Eternity Enshrined

Касаясь на пути уступов скал, Вода, что мчится в пене с вышины, Свой замедляет бег, И в заводи сейчас Здесь виден лик сияющей луны! Манъёсю книга 9: 1714 Мегуми и не подозревал, что это может быть так: Сукуна, они, жизнь. С наступлением октября стало прохладнее. Фермеры не говорили ни о чем, кроме урожая, когда начали осушать свои рисовые поля. Воздух был свежим и бодрящим; солнечный свет тепло ласкал кожу Мегуми. Атмосфера вокруг святилища, некогда гнетуще-угрожающая, стала легче, чем когда-либо на памяти заклинателя, как и отношения между ним и Сукуной. Распорядок дня Мегуми, к которому он привык за эти месяцы, оставался неизменным только в самом общем смысле. По утрам он по-прежнему собирал фрукты из подношений деревенских жителей, по-прежнему мылся в бочке или реке, по-прежнему ел пищу Ураюмэ. Он по-прежнему ходил в деревню, тренировался, изгонял проклятия и возвращался обратно к Сукуне. И они по-прежнему спали вместе, как в прямом смысле, так и в переносном. Но казалось, будто Мегуми снова перешел из одной жизни в другую. Например, он никогда не чувствовал себя настолько расслабленным. Однажды вечером Мегуми принес домой мешок глины от местного ремесленника, и Сукуна неторопливо наблюдал за ним, лишь иногда вмешиваясь, чтобы предложить отрезать еще кусок. Фигуры парня были как правило уродливыми, ему так и не удалось далеко продвинуться в этом деле, потому что даже когда Сукуна довольствовался простым наблюдением, Мегуми часто отвлекался. В конце концов, было трудно прикоснуться к Королю проклятий, когда руки измазаны в глине. Вскоре Мегуми обменял свою глину на доску для игры в го. Это было предложение Сукуны; он утверждал, что го будет просто творческим развлечением, хотя после нескольких игр парень решил, что, говоря о творчестве, Сукуна имел в виду изобретение разнообразных способов победить его. — Я никогда не выиграю, — проворчал Мегуми, проигрывая очередную партию. — Возможно, если ты не согласишься на предоставленную тебе фору. Мегуми нахмурился. — Ни в коем случае, я не настолько низкоуровневый игрок. В эту эпоху даже не существует систем ранжирования. Сукуна начал расставлять камни для следующей партии. — Тогда зачем ты продолжаешь жаловаться, что в ваше время правила другие? — Потому что так оно и есть, — проворчал Мегуми, что, хотя и было отчасти правдой, было не единственной причиной, по которой он продолжал проигрывать. Сукуна явно был лучше в этой игре, имея за плечами многовековой опыт, в то время как заклинатель никогда не был большим любителем го. Тем не менее, было приятно сидеть напротив Сукуны и наблюдать, как он размышляет, отвечает улыбкой на ходы Мегуми или, возможно, особенно озадаченно смотрит на доску после того, как тот предпринял несколько незначительных шагов. Однажды, когда Ураюмэ пришла в святилище и Сукуна отошел, чтобы поприветствовать ее, Мегуми передвинул несколько своих камней, захватив один из камней противника, тем самым расширив свою территорию. Сукуна вернулся к игре, и его рука уже потянулась вперед, как вдруг он замер. — Ты что-то изменил, — сказал он, прищурив глаза. Мегуми изо всех сил старался сохранить невозмутимое выражение лица. — Что ты имеешь в виду? Сукуна перевел взгляд с доски на миску с пленниками Мегуми и недоверчиво рассмеялся. — Ты жулик! В его голосе звучал восторг. — Я победитель, — фыркнул Мегуми. — И я не спущу так просто нападки на мою честность. — Единственное, в чем ты честен, — это в своем желании победить, — усмехнулся Сукуна. Он восстановил положение камней на доске в точности таким, каким оно было, не обращая внимания на недовольную гримасу Мегуми. Заклинатель покорно вернул камень, и на следующем же ходу Сукуна захватил три его камня. Показуха. — Как будто ты чем-то лучше, — проворчал Мегуми. После недели долгих партий и поражений Мегуми убедил попробовать игру попроще и научил его играть в гомоку. Мегуми со своими черными камнями всегда побеждал и с наслаждением наблюдал, как Сукуна становится все более расстроенным и подозрительным тем, что ему не удается одержать победу. — С чего бы мне столько проигрывать? — обвинение было ясным. — Хм, — промурлыкал Мегуми, — думаю, ты просто недостаточно хорошо слушал правила. Сукуна поморщился. — Недостаточно хорошо? Здесь нет ничего особенного: мы чередуем повороты, стараясь составить пять камней в ряд. И все же, каким-то образом, — он сверкнул глазами, — ты жульничаешь. — Неправда! — запротестовал Мегуми, сдерживая улыбку. Он очистил доску и положил свой первый камень. Наступила пауза, пока Сукуна изучал этот единственный фрагмент, а затем, казалось, в его мозгу что-то щелкнуло. — Теперь я понимаю! Тот, кто играет черными, имеет преимущество, — его глаза засияли. — Ты действительно хитер, Мегуми. Позволь мне пойти первому. — Нет, нет, — пренебрежительно махнул рукой Мегуми, даже не потрудившись скрыть свое веселье, — младший игрок ходит первым. У Сукуны вырвался смешок, и он все еще ухмылялся, когда покачал головой и драматично сказал: — А теперь ты придумываешь ложные правила только для того, чтобы подогнать их под себя. Как же я теперь смогу выиграть и получить свой приз? — О, и что же это будет за приз? — спросил Мегуми, хотя он уже знал. Сукуна ухмыльнулся, ничего не сказав и оставив Мегуми с внезапным приступом трепета и нежности, с бабочками в животе. Парень наклонил голову, не в силах сдержать растущую улыбку, но Сукуна протянул руку через доску и приподнял пальцем подбородок Мегуми. Он провел большим пальцем поверх изгиба губ и пробормотал: — Красиво. Сукуна выиграл эту игру.

