Eternity Enshrined

Встаю ли я, ложусь, Что делать мне, не знаю. И сердце мое там, Среди небесной дали, Хотя хожу я по земле! Манъёсю, книга 12:2887 В конце июня дни начали сливаться. Грань между весной и летом, их жаркими днями и прохладными ночами, была неразличима, и после всех этих недель — в течение которых Мегуми несколько раз ходил в деревню, Ураюме приносила нигири, что едва не заставило его расплакаться, Сукуна брал его так, что он действительно начинал рыдать, — чувство настороженности уменьшилось. Мегуми узнал, чего ожидать от этой эпохи: как от жизни с Сукуной, так и от окружающего мира. В этой эпохе, с ее величественными горами и лесами, правила природа, а не человек, который только-только преодолел страх и начал заимствовать ее силы, потому как многие люди погибли от наводнений, морозов и болезней. К счастью, окружающая среда не сильно влияла на жизнь в святилище, и Мегуми мог спокойно наслаждаться жизнью. В первый раз приблизившись к святилищу, Мегуми заметил, как деревья сгибаются под гнетущей тяжестью ауры Сукуны. Единственное, что здесь было от животных, — это их кости. Однако дальше территории святилища лес пробуждался дикой природой. Существовала небольшая тропинка, соединявшая деревню и святилище, но участок леса за пределами досягаемости ауры святилища был незапятнан присутствием человека — местные редко отваживались ходить по ней. Это место стало домом для стада оленей, и Мегуми нравилось гулять здесь, петляя между деревьями, оглядываясь по сторонам и иногда замечая, что лань пристально смотрит на него, не боясь его присутствия. Одним утром Сукуна вышел, когда Мегуми надевал свои дзори на прогулку. — Ты тоже пойдешь? — удивился Мегуми. Сукуна лениво пожал плечами, не давая никаких объяснений. Но Мегуми не возражал. Он провел Сукуну по обычной тропе, а затем повернул к нехоженому подлеску. Уже были заметны первые признаки лета; голубые вьюнки, оплетавшие упругими лозами толстые стволы деревьев, яркими пятнами выделялись среди ветвей. Мегуми сорвал один цветок и покрутил его между пальцами. Сукуна, шедший рядом, не особенно интересовался природой вокруг них. Вместо этого он засыпал Мегуми вопросами. — В будущем леса будут выглядеть также? Мегуми задумался. — Да, ну или по большей части, — он сорвал цветок и отдал посмотреть Сукуне. — Я недостаточно знаю о… растениях и кустарниках, чтобы сказать, насколько все изменится. Но у нас тоже есть леса. Не в городах, о которых я тебе рассказывал, а вокруг них. И в парках. — Парки? — Ну, в будущем будет не так много природы. Города намного больше деревень — они занимают куда больше места. Поэтому люди создали районы, в которых сохранили или специально вырастили зеленые насаждения. Сукуна нахмурился. — Насаждения, — повторил он, перекатывая слово на языке. — Они отличаются. Даже такой лес, как этот, — Мегуми махнул рукой, — был бы исследован и огражден. В нем были бы удобные тропы для походов. Деревья были бы тоньше, — моложе — а тропинки шире. — Что за «походы»? — спросил Сукуна. Теперь в его голосе звучало раздражение из-за третьего подряд слова, которого он не знал. Мегуми пробирался сквозь густые кусты, стряхивая веточку со своей сандалии, и пытался найти язык, который Сукуна понял бы. — Мало людей живут так близко к природе, как сейчас. Но они все равно хотят видеть ее, быть рядом с ней из-за красоты лесов, когда, например, осенью краснеют деревья, или просто чтобы отдохнуть. Походы — это длительные прогулки на природе; обычно их совершают по специально предназначенным для этого тропам. После небольшой паузы Сукуна спросил: — Значит, прогулки на природе — это… редкость? Мегуми обернулся к нему. Конечно, Сукуне было сложно это понять. Его мир состоял из бескрайних зеленых полей, лесов, покрывающих горные склоны, и сельских деревень. Мегуми же вырос в бетоне и металле; школа заклинателей располагалась в своем собственном лесном уголке, и, если вычесть поездки за город, миссии или чего-то еще, это была единственная точка соприкосновения Мегуми с природой. Единожды он был в походе с Годзё и Цумики — больше никогда. — Для многих людей — да, — ответил он. — Так оно и случается, когда цивилизация настолько разрастается. Сукуна огляделся вокруг. — Ты намекаешь на то, что люди уничтожили природу, чтобы освободить место для себя. Но дикую природу не так-то легко разрушить. — Величайшее достижение человека — это господство