Eternity Enshrined

«Не я ль один Плыву на лодке ночью?» — Подумал я, когда волна меня несла, И в этот миг с той стороны, где взморье, В ответ раздался легкий всплеск весла! Манъёсю книга 15:3624 Мир воцарился на горе и в городе на две блаженные недели. Лето обрушилось на регион проливными дождями и невыносимой жарой, но деревенским жителям было все нипочем; они были лучше приспособлены к влажности, чем дракон. Даже в ненастные дни в святилище Сукуны оставляли подношения, прямо снаружи, на подставке рядом с дверью, и Мегуми привык просыпаться от доносящегося с улицы аромата благовоний. Он не был уверен, что Сукуне это нравилось, но посетители были ненавязчивы и не попадались на глаза, так что Сукуну они не беспокоили, и уже этого было достаточно. Когда Мегуми спустился в деревню, местные отнеслись к нему тепло и даже лучше, чем раньше. То, что он был хранителем святилища Сукуны, принесло ему признание, уважение и любовь. Жена Сато спрашивала о здоровье Мегуми, когда он заходил в таверну, и всегда предлагала полноценный обед. Фермеры радушно приветствовали его, а один из мастеров по изготовлению глины подарил Мегуми маленькую вазу с изображением битвы. — Я отправлюсь в Овари, — страстно сказал он Мегуми. — Мое следующее изделие выйдет из печей Санагэ. Это была искусная работа — четырехрукий Сукуна, разрывающий дракона надвое, изображенный в традиционном стиле и покрытый глазировкой Сань-цай, — даже не особо разбирающийся в таких вещах Мегуми это понимал и тепло поблагодарил мужчину. Сукуна не был впечатлен, когда Мегуми показал ему вазу в тот же вечер, но Мегуми все равно поставил ее на полку, как напоминание самому себе о собственных подвигах. Победа над драконом стала отправной точкой для Мегуми, растерявшего форму за это время. Только позже он осознал, насколько напряженным и бесполезным он себя чувствовал без тренировок и ледяной ясности битвы. Мегуми не знал, как бы он справился, если бы Сукуна не исцелил его, выжил ли он бы вообще, но все равно было приятно осознавать, что в этой череде беспомощности, среди обстоятельств, находящихся вне его контроля, все еще были битвы, в которых он мог победить. Но была одна вещь после битвы Мегуми с драконом, утратившая свое привычное спокойствие: его собственные отношения с Сукуной. После того, как Мегуми полностью оправился, секс стал карательно-агрессивным. Он заново знакомился с острым, бьющим в сердце адреналином, когда мстительное внимание Сукуны сконцентрировалось на нем. Он зажал язык Мегуми между большим и указательным пальцами и заставил его молить о пощаде. Он заткнул Мегуми своим членом и приказал ему растянуться, устроив из этого шоу, в результате чего Мегуми извивался от унизительного возбуждения. Синяки на его бедрах побагровели, затем пожелтели и медленно исчезли, поскольку Сукуна больше не залечивал их. — Ты доволен собой? — Сукуна с презрением спросил Мегуми на следующий день. На этот раз ответ его, похоже, не интересовал. И тогда Мегуми понял, что, несмотря на то, что Сукуна был добр к нему, когда помог исцелить и искупаться, его согласие все равно стоило дорого. Не то чтобы Мегуми каким-то образом заставил его согласиться, — никто бы и не смог — но сомнения все равно пропитывали их взаимоотношения. Вместо того чтобы вызвать гнев Сукуны, своим поступком Мегуми возродил былой скептицизм по отношению к себе и своим намерениям, но теперь уже с другим оттенком недоверия. После победы Мегуми на горе Курай, Сукуна, казалось, изменил свое отношение к нему, добавив… Наверное, это была настороженность. Не раз Мегуми бросал взгляд в его сторону и находил, что Сукуна уже пристально смотрит в ответ. Его взгляд был пронзительным, словно он пытался увидеть сквозь его кожу. — Ты сильнее, чем я думал, — однажды сказал Сукуна. Шел сильный дождь, и под его глухой рокот Мегуми обдумывал, что сказать. — Я только недавно научился контролировать свои владения, за несколько месяцев до того, как попал сюда. Владения все еще незакончены из-за барьера. — Как бы то ни было, это сильная техника. Если ты ей овладеешь или, возможно, воспользуешься ее слабостями с умом… Сукуна замолчал, становясь задумчивым. — Что ты имеешь в виду? — спросил Мегуми. Но Сукуна только наклонил голову, чтобы снова внимательно посмотреть на Мегуми, и не снизошел до ответа. В эти дни их разговоры часто обрывались молчанием, что было еще одним признаком того, что Сукуна в чем-то его подозревает. Сукуна начал дольше пропадать во время своих обычных прогулок; иногда он отсутствовал по несколько дней за раз, и Мегуми с тревогой думал, что он путешествует дальше от региона в поисках городов, которые можно было бы разрушить. По мере того как неумолимо приближалась середина июля, погода становилась все более невыносимой. Воздух был пыльным от жары, и, несмотря на то, что Мегуми подкреплял свое тело проклятой энергией, чтобы не заболеть, он нигде не мог скрыться от палящих лучей солнца. — Тебе стоит изобрести кондиционер, — сказал Мегуми, страдальчески обмахиваясь веером, но и это было слишком, и он растянулся на полу, стараясь не двигаться. — Я уверен, у тебя бы получилось. — Я тоже уверен, что у меня бы получилось, — Сукуна взглянул на Мегуми сверху вниз с того места, где он сидел, — если бы ты сказал мне, что такое кондиционер. Мегуми со стоном перевернулся, задев бедро Сукуны. Сукуна не потел; на его проклятой плоти даже не было пор для этого. — Нечестно, что тебе не приходится страдать от этого, — пожаловался он. — Здесь так жарко! Сукуна оттолкнул его. — Ты жалок, — затем, со вздохом, он произнес: — Вставай. Пойдем к реке. Мегуми оживился, становясь слишком нетерпеливым даже для располагающего настроения Сукуны. — А мы можем подняться на гору? Там прохладнее. Он почти чувствовал ту самую чистую, холодную воду, из которой пил перед битвой с драконом. Но когда они приблизились к Кураяме, Мегуми не обнаружил ничего освежающего. Проклятая энергия вырвалась из горы, и руки Мегуми сжались вокруг Сукуны в ответ на вспыхнувшее беспокойство. — Почему здесь так много проклятой энергии? Он выбрался из рук Сукуны, стоило им приземлиться, и медленно развернулся вокруг своей оси, ища глазами останки и проклятые ауры. — Дракон мертв. — Это не дракон, а другие проклятия. Те, что поменьше, — сказал Сукуна. Он следовал за ним степенным шагом, пока Мегуми осматривал окрестности. Одно проклятие скользнуло по корням дерева в непосредственной близости от них, другое переползло через валун. Когда из-под земли появилось третье, Мегуми призвал Кона, который немедленно бросился их убивать. — Их всегда было так много? — с сомнением спросил Мегуми. Он не видел ни одного мелкого проклятия, когда пересекал гору две недели назад. Впрочем, тогда его внимание было приковано к другому. — Ты знал, что они здесь? Сукуна легко кивнул. — Смерть дракона создала энергетическую пустоту на этой горе. Эти проклятия здесь для того, чтобы занять его место. Они показались только сейчас, потому что больше нет проклятия, которое могло бы им угрожать. — Но, — Мегуми нахмурился. — Что? — Ты ведь здесь, — просто сказал Мегуми, ведь это было очевидно. — Как может образоваться энергетический вакуум, когда твое святилище находится, — он указал вниз по склону горы, — прямо там? — По той же причине, по которой дракон изначально обитал на Кураяме: я позволил