его вверх. Пальцы ног едва касались пола. — С-Сукуна, — выдохнул Мегуми и захрипел, когда другая рука обхватила его горло. — Но, — продолжил Сукуна, нахмурившись, — мне не нравится, когда мной командуют. Особенно те, — он медленно провел ногтем по груди Мегуми и дальше вниз по коже, неприкрытой его свободным кимоно, — что принадлежат мне. Мегуми извивался, пытаясь уйти от ногтей Сукуны, вспарывающих кожу, оставляя тонкие рубцы, напоминая тем самым с какой легкостью Сукуна мог погрузить руку прямо внутрь и вытащить легкие Мегуми. — Пожалуйста… Сукуна остановился так же резко, как и начал. — Не забывай, кому ты принадлежишь, — предупредил он, а затем отпустил Мегуми. Мегуми подавленно отодвинулся и потер голову и горло. Он посмотрел вниз на четыре пореза, наливающихся красным на его груди и причиняющим боль от прохладного воздуха. Они заживут за день, как порез от бумаги, и не оставят шрамов, но Мегуми ощущал их так, словно с него содрали кожу. — Это невозможно забыть, — пробормотал он, взглянув на окровавленный вид Сукуны, — но все же ты должен смыть кровь. По мере высыхания она начнет отслаиваться. Смех Сукуны был наполовину удивленным. Но он повернулся и исчез в направлении умывальни, и через мгновение Мегуми услышал характерный шум воды.

***

Монаха, владеющего ледяной техникой, как узнал Мегуми, звали Ураюме. Возвращаясь в святилище, даже после долгого отсутствия, Сукуна часто приносил готовые блюда, маринованные или консервированные, чтобы их хватило на несколько дней. Но только в начале июня Мегуми встретил того, кто их готовил. Ураюме пришла однажды днем, и ледяная волна ее проклятой энергии проникла внутрь прямо перед тем, как открылась дверь. Она приветственно поклонилась Сукуне, бросила презрительный взгляд на Мегуми и аккуратно расставила на столе коробки с едой. Затем она снова повернулась к Сукуне и сообщила, склонив голову: — Я приношу извинения. Я не нашла ни слухов, ни текстов, связанных с этим вопросом, в этом регионе, мастер Сукуна. Но я расширю свои поиски или буду искать более тщательно, если вы пожелаете. Мегуми растерянно моргнул, когда Сукуна ответил: — Сейчас в этом нет необходимости. Я скоро присоединюсь к тебе. Ураюме кивнула, затем попрощалась с Сукуной. — Приятного аппетита, господин. Мои поиски дали мало информации, но много ингредиентов. — Да? — Сукуна ухмыльнулся. Он открыл одну из коробок и с наслаждением посмотрел на еду. — Очень мило. Мегуми сделал то же самое. Наполнение их коробок было схожим: овощи, мясо и рис, хотя, кажется, у Сукуны мясо было другого сорта. Не в первый раз Мегуми поразился тому, насколько лучше его здесь кормили по сравнению со школой и постоялыми дворами, в которых он останавливался по дороге к святилищу. Он не спрашивал Сукуну об этом, полагая, что сила Сукуны просто приносила больше пользы от его охоты, но теперь, прежде чем Ураюме успела уйти, Мегуми заговорил: — Когда я был в школе заклинателей, там не было мяса. Последовала пауза. — Ты был в школе заклинателей? — спросил Сукуна. Мегуми замер. Неужели он действительно не упомянул об этом, проведя в святилище больше месяца? Не было даже смысла скрывать это; Сукуна уже знал, что он заклинатель. Кивнув, Мегуми ответил: — Прежде чем я пришел сюда, я провел там некоторое время. В том, что в Хэйан-Кё. Он подумал, что это взбесит Сукуну или он просто станет более подозрителен, но вместо этого на его лице расцвело злое веселье. — Итак, — он наклонился вперед. — Сколько же тупоголовых заклинателей осталось? Они усвоили урок? Мегуми не смог сдержать кислую гримасу. Как можно спокойнее он ответил: — Не думаю, что они смогут снова напасть на вас в ближайшее время. Сукуна откинул голову назад и искренне расхохотался. Даже губы Урауме изогнулись — как неприятно. Мегуми сносил это веселье молча, стараясь не показывать своего раздражения. — И ты все же решил прийти сюда? — спросил Сукуна, все еще посмеиваясь. - А