над миром природы, — иронично заметил Мегуми. Он вздохнул. — Иногда хорошо иметь возможность защищать людей от… лесных пожаров, цунами. Но в большинстве случаев это заходит слишком далеко. Ты прав: в мое время окружающая среда страдает. Люди часто спорят об этом. Сукуна протянул руку и провел пальцами по ближайшему дереву. — И никто не остановил это? Есть проклятия, рожденные из страха людей перед стихиями. Я удивлен, что они позволили случиться чему-то подобному. Глаза Мегуми расширились. Проклятия с вулканической головой и ветками… Он задавался вопросом, жили ли они в эту эпоху, или же были реинкарнациями, изгнанными, а затем возрожденными в какой-то момент из-за естественных человеческих страхов. Знал ли их Сукуна? Было ли проклятие времени тоже… Но нетерпеливый, пытливый взгляд Сукуны удержал Мегуми, не дав развить мысль. Он переключился, думая о проклятии дерева, говорящем в его сознании, требующем освобождения от людей для восстановления природы. — Была попытка, — ответил Мегуми. — По крайней мере, я думаю, что это было целью проклятия. Есть много людей, пытающихся разрешить эту же проблему, но не то чтобы они достигли больших успехов. Так что это… неплохая цель, но ни один колдун не позволил бы людям умереть за это. С усмешкой Сукуна ответил: — Люди умирают и за меньшее каждый день. Мегуми тихо вздохнул. Убедить его было бы невозможно, да он и не хотел пытаться. Впрочем, иногда Мегуми был согласен с этим, в общих чертах, гипотетически, что всегда противоречило его непосредственному опыту встреч с ужасами смерти. Но он никогда бы не признался в этом Сукуне, который с удовольствием использовал бы это против него. — Забудь об этом, — тихо сказал он. — Это не будет актуально еще тысячу лет. — Хм, — задумчиво произнес Сукуна. — Но если мы начнем сейчас… Мегуми отмахнулся от него. — Прекрати, — сказал он тоном скорее твердым, чем раздраженным; даже если Сукуна не был серьезен, в его силах было сделать это — просто однажды решить убить всех — и, что еще хуже, он мог бы так сделать. Убийство ради цели, а не из прихоти, для кого-то вроде Сукуны было шагом вперед. К счастью, Сукуна оставил эту тему без внимания. Они продолжили свой путь, продираясь сквозь заросли ежевики, и Мегуми снова начал медленно расслабляться. В стороне от лесной тропы было много маленьких чудес и диковинок: низко растущие растения, покрытые улитками, муравьиные цепочки на бревнах и, увы, большая паутина, растянувшаяся прямо на пути Мегуми. Он зашипел, вытирая шелковистые нити со своего лица. Сукуна от души посмеялся над ним, но затем прижал Мегуми к себе и осторожно извлек паутину из его волос. Мегуми зажмурил глаза, позволяя Сукуне позаботиться об этом. — Спасибо, — пробормотал он. Сукуна засмеялся. — Подожди, не смотри, здесь повсюду пауки. Ты испугался? Стоит ли мне отвести тебя обратно в святилище? Скорчив гримасу, Мегуми проворчал: — Я просто не заметил. Он снова пошел вперед. Все еще посмеиваясь про себя, Сукуна покорно следовал за ним, спрятав руки в рукавах. Всего несколько минут прошло в тишине, прежде чем Сукуна снова позвал: — Подойди, посмотри на это. Мегуми повернулся к нему и увидел, что Сукуна указывает на маленький коричневый гриб с белыми пятнышками. — Это гриб? — спросил он, наклоняясь ближе. — Съедобный, — сказал Сукуна. Он сорвал его и показал Мегуми изнанку. — Видишь здесь кольцо вокруг ножки? Если оно двойное кольцо, то гриб легко отделится от плодоножки, — он показал, сняв шапку со стебля. — Но если нет, то это, скорее всего, другой гриб. И он уже ядовитый. Мегуми взял шляпку гриба у Сукуны и повертел ее в руке, водя пальцем по тонким складкам. — Какой он на вкус? — Ядовитый — горький, — ответил Сукуна. — Нам с Ураюме так и не удалось найти ничего, с чем бы он сочетался. Мегуми поправил с удивленным взглядом: — Я имел в виду этот, а не ядовитый. — А. Похож на орех, еще сильно пахнет при приготовлении, — он наклонился и сорвал другой, показав Мегуми такое же двойное кольцо. — Покажу, как мы вернемся. Легкий трепет пробежал по телу Мегуми. — Хорошо, — коротко сказал он, хотя его сердце учащенно забилось. Было слишком легко проникнуться к Сукуне, особенно когда он был таким беззаботным. Когда Мегуми указал на птичье гнездо, он придвинулся ближе, чтобы Сукуна мог проследить за его пальцем, и после этого они почти не отходили друг от друга. Их руки не раз соприкасались во время