ему. Мегуми задумался и, наконец, понял: — Это как с тем, что ты позволяешь людям жить там, где они живут, — он на мгновение замолчал. — Но ведь это проклятия. Сукуна приподнял бровь. — Какая мне разница проклятие или человек? У меня широкий обхват территории. Никто из них не представляет для нее угрозы. Движение привлекло внимание Мегуми, и он обернулся туда, где Кон проглатывал очередное проклятие. Тем временем еще два пробирались между деревьями. Мегуми взобрался на валуны, чтобы получше все рассмотреть. Сукуна подпрыгнул, присоединяясь к нему, затем хмыкнул и начал взбираться еще выше, перепрыгивая через булыжники. Мегуми карабкался вслед за ним. Нагретые солнцем камни обжигали ладони. Там, куда их привел Сукуна, было невыносимо жарко. Жар поднимался от скал, не прикрытых каким-нибудь лесным покровом, но отсюда Мегуми мог видеть истинный масштаб проблемы. Бесконечная орда проклятий бродила внизу, подобно муравьям, лезущим наружу после того, как потревожили их дом. Горный склон, казалось, двигался вместе с ними, гудел от их стонов и голосов. — Эти проклятия, — пробормотал Мегуми. — Если они спустятся с горы, деревня окажется в опасности. Они не искали город намеренно, но их близость означала, что проклятия неизбежно окажутся там. Это обернулось бы гибелью для города — любая встреча с проклятием, особенно любая смерть, увеличивала бы их проклятую энергию, которая, в свою очередь, привлекала бы больше проклятий. Мегуми нужно было как-то остановить их, но, низкоуровневые или нет, их было слишком много. Его сердце упало, затем опустилось еще ниже, потому что тот, кто мог избавиться от этих проклятий, отказался бы помочь. Мегуми знал это. Но он все же спросил: — Ты можешь убить их? И вот чем это обернулось: Сукуна выглядел почти скучающим, услышав вопрос, как будто он тоже знал, что Мегуми его спросит. — Они твои драгоценные люди. Острая боль пронзила Мегуми вместе со страхом за город. Он знал изначально — это был бессмысленный вопрос, глупая просьба к Сукуне, которого не заботило ничего, кроме его собственной прихоти. Если бы Сукуна хотел убить проклятия, они бы уже были мертвы, и Мегуми не мог заставить его передумать. Он уже это понял. — Как думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем они почувствуют запах деревни? — глухо спросил Мегуми. Сукуна наклонил голову. — Я бы сказал, несколько дней. Ледяной трепет окатил Мегуми с головы до пят. Что он мог сделать, кроме как убедить Сукуну вмешаться? Но в случае с драконом он две недели пытался убедить Сукуну и безуспешно. Только когда умер сын Цуды, Мегуми сам взялся за дело. Он не хотел, чтобы и на этот раз кто-то снова умер прежде, чем он вмешается. Ему нужно было действовать сейчас, пока не стало слишком поздно. — Тогда мне нужно подготовиться. Сукуна наклонился к Мегуми и посмотрел на него со снисходительным ликованием. — Нужно убедиться, что они все еще видят во мне своего защитника? — спросил он. — Их почтение не повлияло на меня, Мегуми. Ты напрасно тратишь свое время. Мегуми не вздрогнул, даже не отшатнулся. — Их жизни на первом месте, так же, как было и в случае с драконом. Как бы то ни было, в легендах нет упоминаний о горе с проклятиями. Он повернулся и спрыгнул на камень пониже. Сукуна последовал за Мегуми вниз по тропе. — Ты планируешь сражаться с ними сейчас? — в его голосе звучало сомнение. Проклятия держались на расстоянии от Сукуны, его аура захлестывала их, как речные пороги поверх дождя. — Я вернусь через несколько дней, — ответил Мегуми. Его голова уже работала. Тошнотворный страх скрутил его при виде огромного количества проклятий, и все они сеяли смерть там, где ползали. Если подумать, то это была его вина — убийство дракона породило это. Сукуна не стал бы помогать, Мегуми даже не надеялся на это, особенно когда Сукуна ему больше не доверял. Школа заклинателей была слишком далеко и слишком слаба, чтобы Мегуми мог на нее положиться; эти проклятия, вероятно, даже не добрались бы сюда в таком количестве, если бы школа все еще могла функционировать, если бы Сукуна не убил их всех — вернее, если бы они не пытались убить Сукуну. Мегуми был сам по себе. Снова. — Давай просто вернемся в святилище, — сказал он. Сукуна выглядел удивленным, но подшучивать над мрачным настроением Мегуми он не стал. Он отнес их в святилище, где Мегуми угрюмо сосредоточился на подготовке своей проклятой энергии и оружия. Вид кишащей горы неотрывно преследовал его.

***

Через два дня Мегуми надел свои ботинки и вернулся на гору. В его рюкзаке было достаточно еды и воды на день, в своей пустоте он держал два проклятых меча из арсенала Сукуны. Пройдя через деревню, Мегуми обнаружил проклятия недалеко от подножия горы, рядом, но не достаточно близко к людям. Он позволил Нуэ и Кону прочесать местность, пока сам рубил остальных своим мечом. План состоял в том, чтобы держать подальше от проклятий определенное пространство между деревней и горой — своего рода нейтральную территорию. К тому времени, как наступила ночь, Мегуми устал, но не выдохся. Ему пришлось использовать расширение территории около полудня, когда солнце было высоко и ему не хватало энергии, но в остальном его сикигами хватало для большинства проклятий. Ни один из духов не был выше третьего класса, так что работа была однообразной, но не слишком напряженной; его истощало не столько то, что он тратил свою проклятую энергию, сколько необходимость весь день оставаться бдительным и на ногах. Сукуны не было, когда Мегуми вернулся в святилище. Не почувствовав его присутствия поблизости, Мегуми не стал утруждать себя поисками. Он смыл с себя кровь и грязь и вытянул ноги, растирая икры. В ту ночь, хотя Мегуми обычно прекрасно спал без Сукуны, тишина казалась оглушительной. Беспокойство не давало ему расслабиться. Мегуми поерзал и уставился в дальнюю стену, пока усталость, наконец, не столкнула его в сон. На рассвете Мегуми отправился на гору и обнаружил ту же клубящуюся массу проклятой энергии. Брешь, которую он проделал в рое, была снова закрыта их бесконечным числом. Мегуми и его сикигами изгоняли проклятия с нечеловеческой скоростью: одноглазое проклятие пало на его меч, лисоподобное существо было разорвано на части Коном, комбинация воды и электричества Баншу и Нуэ превращала ряды проклятий в пыль. И снова это было нетрудно, но утомительно, особенно на протяжении часов. Как и в случае с кротоподобными существами под мостом Ясохати, одного взмаха его меча было достаточно, чтобы изгнать каждое проклятие. Но их было слишком много. Как долго ему придется продолжать в том же духе? Как долго он мог? Этой ночью Сукуна оказался в святилище — Мегуми почувствовал его ауру в тот момент, когда отошел достаточно далеко от рева горы. Мегуми нашел время помыться снаружи, прежде чем войти. Сукуна, прислонившись к стене главной комнаты, рассматривал набор ножей. Он оценивающе посмотрел на Мегуми и нахмурился. — Утренние подношения остались нетронутыми, — сказал он. — Ты ушел так рано? Мегуми кивнул и зашипел, стоило ему поставить свои больные стопы на татами. Даже в современных ботинках ноги Мегуми протестовали против бесконечной активности. — Чем раньше я доберусь до места, тем больше у меня будет времени, а нужно мне как можно больше, — сказал Мегуми. — Этому не видно конца. Он опустился рядом с Сукуной, с тихим выдохом