ты не думал, что я просто убью и тебя тоже? Обдумывая его слова, Мегуми слабо вздрогнул. Он знал о риске, но как он мог объяснить странное и внимательное отношение, которым Сукуна одаривал Мегуми в будущем? — У меня не было других вариантов, — объяснил он. — И с тех пор, как я узнал тебя, в некотором смысле… — Как самонадеянно. Ты не знаешь господина Сукуну, — усмехнулась Ураюме и проворчала: — Подумать только, я трачу свою еду на кого-то вроде тебя. Проигнорировав колкость, Мегуми спросил, хотя ему и трудно было в это поверить: — Трудно найти или что-то в этом роде? Мясо, имею в виду? Ни в школе, ни нескольких гостиницах, где я останавливался, — у них ничего не было. — Ну, конечно, не было, — фыркнула Ураюме с оттенком высокомерия. — Они следуют правилам и указам своих драгоценных лидеров. Мегуми непонимающе уставился на нее. Затем Сукуна с презрением добавил: — Некоторое время назад старый император запретил есть мясо во время месяцев, когда проходят сельскохозяйственные работы в полях. Теперь они считают его нечистым. Очевидно, что Сукуна не следовал этим указам. — У нас в будущем этого нет. Никаких ограничений на употребление мяса, — сказал им Мегуми. — По большей части еды в изобилии. Спрятав руки в рукава, Урауме ответила: — Тогда будь благодарен, что господин Сукуна позволяет тебе такую же роскошь. Я была бы более чем счастлива кормить тебя одним рисом. Мегуми кинул взгляд на Сукуну и понял, что презрение Ураюме его забавляло. Мегуми вздохнул, подавляя желание спорить. — Я благодарен, — честно признался он. — Моя еда в школе была скромной и состояла в основном из риса. Но ваша еда… Она действительно вкусная, даже если отличается от того, к чему я привык. Ураюме явно удивилась. Она склонила голову набок и произнесла: — Отличается? Мегуми вспомнил свое время. — Ферментированная рыба, которую вы приготовили несколько дней назад, — начал он. Он все еще чувствовал ее едкий уксусно-соленый привкус. — В мое время это блюдо превратилось в сырую рыбу, которую подают маленькими ломтиками с рисом. — Оставшуюся сырой рыбу нужно либо законсервировать, либо подавать свежей, — заметила Ураюме, но тут же нахмурилась, задумавшись. — Но с моей техникой сохранить ее свежей… будет возможно. Сбоку от Мегуми раздался заинтересованный смешок. — Попробуй, Ураюме. Я люблю есть еду сырой. Сукуна ухмыльнулся, и вслед за ним ухмыльнулся рот на его животе.

***

Одним ленивым днем, все еще валяясь в постели, чувствуя, как на коже теплый воздух, Мегуми рассказывал Сукуне о телефонах. Его собственный был давно мертв, а экран треснул в двух местах, но Мегуми все равно предъявил его в качестве доказательства. — По нему ты можешь поговорить с кем угодно, — объяснял он. — Ты говоришь в один, и тебя услышат из другого. — Заклинание телепатии? — спросил Сукуна, с любопытством крутя телефон. Он потыкал в одну из трещин, затем в порт зарядки. Сукуна с сомнением уставился на свое отражение в черном экране. — Нет, связь происходит через те штуки, которые называются спутниками, — Мегуми понятия не имел, как это объяснить. — Они плавают в космосе вокруг Земли и работают по принципу… Они своего рода улавливают энергию с одного телефона и отправляют ее на другой. — Однако там, наверху, над планетой, ничего нет, — как ни в чем не бывало сказал Сукуна. — Я проверил один раз. Глаза Мегуми невольно расширились в благоговейном трепете. Он быстро вернул свое привычное выражение лица и ответил: — Пока нет, их нет. Но люди побывали на Луне. Они прошли по ней. — Прогулка по Луне, хм? — эхом отозвался Сукуна. Он уставился на небо через окно, как будто задаваясь вопросом, может ли он тоже. Мегуми улыбнулся про себя. Со временем их беседы стали в некотором смысле забавными; он больше не беспокоился о том, что Сукуне станет скучно. Часто его реакция была забавной и даже милой. Он провел пальцем по одной из рук Сукуны, обводя линию вокруг его