***

Из всего, что изменилось или не изменилось за эти осенние месяцы, самым большим потрясением стал сам Король Проклятий. Мегуми с трудом узнавал Сукуну из своих воспоминаний — того дьявола, который воплотился в Итадори, — или даже то проклятье, которое впивалось ногтями в шею Мегуми при их встрече около полугода назад в апреле. Тот Сукуна казался далеким призраком, блеклым видением. Этот Сукуна — принадлежавший Мегуми — лелеял его. Это было единственное слово, которое заклинатель смог подобрать, чтобы описать нежную переливчатость улыбок Сукуны, его ласковые объятия, в которые он часто заключал Мегуми со спины, наглые и задиристые шутки, вызывавшие смех. Будущее, в мечтах о котором он себе отказывал, раскрылось перед Мегуми, ожидая, когда он возьмет его в свои руки. Внимание Сукуны, полное любви, сосредоточенное исключительно на нем, заставляло парня постоянно чувствовать себя жизнерадостным, парящим над облаками. Четыре глаза Сукуны впивались в Мегуми и видели его насквозь, как будто вся неуверенность и колебания заклинателя сливались в тонкую нить, наматывавшуюся на катушку в ожидающих его руках проклятья. Теперь, когда их почти ничего не разделяло, Мегуми сильно желал его, почти постоянно, и Сукуна был более чем рад услужить. Он реже, чем когда-либо, покидал святилище, предпочитая проводить свои дни с Мегуми или задерживаться в храме, даже когда заклинатель уходил в город, чтобы быть на месте, когда тот вернется. Каким-то образом их жизнь стала удивительно интимной, начиная с разговоров и заканчивая спокойными взглядами, которыми они обменивались. Да и секс казался таким глубоким, в обоих смыслах, независимо от того, был ли он сладким и тягучим, когда у Сукуны сбивалось дыхание, а Мегуми шептал одобрения ему в шею; или куда более чувственным и лихорадочным, как сейчас — сейчас, когда в сердце Мегуми разгорался пламень, жар облизывал его вены, а в голове клубился туман. Одного взгляда Сукуны было достаточно, чтобы его охватил пожар. Он сидел в дальнем конце комнаты, расслабленный в своей обычной непринужденной позе, надменно уверенный в том, что заставляет Мегуми гореть без малейшего прикосновения, одними лишь обжигающими прикосновениями своих слов. Его голос скользил по заклинателю, проникая в самое нутро. — Я сделаю так, чтобы тебе было хорошо, — пообещал Сукуна, преисполненный решимости. — Неужели тебе не интересно, каково это? Ты думал об этом, Мегуми? Разве тебе не любопытно? Мегуми тяжело сглотнул и чуть не поперхнулся. Его сердце колотилось где-то в горле вместе с возбуждением. Было трудно думать, когда его мозг растворялся в неподвижности, завороженный этой идеей. Он не нашелся, что ответить. Губы Сукуны медленно изогнулись в ухмылке. — Значит, да, — ответил он сам себе, довольный. — Ты дрочил, думая об этом, мм? Трахать меня. Находиться внутри. О боже, то, как он это произнес, как непристойно это прозвучало из его рта, эти слова, стекавшие, словно афродизиак, с его языка — Мегуми не мог этого вынести. Его мысли крутились вокруг этого образа: может, Сукуна на четвереньках? Или Мегуми между его раздвинутых ног, или, может быть, Сукуна верхом на нем, со всей этой силой, нависающей над Мегуми, доставляя ему удовольствие. — Мегуми, — протянул Сукуна, его голос был мягким и страстным, — ты возбудился? Лицо Мегуми вспыхнуло. Он попытался подтянуть колени так, чтобы они скрыли верхнюю часть его бедер от посторонних глаз, но не смог сдержать дрожь, когда взгляд Сукуны прошелся вниз по телу Мегуми и остановился именно там. Он чуть не захныкал, когда Сукуна встал. Предвкушение прожгло его насквозь. — Я… — начал Мегуми, остановился, сглотнул пересохшим ртом и облизал губы. Сукуна медленно