прислонившись спиной к стене, и стал мять большими пальцами подушечку стопы. Сукуна что-то промычал, а затем спросил: — Завтра тоже пойдешь? Мегуми поднял на него глаза, но выражение лица Сукуны ничем не выдало его мыслей. — Да, — наконец ответил он. Сукуна ничего не сказал, поэтому Мегуми не пытался оправдываться. Он вздохнул: — Сейчас чертовски жарко, а я даже не смог добраться сегодня до ручья из-за того, как много проклятий приблизилось к деревне. — Они мигрируют, — предположил Сукуна. Мегуми согласился и ответил: — Они движутся на проклятую энергию деревни. Честно говоря, я никогда раньше не видел столько проклятий, бродящих вместе. Обычно они остаются там же, где и проявляются. — Только не слабые проклятия, — поправил Сукуна. — Если у них нет территории, они начинают блуждать. С очередным вздохом Мегуми закрыл глаза и откинул голову назад. — Они все низкоуровневые, это точно. Но их просто… Так много! Он почти задремал там, давая отдых глазам, пока его не разбудил скептический голос Сукуны: — Уже устал? — Ранний подъем, — объяснил Мегуми, зевая. Медленно, неуклюже он встал. Подошвы его ног горели. Он вытянул руки, несколько раз сжал кулаки и почувствовал, как хрустнули костяшки пальцев. — Мне нужно поспать. Я должен… завтра. Тем вечером Мегуми тоже лег спать один. Сукуна не присоединился к нему. В темной, тихой комнате его охватил гнетущий ужас предстоящего боя. Мегуми попытался отбросить его в сторону и подумать о том, какими добрыми были горожане в последнее время: подношения в святилище, улыбки, которые он получал, подаренная керамика. Эти люди не заслуживали того, чтобы их терроризировали проклятия, и Мегуми находил удовлетворение в том, что защищал их. Он собирался сделать все, что потребуется, лишь бы сохранить их в безопасности. Но когда он прибыл на Кураяму на третий день, бедствие распространилось еще сильнее. Проклятые духи неуклонно приближались к городу, подобно накатившему приливу. Мегуми отбивался от них, пытаясь удержать невидимый рубеж, который он определил. Его владения очень помогли, особенно потому, что расширялись без надлежащего барьера. Его территория тонко расстилалась по земле, но этого было достаточно, чтобы изгнать эти слабые проклятия. Однако использование территории оставляло Мегуми усталым и обезвоженным к концу дня. Мегуми, пошатываясь, вернулся в святилище еще позже, чем прошлой ночью, и упал в постель к Сукуне, слишком уставший, чтобы насладиться телом у него за спиной. Он нашел в себе силы только для того, чтобы сказать Сукуне: — Разбуди меня до рассвета. Губы Сукуны сжались, когда он что-то промычал. Едва ли это был знак согласия, и Мегуми задумался, действительно ли Сукуна выполнит его просьбу. Но едва его сморил сон, Мегуми встряхнули, и он проснулся. — Это глупо, — отметил Сукуна, наблюдая, как Мегуми собирается с силами на день. — Ты не сможешь остановить их всех. — Я должен сделать все, что в моих силах. Даже если жители деревни смогут сдержать некоторые из этих проклятий, тут же набегут новые. Сукуна вздохнул. — Это у вас, заклинателей, традиция такая — приносить себя в жертву? Быть такими самоотверженными? — Мы не такие, — коротко ответил Мегуми. И это было правдой, доказанной Годзё, тем, что случилось с Гето, как эгоистично считал Мегуми. — Да нет, такие и есть, — настаивал Сукуна. — С рождения ваше наследство — это не только врожденная техника, но и ранняя смерть. Ради чести? Ради долга? — голос Сукуны был резким. — Иди, Мегуми. Иди спасай людей. Пусть они еще громче превозносят мое имя. Итак, Сукуна был зол. Но у Мегуми не было ни энергии, ни времени. Он ушел. Четвертый день был еще более напряженным. Боль в глазах Мегуми усилилась, превратившись в головную боль, но он не мог остановиться — не знал, как остановиться, когда всегда существовало еще одно проклятие, когда, пересеки они черту, могла пострадать деревня, когда он сам послужил этому, убив дракона, каким бы непреднамеренным это ни было. Звезды над головой ярко горели к тому времени, как Мегуми отогнал проклятия достаточно далеко на ночь. Он преодолел половину спуска с горы, направляясь к деревне, когда вдруг передумал возвращаться в святилище. В такое позднее время в этом не было смысла; у него едва ли будет хотя бы час отдыха, прежде чем ему снова придется пуститься в долгий обратный путь. И — боже — он так устал. Сон дразняще манил, окутывая его сознание дымкой. Ноги волочились за ним, цепляясь за подлесок и корни. Мегуми опустился на мягкую землю, покрытую мхом и плюшем, и провалился в сон без сновидений. Мегуми проснулся от накрывшего его чувства тревоги в первых лучах рассвета. Проклятия были рядом, их присутствие жалило его притупленные чувства. Наступил шестой день, или все еще был пятый? Мегуми начал заново. Его сикигами изгоняли проклятий больше, чем он сам, пока Мегуми не мог думать, видеть, сражаться за пределами небольшого круга вокруг себя. Солнце палило, не переставая. Воздух был горячим, и сухая глотка скрипела при каждом тяжелом вдохе. Усталость навалилась на Мегуми. У него откуда-то шла кровь. Голова Мегуми кружилась и от тяжести клонилась к земле к тому времени, как он, прихрамывая, добрался до святилища глубокой ночью и нашел Сукуну. — Я не могу, — слабо запротестовал он, когда Сукуна усадил его к себе на колени. Он был измучен и вывалян в земле. Но горячая рука, смазанная маслом, обхватила член Мегуми, прижав их друг к другу. Мегуми вцепился в плечи Сукуны, перекладывая свой вес на него, и заскулил, когда его истощенное тело каким-то образом возбудилось. — Даже ты уверял, что не хочешь, — тихо усмехнулся Сукуна ему на ухо. Несмотря на усталость, Мегуми не потребовалось много времени, чтобы кончить. Он обмяк в объятиях Сукуны и тут же провалился в блаженное забытье. На следующее утро он проснулся в постели чуть позже восхода солнца и поспешно собрался. — Я должен вернуться, — сказал Мегуми, чувствуя беспокойство, почти вибрирующее на его коже. Сегодня в нем чувствовалась странная энергия — не бодрость, а какой-то бешеный напор, который удерживал его на ногах. — Мое присутствие сдерживает их. Если я просто останусь там подольше… И Сукуна отпустил его с задумчивым видом. Было невозможно понять, о чем он думал, не тогда, когда Мегуми испытывал боль, даже надевая ботинки, когда его руки болели, стоило ему потянуться. Он думал о Цуде, Киде, Сато, об их семьях и всех других людях, которых он встретил в деревне, а также о других отдаленных городах, которые пострадают, если Мегуми не сможет уничтожить орду проклятий. Нет, Мегуми не мог сдаться. Таким он был заклинателем. Он продолжал бороться, несмотря на то, что был один, вопреки тому, что он чувствовал себя ужасно, наполненный неясным, волнующим отчаянием. «Кугисаки бы это понравилось», — поймал себя на мысли Мегуми, когда Нуэ прорвался сквозь шквал похожих на ос духов. Итадори, с его безграничной силой воли, даже не остановился бы передохнуть. Перед глазами вдруг все размылось. Зрение поплыло и стало казаться, будто каждое из проклятий удвоилось, затем утроилось, или, возможно, их действительно было так много. Годзё хватило бы скрестить пальцы, чтобы это все исчезло, чтобы все прекратилось, и Мегуми так остро не хватало его поддержки, что становилось больно. Он просто не был… он не был достаточно силен. Химерический сад теней был мощным оружием. Мегуми