запястья. — Ты хочешь попробовать? Сукуна поймал его за руку и притянул Мегуми, чтобы он лег ему на грудь. — Может быть, эта твоя птичка сможет доставить нас туда, — пошутил он. Его руки скользнули вниз и легли на поясницу Мегуми, остановившись возле изгиба его задницы. Мегуми закатил глаза. — Нуэ — не птица. — Так как твоя птица будет летать в будущем, с этими твоими небоскребами и «спутниками»? — Для нее достаточно места, — сказал Мегуми. — И у нас есть завесы, которые не позволяют не-заклинателям видеть, чем мы занимаемся. Нахмурившись, Сукуна спросил: — Почему они не должны видеть? Люди почитают заклинателей как духовных лидеров. Даже такому проклятию как Сугавара-но Митидзанэ был воздвигнут храм в его честь, когда его обожествили. — Мм, ну, — Мегуми пошевелился. — На самом деле, в будущем люди не смогут видеть проклятия. Для этого нужен определенный уровень проклятой энергии. Сукуна ненадолго замолчал. — Почему? — удивленно спросил он. — Я не знаю точно, но… Может быть, это из-за Тенгена. Он создал барьер или что-то в этом роде, что… — Тенген? — Сукуна застонал. — Конечно, этот тупой отшельник должен был иметь к этому какое-то отношение. — Ты знаешь Тенгена? — Мегуми приподнялся на груди Сукуны. Сукуна усмехнулся. — Конечно. Как бы то ни было, он самый настоящий неуловимый ублюдок в мире. Сердце Мегуми заколотилось, и он надеялся, что Сукуна этого не почувствует. Через Тенгена Мегуми мог передать сообщение в будущее, рассказать им, где он был, и вернуться. Он старался, чтобы его голос звучал небрежно: — Ты знаешь, где он сейчас? — Нет, — легко сказал Сукуна, пожав плечами, отчего Мегуми слегка вздрогнул всем телом. — Как я уже сказал, он неуловим. Всегда прячется за своими барьерами. Почему ты спрашиваешь? — Просто так, — ответил Мегуми. Он поерзал, пытаясь скрыть свое разочарование. — Просто не видел его в школе, когда был там, вот и все. Сукуна задумчиво промычал, отчего по их телам прокатился гул, и больше ничего не сказал.

***

Однажды днем в середине июня пошел дождь, сильный летний ливень, который Сукуна пережидал на открытом воздухе. Мегуми присоединился к нему, тщательно выбирая место на веранде под нависающей крышей святилища. Сукуна, развалившись на лестнице, беззаботно мок под дождем. Глядя на него сейчас, обладающего силой солнца и безразличием горы, Мегуми снова задался тем же вопросом, что и во время своих визитов в деревню: почему в будущем в провинции Хида Сукуна считался героем? Насколько легенда в Нихон Сёки была правдивой? — Сукуна, — позвал Мегуми, прежде чем успел передумать. Сукуна откинул голову назад. — Мм? — Истории, которые я читал о тебе, — начал он и тут же замолчал. Это была деликатная тема для обсуждения, и Мегуми не хотел ничем выдать, что в будущем Сукуна был запечатан. До сих пор он рассказывал ему только приятные мелочи, — да, Сукуна был могущественным и его боялись; да, школы все еще хотели его убить — которые не сильно отличались от того, что происходило сейчас. — В Нихон Сёки? — спросил Сукуна. Мегуми собрался с духом и кивнул. — Там говорится, что у тебя было четыре руки и два лица даже тогда, столетия назад (Нихон Сёки написаны в 720 году). Но там также есть история о том, как тебя одолели. Я думал, что ты стал таким, когда ты умер как человек и стал проклятым духом, но если ты уже тогда выглядел как… Он указал на Сукуну. Сукуну, казалось, это ничуть не волновало. — В тексте рассказано верно; я сохранял этот облик в течение многих эпох, еще до того, как был составлен Нихон Сёки. — Так… Ты уже тогда был проклятием? Но тогда, когда ты был человеком? Внезапно у Мегуми возникла мысль: — Разве что ты никогда им не был. Человеком, я имею в виду. Сукуна также быстро отмахнулся от этого: — Нет, был, — он провел рукой по своим мокрым волосам, отжимая воду с концов. На его лице появилась задумчивая, высокомерная улыбка. — Но это не вся правда. — Тогда как выглядит