прогулки. Когда Сукуна заметил другой вид грибов, росших на стволе дерева, он притянул Мегуми к себе и встал позади, прижавшись грудью к спине, аккуратно снимая кору и показывая Мегуми скрытые корни мицелия. Это было так по-дружески и… интимно. Каким-то образом даже более интимно, чем секс, который был самым откровенным из всего, что Мегуми когда-либо делал. Пока они спокойно бродили, Мегуми поймал себя на том, что украдкой поглядывает на Сукуну. Почему эти простые моменты внимания со стороны Сукуны взволновали его? Зверства Сукуны — то, что Мегуми знал о нем, и те моменты, которые он видел в эту эпоху, — должны были полностью оттолкнуть Мегуми или, по крайней мере, оттолкнуть сильнее, чем это произошло. Однако это только подчеркивало доброту, с которой Сукуна относился к Мегуми, точно проблеск солнечного света в ненастный день. Это было редкостью и заставляло Мегуми чувствовать себя особенным, ощущать крошечное сияние в груди. Он знал, что от этого нужно избавиться. Не имело значения, как хорошо Сукуна относился к Мегуми. Это ничего не меняло в том, кем был Сукуна и что он совершал. Скорее, не так — это не должно было иметь значения; это не должно было ничего менять. Но потом Мегуми украдкой смотрел на Сукуну и видел его свирепое присутствие и силу, его скульптурное тело и его исключительное обаяние. Желание каждый раз ошеломляло Мегуми. Он не был достаточно силен, чтобы противостоять привлекательности Сукуны. -Выглядишь ужасно серьезным, — сказал Сукуна с легкой насмешкой. Он всегда находил задумчивость Мегуми забавной, особенно когда она была явно сосредоточена на самом Сукуне. Мегуми отвел взгляд, жалея, что у него нет высокого воротника школьной формы, в котором можно было бы спрятаться. Он пробормотал, несмотря на предательский румянец: — Неправда. Они шли по извилистой, наполовину протоптанной тропинке через чащу. Мегуми, безуспешно пытаясь избавиться от желания, судорожно высматривал какие-нибудь грибы, надеясь указать на них Сукуне, заслужить его одобрение или даже похвалу. В конце концов, он нашел небольшой участок таких же пятнистых грибов, как те, что показывал ему Сукуна. Мегуми наклонился, чтобы сорвать один, и проверил его плодоножку. — Смотри, у него двойное кольцо, — сказал он, размахивая им перед Сукуной. Сукуна забрал гриб. — Нам нужно было взять с собой корзину. — У тебя четыре руки, — напомнил Мегуми, шутя. Он сорвал остальные грибы. — Хотя нет, смотри… Если ты не хочешь их держать, я всегда могу просто… Немного показушно он открыл теневую пустоту и кинул грибы внутрь. Лицо Сукуны просветлело, и он наклонился, чтобы осмотреть землю, где они исчезли. — Ты продолжаешь удивлять меня, Мегуми, — сказал он, впечатленный. — Ты можешь их достать? Мегуми кивнул, и Сукуна восхищенно наблюдал за тем, как его рука исчезла в тени. — Вот, — Мегуми протянул грибы. Сукуна с интересом осмотрел их, затем вернул Мегуми, и тот снова убрал его подальше. — Удобно. Что еще ты можешь туда положить? — Обычно оружие, — сказал Мегуми. — Но, наверное, что угодно, пока я могу легко это выдержать — если не слишком тяжело то есть. — А как насчет других людей? Мегуми нахмурился, думая об этом. — Не знаю. Я могу манипулировать своим окружением с помощью теней. Например, создать дыру, в которую кто-то может провалиться. Я могу спрятаться в любой тени — правда, я делал это только один раз в бою, когда сражался с проклятием. Но другой человек в теневой пустоте? Это возможно, но, вероятно… неудобно. Сукуна собрал немного грязи в том месте, где была тень, и растер ее между пальцами. Обнаружив, что она ничем не отличается от той, что была раньше, он отбросил ее. — У тебя есть потенциал, — сказал он, поднимаясь, и потянул Мегуми вверх. — Не трать его впустую. Мегуми поспешно подавил свое удивление; он не хотел случайно упомянуть что-нибудь о них в будущем, об их драке в тюрьме. — Спасибо, — сдавленно ответил он, отряхиваясь — предлог, чтобы пригнуться и спрятать лицо. Вскоре после этого, когда дневной свет потеплел и утренний туман рассеялся, они повернули обратно к святилищу. Мегуми снова отвлекся, на этот раз размышляя над тем, что Сукуна в эту эпоху и в будущем считал его могущественным. Ничем другим они похожи не были. О чем Мегуми думал, когда он обратился к Сукуне впервые? Не о причудливых прогулках по лесу, ни о дружеских беседах, ни об этой теплой атмосфере товарищества. Забудьте о