постепенно изучал его границы и глубину при длительном использовании, но эти владения высасывали из его вен саму жизнь, когда использовались постоянно с едва заметным перерывом. В борьбе против этих низкосортных проклятий сила ничего не решала; это был вопрос времени, скорости и выносливости. Никто не может пробежать марафон на спринтерской скорости, но замедлиться было равносильно смертному приговору, когда от результата забега зависела своя жизнь и жизнь всех горожан. Проклятые духи окружали Мегуми, как река, медленно подтачивающая скалу. Этот поток был не цунами, а степенным течением, и вот оно, медленное и устойчивое, выигрывало гонку. Мегуми остался на горе в ту ночь, и в следующую тоже, и снова, и снова, пока смена дня и ночи не превратилась в череду обрывочных образов и вспышек ясности между инстинктом и усталостью. Его проклятая энергия едва бурлила. Он промочил горло и побрызгал на себя водой в полуденную жару, а после заснул прямо там, на берегу ручья, и когда он в следующий раз проснулся от стона проклятий, на щеке остался след от земли. Мегуми стер сухую, скатавшуюся грязь и призвал Нуэ. Солнце палило прямо ему в лицо. Мегуми едва мог видеть сквозь сумятицу своих мыслей. Его тело было полностью истощено и превратилось в мешок кожи с костями. Покрытый грязным потом, с неизвестно откуда взявшейся кровью на руке, Мегуми просто хотел провалиться вниз, вниз, вниз в свою теневую пустоту и просто заснуть. Заснуть. Все, чего он хотел, это покой, боже, пусть это закончится! На третий или, может быть, четвертый день без отдыха другая, более сильная проклятая аура приземлилась рядом с ним. Это был не Сукуна. Мегуми повернулся и встретился взглядом с Ураюме, прятавшей свои руки в рукавах. — Мастер Сукуна желает, чтобы ты вернулся в его святилище. Мегуми медленно моргнул, затем с трудом разлепил глаза. — Сейчас? Взгляд Ураюме был бесстрастным. — Если не уйдешь сейчас, то скоро на месте свалишься. — Я не могу сейчас, — сказал Мегуми, с трудом заставляя свои губы шевелиться. — Я должен… Мне нужно… Он слабо обвел рукой то, что творилось вокруг. Его нагнало отчаяние, когда он увидел, что даже энергия Кона ослабевала — очертания его сикигами медленно расплывались перед взором. Низкие стоны проклятых духов гудели вокруг них, приумножая шум в голове Мегуми. Неожиданно холодный воздух объял Мегуми, и мгновение спустя лед с громким треском обрушился на проклятия рядом с ними. Бормочущие, шепчущие голоса замолчали. У Мегуми зазвенело в ушах от тишины. Он тупо уставился перед собой и наконец сказал: — Спасибо. Ураюме с презрением следила за ним. — От тебя одни проблемы, заклинатель. Съешь это и возвращайся в святилище. Мегуми почти не чувствовал вкуса еды на пересохшем языке, но, внезапно почувствовав голод, он с жадностью накинулся на еду, а затем напился воды. Это помогло лишь отчасти. Его тело нуждалось и во сне, но Мегуми не мог этого дать — ему нужно было придерживаться своего плана, потому что иначе он бы проиграл. На одно иррациональное мгновение он подумал о том, чтобы проигнорировать Сукуну. Но эта идея увяла так же быстро, как и возникла. И он, и Ураюме знали, что он не посмеет; Мегуми даже не хотел этого. Не собираясь повторять или сопровождать Мегуми в святилище, Ураюме удалилась. Тишина захлестнула Мегуми, пока он сидел на земле в одиночестве. Желудок был полон, жажда утолена, но голова по-прежнему безвольно покачивалась на шее, а глаза, наверняка красные, ощущались настолько впалыми, настолько сухими и пульсирующими, что Мегуми уже ждал, что из них пойдет кровь. Каждый раз, когда он опускал веки, он боялся потерять сознание. Но Сукуна рассердился бы, если бы он не пришел сразу же. Мегуми знал, чего от него ждали — он был рассказчиком, компаньоном… игрушкой — и на прошлой неделе он отказался от этой обязанности, поставив что-то другое выше удовольствий Сукуны. Не имело значения, что Мегуми пытался спасти жизни; для Сукуны не было ничего важнее своих прихотей. Мучительно, чуть не падая, Мегуми, пошатываясь, поднялся на ноги и, с каждым шагом испытывая острую боль, стал спускаться с горы. Вероятно, он продвигался вперед довольно медленно — Мегуми не мог сказать наверняка, он знал определенно лишь то, что каким-то образом двигался в правильном направлении. Небо потускнело, или, возможно, это потемнело у него в глазах. Без проклятий, преследующих его по пятам, и водоворота битвы адреналин сошел на нет. Усталость была тяжелее, чем когда-либо прежде. Ему хотелось рухнуть прямо здесь и позволить земле поглотить его, чтобы он мог спать, как младенец в утробе матери. Как же ему не хватало маленьких удобств! Даже святилищу не хватало уюта, который в будущем считался само собой разумеющимся. Мегуми страстно скучал. Каково было бы вернуться к своей постели, к Иери, залечивающей его раны, расточая вокруг себя запах горького дыма, к Годзё, ожидающему на скамейке в коридоре лазарета или, может быть, прямо за его дверьми — к Годзё, который, ухмыляясь, поддразнивающе ударил бы Мегуми за то, что его ранили еще в самом начале. Он еще никогда не чувствовал такую усталость. Она была за гранью сонливости. Вспышки его мыслей складывались в бредни, воспоминания, какую-то безумную комбинацию, которая причиняла тоской отзывалась в нем. Сумерки стали ночью, а Мегуми все продолжал идти, каждый шаг отделял его от потери сознания на долю секунды. Он моргнул и обнаружил, что спотыкается, почти засыпая на волочащихся ногах. По его груди разливался холод, он дрожал — реальность, которую Мегуми осознал только через некоторое время, ему было холодно, несмотря на то, что была влажная летняя ночь. Его голова была похожа на шар для боулинга, пытающийся соскользнуть с шеи на землю. Сон дамокловым мечом навис над ним. «Я не могу, — решил он. — Не могу больше». Земля выглядела так притягательно в тот момент. Она была так близко, и он так устал, а Сукуна велел ему возвращаться, но Мегуми не мог, он не мог, не в таком состоянии. Он соскользнул на землю там же, где и стоял, прямо под деревом. В тот момент, когда голова Мегуми коснулась земли, он выбыл.

***

Когда он резко проснулся какое-то время спустя, Мегуми впервые за несколько дней почувствовал, что его отдых длился больше, чем короткую секунду. С тихим стоном он приподнялся и сел, прислонившись к дереву, затем слабо вытер слюну, стекавшую изо рта. Его рука была измазана в грязи. Вздохнув, Мегуми заставил себя встать. Каждая клеточка его тела кричала, как воющая машина со вжатым в пол тормозом, как изношенный механизм, скрипящий от чрезмерного использования. Хватит, умолял он, не надо больше. Но Мегуми заставлял свои слабые ноги двигаться вперед. Теперь путь был знакомым. Похоже, он добрался до окраины деревни, прежде чем потерял сознание ночью. Оставшийся путь занял втрое больше обычного. Мегуми медленно пробирался через город, затем через лес. По мере того, как он приближался к святилищу, все яснее слышались голоса. Мегуми поднял взгляд от сухой, как кость, земли. Мужчина, припав к земле в глубоком поклоне, грудью лежал на веранде, прямо за дверным проемом, его голос был достаточно отчаянным, чтобы Мегуми различил: — …Умоляю вас, Ремен-сама. Монстр насылает болезни на наш бедный дом, люди умирают — дети. Дитя мое, — его голос дрожал от страха. — Я принес подношения, лучшее, что может