вся? Сукуна задумался, хмыкнув. — Мегуми, скажи мне. Знаешь ли ты, — он поднялся по лестнице к Мегуми и наклонился ближе; дождевая капля скользнула по темной линии на его щеке и упала, — что происходит с человеком, когда его так боятся, так ненавидят, что люди произносят его имя только испуганным шепотом, чтобы ненароком не призвать его и катастрофу, которую он приносил с собой, не услышать его шаги, от которых содрогалась земля? Мегуми не мог вздохнуть. Сам воздух нагрелся от его силы. Дождь с шипением испарялся в воздухе, и от тела Сукуны поднимался пар. — Ты… — Я был тысячу раз проклят их криками и беготней, тем, как они разбегались, как животные, при моем появлении, — насмехался он. — И это подпитывало меня проклятой энергией, силой. Глаза Мегуми с новым ужасом прошлись по телу Сукуны, будто он видел его впервые. — Так много силы, что твоему телу пришлось изменяться, чтобы удержать ее. — Пришлось развиваться, — исправил Сукуна. — То есть твое тело… Мегуми неуверенно протянул руку, и Сукуна позволил ему провести рукой по своей груди, вдоль черных знаков проклятия, которые охватывали его плечо. Оно было крепким и знакомым, и все же, в свете этого нового откровения, совершенно немыслимым. — Ты никогда не умирал. — Нет. — Твое тело просто… трансформировалось таким образом из-за проклятой энергии, страха. Но ты все еще… — Я проклятие, — легко сказал Сукуна, — но хотя в моем теле больше от проклятия, чем от человека, да, все же не целиком. — Это не, — Мегуми покачал головой. — Ты был… Ты все же был побежден. Легенда гласит, что ты был побежден военачальником по приказу императора. Сукуна усмехнулся. — Как будто какой-то заклинатель из Императорского двора мог бы убить меня. Нет, — сказал он Мегуми. — Нет, это был другой колдун, — старше, могущественней — который овладел телом этого ублюдка Такэфурукумы. Да и я был моложе. Я еще не обладал той силой, которая есть у меня сейчас. — Он победил, — сделал вывод Мегуми, — но не убил тебя. — Сначала он пытался, — сказал Сукуна. — Но либо я был слишком силен, либо ему было слишком интересно, кем я был — чем я был. На вершине горы Норикура мы поговорили, и он ушел, объявив о своей победе и заслужив себе славу при дворе и в истории. — А ты… Ты что, забыл о нем и просто продолжил свой путь сквозь века? Сукуна рассмеялся, ухмылка рассекла его лицо, как старый страшный шрам. Позади него прогремело небо. — Я нашел его тело, уже давно мертвое, без мозга. Человек, который вселился в Такэфурукуму, исчез. Тем не менее, я сравнял его город с землей, чтобы больше никто не мог родиться с такой же техникой. Мегуми посмотрел на него. — И все? — А что еще ты ожидал? Меня не интересуют мелкие дрязги. На протяжении веков моя сила росла. И затем, Мегуми, — Сукуна ухмыльнулся, — ты прибыл в мое святилище, созревший, чтобы тебя взяли. В сознании Мегуми, будто издалека, прозвенел предупреждающий звоночек. — Твоя сила росла, — эхом повторил он. Сукуна кивнул, но это было не обязательно — кусочки пазла уже складывались воедино. — Ты все еще накапливаешь силу. Чем больше людей тебя боятся, тем сильнее ты становишься. Самодовольной улыбки Сукуны хватило, чтобы подтвердить догадку Мегуми. Для Сукуны все это было шуткой; не имело значения, что кто-то узнал всю его историю, знал, откуда он черпает силу, когда Сукуна был уже слишком страшен, чтобы его можно было остановить. Мегуми подумал о пальцах Сукуны в будущем, набиравших силу до тех пор, пока печати больше не могли их подавлять. Так вот почему. — Я ответил на твой вопрос, заклинатель? — спросил Сукуна насмешливым тоном. — Говорю ли я, как Рёмен Сукуна из твоих историй? Нет, вздрогнув, понял Мегуми. Потому что Сукуна в современную эпоху все еще был злобным богом для людей. В народных сказаниях о Сукуне не хватало конкретики. Они даже противоречили друг другу, но в некоторых моментах они повторялись: Сукуна разграбил и разрушил множество