возбуждении и похоти; маленький бутон другого желания распускался в Мегуми. Ему нужно было пресечь это — Мегуми пришел, чтобы завоевать расположение Сукуны, а не отдать при этом свое — но вопреки его желанию каждый проходящий день подпитывал эти чувства. Ему было хорошо, и мало что другое имело значение прямо сейчас. Даже человеку более сильному, чем он, и находящемуся при лучших обстоятельствах было бы трудно противостоять этому притяжению. И все же спокойный поток нежности напугал Мегуми, потому что, когда он посмотрел на Сукуну и почувствовал трепет в груди, он знал, что это чувство было уже не в зачаточном состоянии. В какой-то момент, когда он не обращал внимания, — где-то между случайными прикосновениями и историями, которыми они делились, Сукуной, развалившимся на боку в постели рядом с Мегуми, этими жадными глазами и руками — эти корни проросли глубоко и закрепились. — Ты витаешь в облаках, — вдруг сказал Сукуна, а затем с дразнящей интонацией спросил: — Я тебе надоел, Мегуми? Мегуми попытался удержать выражение лица. Он поразительным образом чувствовал себя застигнутым врасплох, как будто Сукуна мог знать, что Мегуми был очень далеко от того, чтобы заскучать. — Нет, нет, я не… — И теперь, конечно, ты не ждешь, что я… — Подожди! — выпалил Мегуми и схватил Сукуну за руку, когда он застыл. Сукуна стоял неподвижно, в замешательстве глядя на Мегуми. — Смотри. Впереди них, спрятанный подлеском, сидел олененок. Мегуми осторожно пробирался вперед, таща Сукуну за собой, крепко сжимая его запястье и удерживая от резких движений. Мегуми медленно присел в метре от олененка, не осмеливаясь подойти ближе. Олененок был крошечным, с большими светлыми ушами, слишком большими для его головы. Его спину усеивали белые пятна. — Мегуми, — начал Сукуна. Мегуми шикнул на него. — Ты его напугаешь, — прошипел он, не отводя взгляда. Олененок моргнул своими темными, невинными глазами, и Мегуми почувствовал, как губы расплываются в мягкой улыбке. — Мегуми, — снова позвал Сукуна, на этот раз тише. Его голос был больше похож на низкий рокот, чем на шепот. Мегуми повернулся к Сукуне и обнаружил, что он смотрит на него с мягким выражением лица. Его сердце пропустило удар. Улыбка померкла, пока он боролся с румянцем, вдруг вспыхнувшим на его лице. — Что такое? Сукуна только с любопытством наклонил голову. Пронзительность в его взгляде не уменьшилась. — Тебе очень нравятся животные, да? Мегуми был уверен, что сейчас его щеки покраснели еще сильнее. Он отвернулся и пробормотал: — Ну, они милые. — Хочешь его? — спросил Сукуна, жестом указывая на олененка. — Хочешь? — повторил Мегуми. — В качестве домашнего животного? Сукуна сделал паузу. Все четыре его глаза удивленно моргнули. Прошло еще мгновение. — Что ж, я имел в виду в качестве еды, — сказал он таким тоном, будто уже знал, как Мегуми это воспримет. — Сукуна! — воскликнул Мегуми громче, чем хотел. Олененок дернулся, но не двинулся с места. Понизив голос, Мегуми решительно прошептал: — Нет, я не хочу его съесть. — Но мясо будет нежнее, — объяснил Сукуна, словно Мегуми этого еще не знал. — Молодые особи всегда вкуснее. Мегуми пробовал телятину, но сейчас и представить себе не мог, что может причинить вред этому крохотному существу. — Я знаю, но я не хочу… Я бы не смог… — Ладно, ладно, — легко согласился Сукуна. — Должно быть, ты воспринимаешь это иначе, ведь ты не привык добывать себе мясо на охоте. Он резко встал, заставив олененка снова вздрогнуть. Вздохнув, Мегуми осторожно поднялся и последовал за ним. — Он такой маленький. Я даже представить себе не могу, как охотиться на что-то, что выглядит так. — Ну, можешь взять его в качестве домашнего животного, если хочешь, — предложил Сукуна, и в его голосе звучали поддразнивание и снисходительность. Мегуми сверкнул глазами. — Я собираюсь оставить его здесь, где он ждет свою мать. А мы собираемся вернуться в храм. Черты лица Сукуны озарились весельем. Ему всегда нравилось, когда Мегуми злился. — Да? И что нам делать там, в храме? Мегуми пошел вперед, оставляя Сукуну позади. — Не начинай, — сказал он вполсилы. На обратном пути к святилищу руки Сукуны блуждали, то поглаживая руку Мегуми, то опуская ладонь на его талию. Это были всего лишь простые прикосновения, но каждое, казалось, оставалось на коже. В какой-то момент Сукуна легонько провел по шее Мегуми, коснувшись метки, которую он оставил накануне, и