предложить моя семья. Пожалуйста… — Ты считаешь, что эти бесполезные подношения дают тебе право обращаться ко мне с просьбами? — вмешался голос Сукуны, жесткий и безразличный. На Мегуми нахлынуло дурное предчувствие. Он ощутил, как проклятая энергия Сукуны становится яростной, темной, и инстинктивно понял, что Сукуна собирается убить этого человека. Вскарабкавшись по лестнице, Мегуми с грохотом протиснулся мимо мужчины в здание святилища. Его глаза встретились с глазами Сукуны. — Я пойду! В святилище воцарилась тишина на то время, что они смотрели друг на друга. Постепенно убийственное напряжение рассеялось, и Мегуми услышал, как мужчина за его спиной пошевелился. — Спасибо, спасибо, — выпалил он, и когда Мегуми повернулся, он поднял голову — довольно опрометчиво, заметил Мегуми — и сел. -Монах-сама, если вы последуете за мной… Сукуна задавил его вспышкой проклятой энергии. — Мегуми придет позже, — сказал он, явно говоря ему уйти. Мужчина переступил через себя и подчинился. К счастью, он не был настолько глуп, чтобы испытывать свою удачу или милость Сукуны. — Да, да, конечно, — поспешно согласился он. Низко поклонившись в пояс, он выбежал из святилища. — Ты опоздал, — холодно сказал Сукуна, когда шаги затихли. -Я ожидал, что ты вернешься раньше, еще прошлой ночью. Мегуми пошевелился, внезапно осознав, насколько он грязный. — Я заснул по дороге, — признался он. — У меня не было возможности помыться или… что-нибудь в этом роде. — И все же ты бежишь на помощь жалкому человеку, который принес, — Сукуна поднял и сбросил несколько монет из небольшой стопки, усмехнувшись, — деньги. — Дело не в том, что я получу взамен. Они не заслуживают того, чтобы их убивали или причиняли боль. Проклятие, скорее всего, низкоуровневое… Я могу помочь. Сукуна стоял над ним, возвышаясь в своем гневе, пусть и тщательно сдерживаемом. Он теснил Мегуми, пока спина юноши не прижалась к стене. — По-прежнему связан долгом, Мегуми? — он усмехнулся. — Все еще считаешь себя обязанным изгнать какую-то жалкую мелочь, даже когда каждый день проклятие трахает тебя в задницу? — Не будь таким грубым, — Мегуми нахмурился, чувствуя, как закипает в нем раздражение. — Я не помогаю всем людям без разбора, но они были ко мне исключительно добры. Почему ты думаешь, что я не должен? Сукуна усмехнулся. — Сначала дракон, а теперь и эти жалкие вредители. Ты стремишься защитить целую провинцию людей. Не похоже, что ты разборчив, — его глаза сверкнули. — Осторожнее, Мегуми. Иначе я могу поверить, что твой обман распространяется и на ту чушь, которую ты нес о честности и правосудии. Мегуми покачал головой и повторил в который раз: — Я не лгал тебе. Просто нет причин отказывать в помощи. — Причина в твоем состоянии, — огрызнулся Сукуна. Его проклятая энергия яростно вырвалась наружу. Мегуми отшатнулся. Каждый его инстинкт говорил ему преклонить колени, прогнуться, подчиниться. Он почувствовал, как его голова наклонилась. Но затем Сукуна провел пальцем по небольшому порезу на шее Мегуми, и этим пальцем снова приподнял его подбородок. — Ты забываешь свое место, слишком поглощенный заботой о них, — сказал он. Его пристальный взгляд пригвоздил Мегуми к месту. — Ты им не принадлежишь, Мегуми. Мегуми изогнулся. — Тогда помоги мне, — почти взмолился он. — Хватит скулить, — вздохнул Сукуна, отходя от Мегуми. — Ты мог бы покончить с этим, со всем этим, — сказал Мегуми, горечь отступала. -Ты мог бы помочь или… Или обучить меня, и это закончилось бы раньше, но нет! Нет, ты не станешь этого делать, верно? — он едко рассмеялся. — Ты этого не сделаешь, так что теперь я пойду и спасу ребенка этого человека. Сукуна не ответил, только с отвращением смотрел на поднявшегося на дыбы Мегуми. Через мгновение Мегуми оттолкнулся от стены и, морщась, пересек комнату. Он схватил кувшин с водой и осушил половину с жадностью умирающего, а остальное вылил себе на голову. Вдоль его лица пробегали капли и срывались вниз. Не глядя на Сукуну, Мегуми, спотыкаясь, вышел из святилища, охваченный смесью злобы, адреналина, страха и разочарования, и направился в деревню. Дом находился на окраине, и Мегуми почувствовал присутствие проклятия, едва приблизившись, — густое облако посреди ужасного зловония рвоты, пота и болезни. — Монах-сама, — человек, приходивший в святилище, обернулся, прерывая разговор с травником, — спасибо, что пришли. Мегуми едва кивнул в его сторону, сосредоточившись на том, чтобы собрать остатки бодрости в своем усталом уме и теле. Он велел мужчине подождать и зашел с заднего двора, где и появилось проклятие, истекающее гноем. Оно было отвратительным, но слабым; изгнание проклятия заняло меньше минуты. Но руки Мегуми болели, когда он размахивал мечом, и его пальцы судорожно сжимали рукоять. Он поморщился и держал их растянутыми, пока узел спазма не распустился. Мужчина ждал у входа, когда Мегуми завернул за угол здания. — Готово, — сказал он ему. Мужчина низко поклонился, его голова почти коснулась колен, когда он несколько раз поблагодарил Мегуми. Затем он добавил: — Пожалуйста, передайте также нашу благодарность Ремену-сама. Моя жена приготовит для вас что-нибудь завтра, и я принесу. Мегуми вонзил большой палец в подушечку своей больной руки. — Тогда оставьте это с остальными подношениями, — сказал он; этот человек не пережил бы еще одной встречи с Сукуной. — Конечно, — выпалил мужчина, снова кланяясь. — Огромное спасибо вам, Мегуми-сама. — Не стоит благодарности, — устало ответил Мегуми. Его разум снова затуманился, мечтая о том, чтобы снять напряжение с мышц в горячем источнике, чтобы заснуть, отдохнуть. Коротко попрощавшись, Мегуми поволок ноги по грунтовой тропинке, ведущей в лес. Сукуна был неправ; в спасении людей можно было найти удовлетворение. Мегуми не обманывал ни Сукуну, ни себя; Мегуми признавал, что Сукуна был вопиющим исключением из его убеждений, — сначала по стечению обстоятельств, а потом из-за чего-то пугающе нежного — но это не означало, что Мегуми перестал быть заклинателем. Об этом ему напомнили тренировки, в которых он заново обретал себя. Вся его жизнь сводилась к тому, чтобы быть заклинателем: вместо того, чтобы быть проданным клану Дзенин, он — или, скорее, его техника — был продан обществу заклинателей, и его ценность для них была обусловлена умением превращаться в безжалостную машину для изгнания проклятий. Полушутки Годзё-сенсея по поводу убийства старейшин утомляли, но Мегуми годами ощущал прикосновения разложения системы. Его жизнь была одним долгим, запутанным путешествием к смерти и разложению. Несмотря на это, Мегуми действительно гордился тем, что он обладал силой спасать хороших людей, делать мир более справедливым. Пока он был со своими друзьями, реальность не казалась слишком суровой. Но теперь он был один, совершенно один; Мегуми изматывали не только драки, но и сражения в одиночку. Возможно, заклинательство было своего рода индивидуальным видом спорта, но Мегуми еще не смог побороть в себе этот инстинкт: оглянуться через плечо в надежде на поддержку и чтобы убедиться, что с его товарищами все в порядке. Какое бы облегчение Мегуми ни почувствовал от того, что снова мог взять в руки оружие, оно пришло вместе с этим осадком усталости, а также напоминанием о том, почему Мегуми так давно ничего подобного не чувствовал — почему даже сейчас, превращая