городов, но жители Хиды все равно считали его героем, особенно после того, как он убил наводящего ужас дракона, чтобы защитить их. Но это не имело смысла. Если силу Сукуны питал их ужас, то с чего бы ему давать им возможность испытывать обратное, почитать его? И все же в фольклоре действительно присутствовало упоминание подвигов, время требовало этого условия. Эти мифы должны были откуда-то взяться. Если бы все эти деяния действительно произошли — если бы Мегуми мог заставить их произойти — тогда, возможно, власть Сукуны уменьшилась бы, и в будущем страх перед ним терроризировал бы меньше людей. Возможно, не умерло бы столько людей. Но можно ли изменить будущее? Парадоксы могли быть реальными, да, — техника Годзё целиком зависела от них — но если это так, мифы, которые Мегуми читал, все равно устарели бы и исчезли. — Ты ужасно напряженно думаешь, — сказал Сукуна, поддразнивая, но с явным любопытством. — Разве мой рассказ не соответствует вашим глубоко уважаемым стандартам? Мегуми подыскивал слова. — Я думаю об… об этом месте, — он неопределенно махнул рукой. — Хида. — А что здесь? — Это средоточие твоей власти, и так было, как ты сказал, на протяжении веков. И все же, ты здесь не правишь. — Что, как Императорский дом? — усмехнулся Сукуна. — Почему это я должен править? Мегуми пошевелился, поворачиваясь, чтобы окинуть взглядом территорию святилища, размытую дождем. Порыв ветра окатил их водой. Он не мог прямо сказать, что его интересовало, как уменьшить страх людей и, соответственно, силу Сукуны. — Сила, — проговорил Мегуми. — Память. Разве эти вещи тебя не волнуют? — Память — это красивое слово для слабаков, которым они обманывают сами себя в надежде, что о них вспомнят после смерти. Но я не умру. Так какая мне нужда в памяти? Губы Мегуми сжались. Он взглянул на Сукуну, затем отвел взгляд, прежде чем рискнуть: — Ты не смотришь достаточно далеко. — О? — голос Сукуны приобрел стальные нотки. Его глаза сузились, глядя на Мегуми, но любопытство, казалось, взяло верх над его гордостью. — Тогда одолжи мне свое зрение, Фушигуро Мегуми. — Этот регион, в будущем он будет называться Гифу, занимает центральное место на многих торговых путях. Императоры правят с помощью этого региона. Если ты зарекомендуешь себя как защитник этих земель… — …тогда меня будут помнить, так что ли? — закончил Сукуна. Когда Мегуми кивнул, Сукуна усмехнулся. — Но почему в качестве «защитника»? Разве я не могу прославиться тем, что сравнял этот регион с землей? Рёмен Сукуна, разрушитель гор, — сказал он с наслаждением. — Хорошо звучит. Этот образ, противоречивый и отталкивающий, засел в сознании Мегуми. — Тогда кто бы остался, чтобы помнить? Сукуна приподнял бровь. — Ты, очевидно, Мегуми, и каждый заклинатель до тебя и после тоже. Ты искал меня, потому что спустя тысячу лет мир все еще трепещет при моем имени. Или я ошибаюсь? — Нет, — подавленно ответил Мегуми. Сукуна широко раскинул свои четыре руки, пространство перед ними будто оказалось в его ладонях. Дождь осколками падал с облаков, темных и таких низких, что они сливались с далекими горами. — Все, что ты видишь, — все принадлежит мне. Это мое, если я так решу. Мне не нужно мнение людей, — он выплюнул это слово. — Мне не нужна их преданность. Мегуми пристально посмотрел на Сукуну, на дикое пламя, горящее в нем, и спросил только: — Тогда что именно тебе нужно? Сукуна в мгновение ока оказался рядом. Рука легла на бедро Мегуми, и Сукуна наклонился к нему так близко, что Мегуми почувствовал себя окутанным, зависимым. — Почему ты спрашиваешь? — промурлыкал он. — Ты отдашь это мне? — Сукуна, — выдохнул Мегуми. По всему его телу пробежали искры, когда Сукуна наклонился и поцеловал уголок его подбородка. В этот момент все мысли и планы Мегуми улетучились. Острые зубы слегка царапнули шею Мегуми, и невольно, когда темное небо озарилось светом молнии, Мегуми почувствовал, как что-то в нем сжалось.