когда Мегуми нахмурился, он сказал, придав широко раскрытым глазам невинное выражение: — Мне показалось, что я увидел жука. Мегуми закатил глаза, но было невозможно сдержать подкрадывающуюся улыбку. Сукуна всегда был игривым, не как ребенок, но в том смысле, что у него не было настоящих забот, и он считал забавным возиться с другими. Однако в его веселом нраве чувствовалась иная аура, и у ней отсутствовала большая часть его привычной насмешливости. Возможно, на него так подействовал свежий лесной воздух, солнце, согревающее кожу, оживленность дикой природы, за которой они наблюдали, но, как бы то ни было, Мегуми с трудом мог оторвать глаза от открытой улыбки Сукуны. Мегуми заметил, что и его собственное настроение улучшилось. Он не осознавал, насколько был подвержен меланхолии, пока с него не спал этот груз. Мегуми решил довести этот план до конца, даже если жизнь в святилище превратится во что-то новое и незнакомое. Но эта тяжесть оставалась с ним, вопреки фаталистической покорности судьбе, которая в первую очередь привела его в жилище Сукуны. Не то чтобы Мегуми постоянно впадал в отчаяние; в основном ему было комфортно: он был окружен природой, у него была хорошая еда и компания. Но маленькие утешения не изменили того факта, что было ему было трудно находиться здесь, терпеть и выживать в эту эпоху, находясь в руках проклятия. Тоска, засевшая глубоко в груди, была старой, тяжелой. Это было страдание, печаль, ощущение потери и потерянности. Но этот росток привязанности к Сукуне, расцвет радости — они были очищающими, как будто Мегуми наконец избавился от сгнивших корней прошлых, бесплодных надежд. Потому, по мере того как они возвращались назад, сердце Мегуми становилось все легче и наполнялось жизнью и радостью. Сукуна заметил на стволе дерева россыпь коричнево-желтых грибов. Он сорвал один, и они оба внимательно присмотрелись. — А этот съедобный? — спросил Мегуми. — Я не пробовал раньше, — Сукуна отправил гриб в рот, явно не заботясь о яде. Он сосредоточенно жевал под взглядом Мегуми, но через мгновение выражение лица Сукуны исказилось от отвращения. Он выплюнул гриб в сторону, скривившись: — Мерзость. Мегуми почувствовал, как что-то яркое вспыхнуло в нем, разбуженное реакцией Сукуны, и это заставило его ухмыльнуться, а затем и расхохотаться во весь голос. — Так значит ядовитый? — смеялся он. Утерев рот, Сукуна сморщил нос и покачал головой в ответ, но затем его внимание, казалось, привлек Мегуми. — Я первый раз слышу, — заметил он, — как ты смеешься так открыто. Улыбка Мегуми потускнела, когда он удивленно посмотрел на Сукуну. На него обрушилось осознание. — Я не… не часто, — ответил он, склонив голову. Сукуна задумчиво прогудел. Палец нашел подбородок Мегуми и приподнял его лицо вверх. Сукуна улыбался какой-то теплой ободряющей улыбкой. — А следовало бы, — сказал он просто. И каким-то образом этого было достаточно, чтобы ослабить неловкость или, по крайней мере, заставить Мегуми думать о другом. Он покраснел. Сукуна как будто бы всегда точно знал, что нужно сказать. Оставшуюся часть дороги к храму он держался поближе к Сукуне, ощущая на себе его тепло. Лес снова затих, когда они приблизились к святилищу, и Мегуми стал замечать кости мелких животных на земле среди веток. Но атмосфера между ними оставалась по-прежнему беззаботной, поддерживаемая хорошим настроением Сукуны. Мегуми хотел раствориться в ней, поймать это чувство и ощутить его всей кожей. Когда они, наконец, добрались до святилища, и Мегуми поднялся по лестнице, спотыкаясь после того, как Сукуна шлепнул его по заднице, он набросился на Сукуну, едва они оказались внутри. До этого Мегуми лишь дважды инициировал секс. Но сейчас он первым поцеловал Сукуну, приподнявшись на цыпочки, чтобы дотянуться, и опустился на колени. Теплое выражение на лице Сукуны сменилось похотью. — Запоминаешь свое место? — он ухмыльнулся. Мегуми бросил на него слегка раздраженный взгляд. — Не порть момент. Он распахнул кимоно Сукуны, обнажив его мягкий член, и наклонился, взяв его в руку и приникнув ртом к головке. Запах мускуса был уже знаком, вкус тоже. Когда Сукуна затвердел у него во рту, Мегуми начал сосать, как его учили, — прижимаясь языком к стволу — наслаждаясь тем, как бедро Сукуны подрагивало под его свободной рукой. Его движения были еще не совсем отработанными, но Мегуми знал, что нужно делать: лизать щель, пытаться взять