проклятие за проклятием в пыль, Мегуми чувствовал себя таким одиноким. Когда он шел обратно к святилищу, с несчастным видом ощупывая каждый сантиметр, каждый камешек, каждую неровность, тяжесть утраты Мегуми вновь всплыла в его сознании. Его Время шло без него, а он увяз здесь, каждый день повторяя одну и ту же изнурительную рутину. Иногда Мегуми смотрел на свое отражение в воде и с трудом узнавал в этой покинутой, опустошенной оболочке себя. Подавленность слилась с тем густым облаком усталости, который он носил над головой всю неделю. За этой мутной дымовой завесой, с тяжелым сердцем и отяжелевшими ногами, осознание нахлынуло на Мегуми, как разлив нефти: он пропустил день рождения Итадори. Он скучал по всему, по всем. В эту эпоху у него никого не было, потому что Сукуна не доверял ему — потому что Мегуми утратил его доверие. Сукуна, который задавал вопросы из любопытства, валяясь в постели, который рассказывал ему о грибах, который поцеловал его в щеку у горячего источника, теперь был потерян для Мегуми. Но в душу закрался и стыд из-за того, что Мегуми было больно даже находиться на расстоянии от него. Сукуна был островом без мостов, и Мегуми должен был ограничиться тем, чтобы встать по другую сторону пролегающего между ними океана. Это должно было принести ему облегчение. Как мог Мегуми страстно желать, чтобы Сукуна посмотрел на него, чтобы он обернулся к нему хотя бы на сантиметр? Это желание было подобно сейсмическому сдвигу, и из образовавшейся трещины выпирали сгнившие кости вины. Все люди, которых убил Сукуна, наблюдали за Мегуми из темноты. Похоть — это одно, но та теплота и нежность выдавали все убеждения Мегуми. Сукуна заслужил жестокую, долгую смерть в качестве возмездия за всех, кому он причинил боль. И все же Мегуми смотрел на него с затаенной болью. Что говорил о нем тот факт, что Мегуми наслаждался вниманием Сукуны, что он хотел быть для него чем-то большим, чем мимолетным увлечением? Почему воспоминание о том, как Сукуна помогал ему вымыться в реке — забота, которую Мегуми с тех пор не получал — причиняло такую боль? Чувство вины было глубокой, нелепой вещью, разъедавшей его изнутри, как кислота. Мегуми стал кем-то, недостойным того, чтобы его спасали, согласно его собственному моральному кодексу. Что бы сказал Годзё? Что бы сделал любой человек из числа заклинателей? Мегуми мучился из-за пошатнувшихся моральных ориентиров. Он был заражен излучением, исходившим от Сукуны, и не мог думать, когда находился рядом с ним. Сукуна был вулканом, взрывом и извержением, а Мегуми был деревьями, охваченными пламенем чистого жара еще до того, как их затопила лава. Как лягушка, которую медленно варят, Мегуми не замечал тепла, пока оно внезапно не исчезло. Теперь у него не было ни поддержки, ни убежища, ни друзей. Бесконечная борьба в одиночку взяла свое, а между тем Мегуми сражался на два фронта: между ордой проклятий и разрывом с Сукуной. Одиночество напомнило Мегуми, насколько он был далек от своего собственного времени и жизни. Он скучал по тем дням, когда он мог жить без оглядки и паранойи, когда он не задавался вопросом, вернется ли он когда-нибудь, когда жизнь, которую он не мог и представить, еще не захватила его, как медленно расползающаяся плесень. Его руки задрожали. Он продолжал думать о мелочах, вспышках счастливых воспоминаний, сохранившихся в его памяти, как фотографии: его смеющиеся друзья, его семья из Годзё и Цумики, отдых на лестнице со второкурсниками после тренировки, покупки в Синдзюку, просмотр нового фильма, поедание мороженого у круглосуточного магазина, вздох облегчения от того, что в метро не так многолюдно, жужжание кофеварки по утрам, поедание пиццы с Итадори и Кугисаки, и еще, и еще, и еще… Какое-то пугающее, безумное, бредовое, ужасное чудовище вцепилось в его внутренности, проедая их. Он хотел, чтобы оно покинуло его тело, хотел поднять руку и вырвать свое сердце из груди, выбить из него все мучения. Эта потребность уже въелась в его кости, так прочно засела в его сознании, что он мог ощутить ее на вкус. Он хотел засунуть руку в рот и, пока зубы до крови обдирали бы костяшки пальцев, вытащить легкие, чтобы найти себя прежнего в промежутке между ребрами и оплакать его. На языке ощущался привкус пепла. Страдание угрожало вырваться из него тысячью различных способов. Пальцы Мегуми горели от желания что-нибудь уничтожить, разорвать в клочья, почувствовать, как его пальцы истекают кровью, а ногти ломаются. Это был не гнев, это было самосожжение. Лишь оно забрало бы с собой его страдания и оставило бы его очищенным — свободным от проклятия. К черту проклятия, злобно подумал он. К черту Сукуну, и дракона, и гребаные путешествия во времени, и весь этот гребаный мир! Мегуми рванулся вперед и пнул камень, мгновенно почувствовав себя жалким и глупым, затем пнул другой, но это не помогло, и он почувствовал, как какой-то сдавленный, ужасный, выворачивающий наизнанку плач нарастает, нарастает, нарастает и… …Мегуми отпустил. Воздух рвался из него, пока его легкие не опустели, пока лес не зазвенел. Его крик эхом отдался в ушах, а затем затих. Воцарилась мрачная тишина. Мегуми чувствовал себя голым и беззащитным, стоя там, прислушиваясь к своему собственному резкому, печальному дыханию. Внезапно, просачиваясь из ямы в его груди, его глаза обожгли горячие слезы. Его горло сжалось, и следующий вдох наполовину дрожал. Он хотел вернуться домой. Мегуми прислонился к ближайшему дереву и сполз по его стволу, рухнув лицом между колен. Он чувствовал себя таким маленьким — и таким бессмысленным. В него впивались корни дерева, пыль и кровь прилипли к его коже, но Мегуми плакал прямо так, глубокие, надрывные рыдания сотрясали его. Он обхватил голову руками и позволил печали слиться с тяжелой болью своего тела, пока не превратился в один большой мешок страданий. Он ненавидел плакать; он чувствовал себя таким жалким, когда все его боли и тревоги сводились к простой грусти, грусти, грусти. После первой волны Мегуми откашлялся, чувствуя себя потрепанным и несчастным, пытаясь остановить слезы. Вот чем это обернется, понял он с ужасающей уверенностью. Он уже видел дни, распростертые перед ним. Этот мир был незнакомым, отвергающим. Сукуна ему не доверял. Никто не собирался его спасать. И он не мог вернуться, хотя ему так сильно хотелось вернуться домой — домой — или хотя бы не быть таким одиноким. Перед ним появилась фигура. Мегуми уставился на нее широко раскрытыми влажными глазами. Он поспешно вытер щеки, оставив на них размазанное месиво из грязи и слез. — Ты здесь, — сказал он, смутившись. — Что ты?.. Сукуна выглядел почти таким же ошеломленным. — Ты кричал. — Ох. Что-то глубоко в груди Мегуми дрогнуло, потрясенное тем фактом, что Сукуна услышал его и пришел. И снова его захлестнул стыд; Мегуми не хотел, чтобы Сукуна прикасался к нему. Он отвернулся, вытирая нос, и выдавил из себя смешок: — Ничего. Сукуна присел на корточки. — Тогда почему ты плачешь? Он положил руку на плечо Мегуми близко к его шее. — Не надо, — Мегуми вздрогнул, отстраняясь от руки Сукуны. — Я не хочу… Сукуна вздохнул, но уступил. Он не потянулся снова и не разозлился из-за того, что Мегуми отверг его прикосновение. Он сел на землю рядом с Мегуми, терпеливо ожидая, пока тот придет в себя. Под спокойным пристальным взглядом Сукуны места для слез не