глубже, даже если он начинал немного давиться, сглатывать вокруг головки. Он знал, что нужно смотреть на Сукуну снизу вверх, и сегодня, когда Мегуми поднял на него глаза, на его лице читалось выражение восхищения и неизвестная прежде доброта. Он обхватил подбородок Мегуми и провел большим пальцем по его растянутым губам, позволяя Мегуми отсасывать в своем собственном темпе. Это пьянило, особенно когда Сукуна наконец кончил и его рука крепче сжала волосы Мегуми. Тихий вздох, похожий на стон, вырвавшийся у Сукуны, ударил прямо в голову Мегуми — он сделал это, вырвал этот звук из Сукуны своим ртом, своей рукой, своим телом. Когда Мегуми отодвинулся и сглотнул, Сукуна уже стоял перед ним на коленях, залезая в его косодэ. Это первое прикосновение, прикосновение костяшек пальцев к его члену, заставило бедра задрожать. И Мегуми был так возбужден, что огромной руки Сукуны, обхватившей его член, было почти достаточно, чтобы заставить его кончить. Чистая, электрическая потребность завладела Мегуми. — Я уже близко, — захныкал он, вцепившись в Сукуну и прислонившись лбом к его плечу. — Все хорошо, Мегуми, — подстегнул Сукуна. Его глубокий голос вибрацией отдавал прямо в член Мегуми, заставляя его содрогаться. Мегуми имел слабость к тому, как Сукуна произносил его имя, к этому соблазнительному протяжному звуку, который вытягивал наружу его похоть, точно дьявольский шепот. Удовольствие нарастало. Сукуна подвел Мегуми к краю и толкнул за него. С тихим сдавленным вскриком Мегуми пульсирующими толчками излился на руку Сукуны, беспомощно дрожа, когда тот продолжал его гладить через оргазм. Когда Сукуна отпустил его, Мегуми обмяк, словно лишившись костей, и рухнул, позволив позвоночнику растечься по татами. Рука Сукуны опустилась ему на грудь и вытерла что-то мокрое… — Фу, ну и гадость! — с чувством пожаловался Мегуми. Он оттолкнул руку Сукуны и уставился вниз на размазанную по нему сперму. Его тело по-прежнему приятно покалывало, не имея сил злиться. С многострадальным вздохом Мегуми снова опустил голову. Сукуна рассмеялся глубоким горловым смехом, полным веселья, и присоединился к Мегуми, раскинувшись на полу в приятной неге. Он подложил под голову две руки и закрыл глаза, оставив Мегуми возможность подглядывать за собой. Было странно, возможно, даже страшно, насколько мягким могло выглядеть его мускулистое тело. Грудь Сукуны неуловимо поднималась и опускалась, и его совершенно черные метки проклятия дышали вместе с ним. Не так давно Мегуми размышлял над их разговором о происхождении Сукуны, его силе, о страхе, который питал его, о народных сказаниях в Хиде, где он считался героем. Появление Мегуми в этой эпохе размыло все границы, включая границу времени. Изменил ли Мегуми историю? Мог ли он ее изменить? Может быть, когда он вернется в свое время, эффект бабочки перевернет мир, который он знал. Но, что более вероятно, будущее было построено на том, что произошло здесь; все это уже произошло задолго до современной эпохи. Но как же легенды, которые он читал? В них верно говорилось о том, что Сукуна когда-то был человеком и об имени его убийцы, и само собой подразумевалось, что Сукуна каким-то образом должен был стать защитником этих земель. Но Мегуми просто не представлял, как такое может произойти. Что вообще могло убедить Сукуну дать этим людям возможность поклоняться ему? Он бы скорее уничтожил деревню, чем повелся на разговоры Мегуми о правлении и защите. Но, наблюдая за Сукуной сейчас, за тем, каким он был расслабленным и спокойным, Мегуми не мог отделаться от мысли, возможно, иррациональной, что ситуация каким-то образом изменится — что если Сукуну станут считать богом, это сделает его лучше и спасет жизни; что тогда Мегуми сможет положиться на него; что, может быть, все будет хорошо. Мегуми тихо вздохнул, успокаивая волнение. Он не хотел сдаваться, по крайней мере, не попытавшись. Мегуми переполз на Сукуну, вытянув руки у него на груди. Сукуна моргнул и приоткрыл глаза. Мегуми провел пальцем по одному из знаков проклятия на торсе Сукуны. — Ты когда-нибудь убивал дракона? — спросил Мегуми. — Дракона? — тон Сукуны был расслабленным и мягким. — В легендах, которые я читал, говорится, что ты убил дракона, — объяснил ему Мегуми. Сукуна издал задумчивый звук. — Я думаю, это случилось где-то в этом регионе. — Ну что ж, — протянул Сукуна, теперь уже бодрее. — Я убил проклятие дракона в Империи Тан пару сотен лет назад. Мегуми покачал головой. — Не думаю, что говорилось о нем. Это определенно случилось в Японии. — Может, ты про того синего ублюдка на горе, — задумчиво произнес Сукуна. — Хотя обычно он вежлив. — На горе? — через мгновение Мегуми осенило. С начала лета над городом витала атмосфера беспокойства — темное облако проклятой энергии. Мегуми спросил Сато, и тот рассказал ему о змее Кураяма, который каждое лето спускается с горы и охотится на людей. Мегуми пробормотал: — Подожди, это не то проклятие, которое питается людьми, из-за которого город каждое лето теряет людей? — Наверное, — пожал плечами Сукуна. Мегуми ударил его по груди. — Тогда почему ты говоришь, что он вежлив? Сукуна засмеялся: — Ну, он никогда не беспокоит меня. — Горожане боятся, — сказал Мегуми, пробуя почву. — Они говорят, что он скоро пробудится снова. Он собирался исследовать гору сам, но по счастливой случайности змей Кураямы оказался драконом, которого Сукуна должен был убить. Но Сукуна остался совершенно безразличен. — Уже июль, да? — вместо этого задумчиво произнес он. Его пальцы прочертили линию вниз по позвоночнику Мегуми. — Как много всего случилось за последние месяцы. — Много — это еще слабо сказано, — фыркнул Мегуми. Свою неудачу он отпустил довольно легко, поскольку посторгазменная истома по-прежнему не отпускала его. Он полностью лег на Сукуну, пытаясь впитать его тепло, но мгновение спустя его бесцеремонно оттолкнули. — Не размазывай свою сперму по мне, — проворчал Сукуна. Мегуми любезно отодвинулся, хотя и не без досады. — То, что это на мне, в первую очередь твоя вина, — потирая подсыхающий липкий налет на груди, он пожаловался: — Фу, мне нужен душ. Сукуна взглянул на него. — Душ? — Хочу искупаться, — уточнил Мегуми. Обычно он пользовался комнатой для умывания в святилище или ходил к близлежащей реке, которая чистым прохладным потоком текла с гор. Поскольку дни становились все жарче, он часто ходил к реке, и если Сукуна был неподалеку, он часто сидел на берегу, наблюдая за Мегуми. Но прямо сейчас Мегуми хотел как следует отмокнуть. — О, — его осенила идея, — а здесь поблизости есть горячие источники? Сукуна перебрал между пальцев отросший локон, упавший со лба Мегуми. — В Хиде нет хороших мест, — ответил он, — но мы быстро доберемся в любое другое. — Ты, имеешь в виду, — сказал Мегуми, подаваясь ладони, гладившей его волосы. Его глаза затрепетали и закрылись. — Тебе придется нести меня. — А что если я просто брошу тебя, и ты уже сам долетишь? — прозвучала насмешливая угроза. Мегуми застыл. Крошечный укол чистого животного страха пронзил его при мысли, при воспоминании о том, как Сукуна швырял его через лес, пробивая им бетонные стены. Ему удалось выжать из себя лишь слабый ответ: — Я попрошу Нуэ поймать меня. Сукуна приподнялся, и его глаза сузились, когда он посмотрел на Мегуми сверху вниз. — Что-то не так? Он протянул руку и легко поднял Мегуми. — Нет, — поторопился сказать Мегуми, что по большей части было правдой. На самом деле ничего плохого не случилось; это было всего лишь напоминание — маленькое, но необходимое напоминание — о том, что Сукуна был проклятием, Королем проклятий, и всегда им будет. Сукуна не стал настаивать, поверив на слово. Он помог Мегуми завязать косодэ, сдвинув воротник так, чтобы он сидел должным образом, легким прикосновением проведя по шее Мегуми, и когда Мегуми был одет, его беспокойство исчезло. Даже зная, кто такой Сукуна, даже узнав его, Мегуми по-прежнему стремился быть ближе, завлеченный такой нежностью. В эту эпоху, по крайней мере, с Мегуми руки Сукуны служили не только для разрушения. Прямо сейчас две из них притягивали Мегуми в объятия, в то время как другая пара скользнула вдоль его ног, помогая обхватить талию Сукуны. Одна широкая ладонь оказалась на пояснице Мегуми, а другая — между его лопатками. Сукуна вышел наружу и оттолкнулся от земли. Даже когда ветер заревел в ушах, а земля под ним превратилась в размытое пятно, Мегуми не боялся упасть. Он положил подбородок на плечо Сукуны, глядя на пейзаж за его спиной. Под ними простирались просторы Хиды, не забитые ни дорогами, ни железными путями, ни небоскребами. От благоговейного трепета у Мегуми на несколько мгновений перехватило дыхание. Вскоре Сукуна принес их к горе. Устремившись вниз, он приземлился, разбив кратер на скале под ногами. Сукуна перешел на быстрый, головокружительный