осталось. Плотный ком в груди Мегуми рассеялся достаточно, чтобы он мог вздохнуть и собрать свои оборванные концы. Когда разум Мегуми успокоился, он обнаружил, что лес вокруг них тоже был тих. В воздухе между ними повисло ожидание. Он передвинулся туда, где было больше травы, и попытался объяснить. — Это глупо, ясно? — он поморщился. — И это не имеет никакого отношения к горожанам, прежде чем ты спросишь. Я просто думал о доме. — О будущем? — Это не только будущее, — сказал Мегуми. — Но дом… Моя жизнь и все, кого я там знал. И… И кем я был тогда. Сукуна взглянул на него с внезапным пониманием. — Тебе не нравится, как ты изменился с тех пор, как ты попал сюда. — Я вдали от всего, что когда-либо знал. Даже ты, — он покачал головой, пытаясь избежать вопросов в этом русле. — В своем времени я все еще студент. И я тренировался каждый день, чтобы стать сильнее и защищать людей, и я отправлялся на миссии для изгнания проклятий. — Разве это не то, что ты делал на прошлой неделе? И с драконом? — Это другое, — Мегуми беспокойно заерзал, срывая траву. — Дракон заставил меня осознать, как многое изменилось, сколько времени прошло с тех пор, как я сражался. А изгонять проклятия на горе… Это бесполезно. Их поток нескончаем, а я сражаюсь один без помощи, без поддержки. И я… с тобой, — голос Мегуми дрогнул. Он остановился и сделал долгий, прерывистый вдох. — С каждым днем я теряю себя все больше… Я просто скучаю… скучаю по своей жизни. — Мегуми, — пробормотал Сукуна, и от того, насколько мягким был его голос, слезы снова навернулись на глаза. Мегуми несколько раз моргнул, затем сдался и вытер глаза. — Я в порядке, — сказал он. — Я не хотел, чтобы ты меня услышал. Сукуна вздохнул. — Так вот что тебя гложет? — Мегуми удивленно посмотрел на него. — Ты ведешь себя как капризный ребенок. Новая волна боли и унижения захлестнула Мегуми, и он сжал кулаки, чтобы они не дрожали. Смаргивая слезы, он тихо ответил: — Я старался изо всех сил. — Я не требую от тебя таких жертв, — сказал Сукуна. — Не в том случае, когда ты тратишь свои дни на борьбу с паразитами. Я говорил тебе, Мегуми, ты им не принадлежишь. Мегуми шмыгнул носом, затем порывисто выдохнул. — Даже ты мне больше не доверяешь, — сказал он, внезапно почувствовав, что раскрывает слишком многое, обнажая себя. — Я не доверяю ни одному заклинателю. Никогда не доверял, и ты не исключение, Мегуми, — обида в нем начала распускаться прежде, чем Сукуна продолжил: — Я просто недооценил твою решительность. Не ожидал, что ты попытаешься действовать без моего ведома, хотя, возможно, я должен был догадаться по тому, как бездумно ты ворвался в мое святилище. — Решительность, может быть, — повторил Мегуми, притихший из-за накатившей грусти. — Что касается дракона, я признаю, я думал о твоем наследии. Но с проклятиями на горе дело не в том, чтобы тебя считали героем или кем-то еще, а в том, чтобы защищать людей. — Твои намерения мало что значат, равно как и то, кто по мнению людей сражается за них: ты или я, — возразил Сукуна. — Эти люди видят в тебе продолжение меня. Они называют тебя моим монахом, хранителем моего святилища. Ты их слышал? Мегуми медленно кивнул. — Да. — Они считают, что ты действуешь с моего разрешения или даже по приказу. Каждое проклятие, которое ты изгоняешь, — это еще одна причина, чтобы считать меня их защитником. Дело было не только в драконе, догадался Мегуми, теперь понимая, как легенда выросла в Хиде и укоренилась в истории. Он заметил: — Но это происходит с твоего разрешения. Ты бы не позволил мне сражаться, если бы действительно был против. — Мегуми сделал паузу, его глаза сузились. — Но если ты знал, к чему это приведет — как это изменит на их восприятие тебя — тогда почему?.. — Я хотел посмотреть, как далеко ты зайдешь, — признался Сукуна, — и теперь я увидел достаточно. Ни один хитрый план не предполагает доведения себя до истерики, не такой, как твоя. Она не была разыгранным представлением. — Нет, не была, — согласился Мегуми, почти желая, чтобы это было так. Некоторое время спустя, за которое Мегуми удалось взять себя в руки, Сукуна встал и протянул руку, чтобы помочь ему подняться. — Давай вернемся в святилище. Но Мегуми не хотел возвращаться. Ему хотелось броситься в реку и почувствовать, как ее воды омывают его. Ему хотелось вдоволь надышаться воздухом и убедиться в том, что он жив, а не прозябает в трясине. Но больше всего он просто хотел остаться сидеть здесь, на одном месте, слишком измученный для чего-либо другого, и позволить миру похоронить его. Ему нужна была еще минута-другая, нужно было время, чтобы остаться наедине с самим собой; Мегуми знал, что после откровенного разговора с Сукуной пребывание в святилище будет ощущаться по-другому. Он не был уверен, что готов к этому. — Я сам вернусь. Сукуна приподнял бровь. Он поманил Мегуми протянутой рукой, и на этот раз юноша принял ее, позволив Сукуне поднять себя с земли. Они стояли, все еще держась за руки, и Сукуна внимательно смотрел на него. Мегуми устало, но не дрогнув, выдержал его взгляд, и через секунду Сукуна отступил и отпустил его, очевидно, удовлетворенный. — Возвращайся к заходу солнца, или я заберу тебя сам, — сказал ему Сукуна, и в его голосе была угроза напополам с наставлением. — Не возвращайся на гору. Мегуми кивнул, и Сукуна ушел, исчезнув на тропинке к святилищу. Наблюдая, как он удаляется, Мегуми обнаружил, что изумлен тем, как все обернулось, как будто слезы смыли его печаль и оставили ему только отголоски последних нескольких минут с Сукуной: то, как услышав Мегуми, он тут же появился, как держался на расстоянии, когда Мегуми ушел от его прикосновения, как наконец признался, что теперь верит, что Мегуми не притворялся и не манипулировал им. В его груди была огромная дыра, на стенах которой, как смола, проступала тоска по дому, но Сукуна тоже был там, в этом пустом пространстве, и он помог Мегуми не сдаться окончательно. Мягкая грусть, сотканная из печали и постыдного смирения, охватила его. Мегуми лениво щелкнул по низкой ветке небольшого дерева. Она закачалась. Он сделал это снова, и веточка сломалась. Вздохнув, Мегуми наклонился и поднял ее, поморщившись, когда его ноги и спина загудели, затем, спустя всего жалкую секунду, он бросил ее обратно, не в силах успокоиться. Что он делал, если не погружался в бесцельное сострадание к самому себе? Он сказал Сукуне, что вернется в святилище позже, но Мегуми нечего было здесь делать, кроме как лежать и бередить свои больные мышцы и сердце. Он устал от холода и одиночества, когда снаружи светило солнце. — Подожди! — хрипло позвал Мегуми. Он прочистил горло и сказал, зная, что Сукуна его услышит: — Я пойду с тобой. И когда Мегуми, осторожно прихрамывая, шел по лесной тропе к святилищу, Сукуна стоял там и ждал. Он протянул руку, когда Мегуми подошел достаточно близко, и тот скользнул в его объятия. Тут же прохладный поток исцеления, коснувшись кончиков его пальцев и скользнув вверх, смыл его боль. Уныние Мегуми тоже рассеялось или, скорее, улеглось, как рябь на воде. Вернувшись в святилище, Мегуми, едва сполоснувшись, упал в постель, отмахнувшись от вопроса Сукуны о еде. На улице по-прежнему было светло, но Сукуна вошел вслед за Мегуми и сел у его изголовья, загораживая солнце. Мегуми устало смотрел на него, пока его опухшие глаза не закрылись.

***

Проснувшись, Мегуми лежал на футоне один, но Сукуна сидел неподалеку, поглощенный книгой. Свет струился через окна; Мегуми проспал всю ночь и очнулся только днем. Сукуна поднял глаза, когда Мегуми пошевелился. — Наконец-то проснулся? — поприветствовал он. Мегуми провел рукой по лицу, чувствуя отголоски вчерашней истерики, как слабую усталость. Борясь с остатками сна, он спросил: — Сколько я проспал? Который час? Ему нужно было вернуться на гору. — Полдень. На смену головокружению пришел приступ паники, тут же сменившийся тихим ужасом. Мегуми, превозмогая усталость, попытался встать. — Почему ты не разбудил меня? Мне нужно идти… — Нет, — отрезал Сукуна. Мегуми застыл, поворачиваясь к нему. — Нет? — Нет. — Сукуна, — возразил он. Неважно, что Сукуна сказал вчера, неважно и то, что Мегуми сам на самом деле не хотел идти, ему необходимо было идти. — Я должен пойти, по крайней мере, проверить, так что… Сукуна подошел, и Мегуми потянулся к нему, когда рука коснулась его щеки. Он скучал по этому, по его теплым прикосновениям. — Твое время, твое тело, твоя энергия. Они все принадлежат мне, — сказал Сукуна, не оставив возможности возразить. — Не им — не проклятиям и не людям. Отчаяние охватило Мегуми; его сердце упало. Сжав челюсти, он уперто посмотрел на Сукуну. — Я должен, — повторил он, пытаясь передать Сукуне свою настойчивость. — Пока проклятия бродят рядом с деревней, я не могу остановиться! — Посмотри на себя, — сказал Сукуна. — Прошла всего неделя, а ты уже на пределе. И ради чего — одного или двух городов? — В этих городах люди! Это не просто набор пустых домов. У них есть жизни, семьи! - Ты им ничего не должен, — Сукуна казался почти сбитым с толку настойчивостью Мегуми. - Дело не во мне, — тихо ответил Мегуми. Он вздохнул, когда почувствовал, как большой палец Сукуны гладит его скулу. — Они заслужили хорошую, справедливую жизнь, и я могу дать им ее, Сукуна, или, по крайней мере, предотвратить ее кражу. Так что мне нужно идти. Рука Сукуны соскользнула с его щеки, и Мегуми почувствовал себя странно опустошенным. Он заметил, как выражение лица Сукуны стало суровым. Тот задумался на несколько секунд и вдруг медленно ухмыльнулся. Его голос был будничным, непринужденным, когда он сказал: — Тогда я убью их. Сердце Мегуми замерло, а затем утроилось в панике. — Сукуна!.. Нет, ты… Сукуна схватил его, легко подняв Мегуми, даже когда тот сопротивлялся. — Сукуна, ты не можешь! Горе и беспомощность прошлой недели снова обрушились на Мегуми. Нет, нет, этого не могло происходить на самом деле. Его затошнило от того, что еще совсем недавно, прошлой ночью, он успокоился, заснув рядом с Сукуной, который теперь… Который собирался… Мегуми не мог сражаться; у него почти не осталось проклятой энергии. И он, и деревня были полностью во власти Сукуны. Как Мегуми удалось обмануть себя, заставив думать, что это когда-либо было не так? Сукуна встряхнул Мегуми, подтолкнув его, и перекинул через плечо. — Перестань сопротивляться, — сказал он, когда они покидали территорию святилища. Они прошли мимо торий, и внезапно мир вокруг них замерцал, завертелся и исчез. Мегуми моргнул, от удивления он замолчал. Нет, это был не мир; лес остался нетронутым. Исчезло только святилище Сукуны, и там, где обычно находились вход и здание, теперь была просто пустая поляна. — Что за… Сукуна не ответил и без промедления подпрыгнул высоко в воздух. Мегуми вздрогнул, пытаясь удержаться, несмотря на то, как Сукуна держал его. Пустая поляна, где прежде находилось святилище, отчетливо выделялась среди леса, и Мегуми в замешательстве таращился на нее. Затем под ними появилась деревня, и на один ослепительный миг вернулась паника. Но Сукуна пронес их мимо, и Мегуми понял в тот момент, как они приземлились, что вместо деревни они оказались на горе. Потребовалась секунда, чтобы осмыслить это, а затем ужас сменился смесью удивления и облегчения. Сердце Мегуми задрожало как от бешеного стука, так и от этого совершенно нового сдвига в его понимании мира. — Ты… Он уставился на Сукуну, когда его опустили на землю. — Я, — самодовольно ответил Сукуна. Мегуми не хотел спугнуть свою удачу. По какой бы причине прихоть Сукуны ни обернулась против проклятий, а не против людей, он не осмелился спросить об этом. Вместо этого, теперь, когда ему дали время осмыслить то, что он увидел у святилища, Мегуми спросил с недоверчивым трепетом: — Святилище — это твои владения, не так ли? Они ощущались, как ты, но без барьера я решил, что такого просто не может быть, — он сухо рассмеялся. — Я не могу в это поверить! Подумать только, все эти месяцы Мегуми жил во владениях Сукуны, не в состоянии отличить их от реальности. — Они намеренно незакончены. Если бы я наполнил их своей техникой, никто не смог бы войти, включая Ураюме. Но, — похвастался Сукуна, — барьер мне и не нужен. Если бы владения были полными, гарантированный эффект попадания убил бы Мегуми в тот момент, когда он вошел в зону досягаемости, — возможность, которую Мегуми даже не рассматривал. Это была ужасающая мысль. — Я даже не знал, что такое возможно, — сказал он, пытаясь подавить фантомный страх. Сукуна спросил самоуверенным тоном: — Завидуешь? Мегуми фыркнул, не желая показывать, что вид этой самодовольной ухмылки — того, о чем он скучал, не осознавая этого — успокоил его. Он наблюдал за тем, как Сукуна поворачивается, осматривая лес. Большинство проклятий спрятались, когда они появились, но Мегуми чувствовал их проклятую энергию, извивающуюся среди деревьев и скал. Сукуна приподнял бровь, оглядевшись, и отметил, впечатленный: — Ты очистил почти половину горы. Неужели их было так много? Битвы слились в одно бессвязное пятно в памяти Мегуми. — Я не осознавал этого, — тихо ответил он. — В следующий раз, когда будешь драться, хочу увидеть твои владения, — поделился Сукуна. Затем он сложил руки вместе, и Мегуми почувствовал пульсацию ауры Сукуны, похожие на сердцебиение, когда тот произнес: — Расширение территории: Храм зла. Подобно капле воды, святилище рябью растекалось по горе. Сейчас оно отличалось от того, в котором они жили — здание святилища, похожее скорее на разинутый рот, чем на деревянный храм, было меньше — но оно вливалось в окружающую среду без барьера, без единого шва и простиралось дальше, чем Мегуми мог видеть. Это было поразительно. Сукуна был не просто силен с точки зрения грубой силы, он был крайне изощрен в ее использовании. Мегуми вытаращил глаза, пытаясь осознать все это. — Мои владения и рядом с твоими не стоят. Сукуна казался довольным. — У твоей техники есть свое применение. Подойди, — поманил он, — спрячься в моей тени, Мегуми. Мегуми косо посмотрел на него. — Проклятия мне ничего не сделают. — Не от них, — мягко сказал Сукуна. — От меня. Подняв руку с блеснувшими на ней ногтями, он объяснил: — Моя техника поражает все, что обладает проклятой энергией. Владения действуют над землей, поэтому тебе нужно спрятаться под ней. Кивнув, Мегуми шагнул ближе к Сукуне. Однажды ему уже удалось сделать это в битве под мостом Ясохати. Тогда он втянул Кона и себя в тень проклятия, когда его владения вышли из-под контроля. Тень Сукуны была больше, монументальнее, и Мегуми легко спрятался в ней. Последнее, что он увидел, прежде чем полностью погрузился в темноту, был Сукуна, с интересом наблюдающий за ним. Звуки сразу же приглушились, словно Мегуми опустился на дно бассейна. Он мог видеть, но как будто сквозь туманную, мутную толщу воды. В тени не ощущались ни масса, ни воздух, ни чувства. Это был вакуум, смертельно опасный для всех, кроме Мегуми, и хотя здесь было комфортно, — он был среди своих теней — странное недоощущение невозможности что-либо почувствовать немного беспокоило. Прошло совсем немного времени, прежде чем Сукуна позвал Мегуми обратно, его голос был едва слышен. Мегуми выскользнул из тени, поднялся и осмотрелся. Проклятия были уничтожены, большинство исчезло полностью, другие были разбросаны по горе кусками, которые на глазах превращались в пыль. Святилище Сукуны исчезло, когда он рассеял свою технику, и наступившее в результате затишье было почти оглушительным. Мегуми с трудом мог осознать, что его страданиям пришел конец, гора, наконец, была свободна от чужеродной проклятой энергии. Конечно, всегда оставались несколько проклятий, но их легионы были уничтожены. Давящий груз ответственности, вины и страха рассеялся, оставив Мегуми таким легким, что у него почти закружилась голова. На мгновение он забыл, как дышать, затем посмотрел на Сукуну. Он, бесспорно, был Королем Проклятий, который поутру мог сходить сравнять с землей гору и вернуться как раз к обеду. Но Сукуна бы и пальцем не пошевелил, чтобы сделать то, что не хотел, и неважно, насколько это было бы легко для него. Мегуми не знал, относился ли Сукуна к нему по-особенному, или же он сделал это не столько для Мегуми, сколько для себя, потому что хотел, чтобы Мегуми оставался в его распоряжении в святилище. Возможно, это не имело значения. Независимо от причин Сукуны, дракон и проклятия были изгнаны, Мегуми исцелен, а жители деревни живы. Что-то измученное и беспокойное в груди Мегуми — бешеное, раненое животное, сходящее с ума от того, что его загнали в угол, — наконец улеглось. Он подцепил пальцем один из пальцев Сукуны и прислонил голову к его руке. Когда Сукуна посмотрел на него сверху вниз, Мегуми слегка приподнял губы в улыбке и сказал: — Пойдем наверстывать упущенное. Когда Сукуна поднял его и отнес их обратно на поляну, где вновь призвал свое святилище таким, каким оно было, Мегуми посетила странная фантазия, неясная ностальгия по чему-то, чего никогда не существовало и чего никогда не могло быть: эта же жизнь, но ставшая его домом.