бег — Мегуми задохнулся, хватаясь за Сукуну, и почувствовал, как руки проклятия крепче обхватили его — и снова оттолкнулся от земли. В следующий раз они спустились в лесу, где воздух был густым от пара. Сукуна посадил Мегуми у края горячего источника; он был огромным и диким, в отличие от онсэнов, которые он посещал прежде. Вулканический запах и горячий воздух, время от времени рассеиваемый небольшими порывами ветра, — одно это действовало успокаивающе. Мегуми закрыл глаза и глубоко вдохнул полной грудью. — Ты когда-нибудь был здесь до этого? — спросил он, поворачиваясь к Сукуне. — Здесь довольно неплохо. Сукуна уже раздевался, сбрасывая одежду на камень. — Несколько раз. Он шагнул внутрь, и большая часть его тела скрылась за паром. Он взглянул на Мегуми. — Ты что, не будешь заходить? — он ухмыльнулся. — Если так сильно хочешь ходить в моей сперме, тебе нужно только попросить. — Ох, прекрати, — нахмурился Мегуми. Сукуна одарил его ухмылкой. — Но ты так мило краснеешь. Мегуми отвернулся, раздеваясь и складывая свою одежду рядом с одеждой Сукуны. — Это потому что здесь воздух теплый, — проворчал он. Он проигнорировал смех Сукуны и осторожно окунул ногу, едва не отдернув ее. Вода показалась ему поразительно горячей. Под насмешливым взглядом Сукуны Мегуми сделал один медленный шаг, затем другой и, вздохнув, опустился в воду. Мегуми сидел на камне, который позволял ему держать голову и верхнюю часть груди над водой, прямо напротив Сукуны, который, лениво развалившись, раскинув руки вдоль каменистого края источника. Он выглядел притягательно, крупный и широкоплечий, и Мегуми загорелся еще больше, прежде чем взять себя в руки и отвести взгляд. Просидев в воде еще некоторое время, Мегуми тщательно прополоскал волосы. Горячая вода вымыла грязь из его пор, и ороговевшая кожа сошла, как лишний слой, оставив его, наконец, распаренным и посвежевшим. Его разум теперь тоже ощущался чистым, избавленным от налипшего стресса. Мегуми вынырнул из источника, не желая плавать в грязной воде вокруг себя, и поежился от прохладного воздуха. Он был совершенно голый в клубящемся тумане, с него капала вода, и Сукуна хитро ухмыльнулся. — Мы только недавно этим занимались, — сказал Мегуми. Он обогнул источник по его каменистому краю, и оказался прямо за Сукуной, возвышаясь над ним. Сукуна откинул голову назад и несколько секунд молча, необычайно серьезно рассматривал Мегуми. Его губы изогнулись в лукавой ухмылке. — Это был только твой рот, — промурлыкал он. Мегуми вздрогнул то ли от холода, то ли от нового прилива тепла — он не знал. Он судорожно выдохнул и зашел обратно в воду рядом с Сукуной. Несмотря на то, что жара лишила Мегуми энергии для возбуждения, он все еще не мог бороться с желанием быть рядом с Сукуной, прикасаться к нему. Он сел и откинулся назад, положив голову на вытянутую руку Сукуны. Когда Сукуна не оттолкнул его и даже не пошутил в своей обычной манере, Мегуми медленно, мышца за мышцей расслабился. Они устроились в уютной тишине, окруженные клубящимся паром и пением птиц, и Мегуми погрузился во власть ауры Сукуны. Казалось, она окутывает его, успокаивая каким-то образом, от чего Мегуми захотелось свернуться калачиком в объятиях Сукуны. Мегуми украдкой взглянул на него и обнаружил, что нижний глаз Сукуны уже смотрит на него в ответ. Застигнутый врасплох, Мегуми застыл, сдерживаясь, чтобы не покраснеть. Но губы Сукуны приподнялись, и в их изгибе не было насмешки или злобы. Эта мягкая улыбка в тумане, накрывшем их, как вуаль, дала Мегуми толчок, в котором он нуждался, чтобы придвинуться ближе. Он повернулся лицом к Сукуне, перебираясь к нему на колени, и Сукуна поймал его на полпути. Он посадил Мегуми сверху, и тот обнял Сукуну за плечи. Их грудные клетки оказались крепко прижаты друг к другу, и Мегуми, положив голову на изгиб его шеи, чувствовал каждое дыхание Сукуны. Он не осмеливался ничего сказать, боясь, что это нарушит уютную тишину. Но теплая кровь, бегущая по их венам, уже говорила о многом, и многое из этого Мегуми не мог бы выразить. Протяжный низкий выдох вырвался у него. Мегуми почувствовал, как в его груди назревает что-то большое, болезненное и неясное, похожее на всепоглощающую тоску. Оно отчаянно пульсировало, зарастая колючим чувством вины. Сукуна нежно поцеловал Мегуми в висок, затем в верхнюю часть скулы. Трещина под его ребрами расширилась, и Мегуми раскололся.