приблизился, подкрадываясь к Мегуми и загоняя его в угол. Мгновение он молча возвышался над парнем, затем сказал с едва заметным повелевающим движением челюсти: — Покажи мне. Румянец разлился по всему телу Мегуми. Его член болел, до того твердым он был. Он поднял глаза, замирая на довольном, почти насмешливом выражении лица Сукуны, и у него перехватило дыхание. Медленно, словно само требование раздвигало их, Мегуми понемногу раздвинул ноги и полностью обнажился перед проницательным взглядом Сукуны. Из кончика текло, его член покраснел. Плотоядный взгляд проклятия вызвал у Мегуми желание съежиться, прикрыть себя. Но он этого не сделал. Смущение усилило накал, и Мегуми буквально горел, сидя в своем полуоткрытом косодэ, сжав руки в кулаки и прижав их так близко к телу, что почти сидел на них, и позволяя Сукуне смотреть на то, чего он добился своими поддразниваниями. Сукуна слегка подтолкнул ногой ногу заклинателя, отодвигая ее еще дальше в сторону. Мегуми был бессилен сопротивляться. Его руки сжались в кулаки: он удерживал себя от того, чтобы спрятаться, потому что иначе Сукуна определенно рассмеялся и все равно заставил бы его убрать руки, что смутило бы еще больше. Но как же Мегуми горел именно сейчас. Он никогда еще не был так возбужден, разбит одним легким прикосновением и даже до него. Сукуна шагнул между ног Мегуми. От хищного шороха этого шага внутри все сжалось. Мегуми задрожал. У него перехватило дыхание, когда нога проклятья скользнула на внутреннюю поверхность бедра, быстро проведя по его чувствительной коже. По Мегуми пробежали мурашки. О Боже… Он смог сдержать лишь половину своего стона, когда Сукуна надавил на его бедро, отодвигая в сторону так, что ноги Мегуми были по-настоящему, полностью раздвинуты, бедра разъехались, член покраснел и сверкал. Наклонившись вперед, Сукуна оказался еще ближе и хитро посмотрел на Мегуми. Тот откинул голову назад, прислонившись к стене, чтобы встретиться с ним взглядом. Если бы он выглядел достаточно отчаявшимся, может, тот не смог бы устоять. Он знал, что нравится Сукуне, — приоткрытые губы, заплаканные глаза, — и ему не нужно было ничего изображать. — Сукуна, прикоснись ко мне. Ухмылка Сукуны растаяла, превратившись в улыбку, по-настоящему мягкую, от которой у Мегуми затрепетало в животе совершенно по-другому. — Мегуми, — прошептал он, — как изысканно ты краснеешь. При этих словах румянец на щеках Мегуми стал еще темнее, красные пятна расползлись по его шее и груди. Когда Сукуна присел между его раздвинутых ног, Мегуми почувствовал излучаемое им тепло до боли близко, словно оно было искрящимся электрическим полем. Он хотел, чтобы руки Сукуны были на нем повсюду, хотел, чтобы его руки были на Сукуне. И что ж, он не говорил, что ему нельзя прикасаться. Мегуми погладил метки проклятия на груди и плечах Сукуны, сцепляя пальцы на задней части его шеи. Он попытался притянуть его ближе для поцелуя, хоть для чего-нибудь, но Сукуна не сдвинулся с места. — Я задал тебе вопрос, — напомнил Сукуна с кажущейся небрежностью, проигнорировав отчаяние Мегуми. — Я вижу, какой ты возбужденный, — усмехнулся он, — но ответь мне, ты думал об этом — о том, чтобы трахнуть меня? Мегуми уставился на него с широко раскрытыми глазами. Конечно, он думал об этом, и Сукуна, несомненно, знал это. Но то всегда было фантазией; все эти месяцы они никогда не пересекали черты, и Мегуми не находил ни нужного момента, ни смелости подвести к этому, потому что он никогда такого не пробовал. Он знал, каким нравился Сукуне: открытый и нуждающийся, готовый лечь к нему на колени и позволить ласкать свою задницу пальцами, и потому мысль о том, что Сукуна думал об этом тоже, была безумной — она заставляла Мегуми чувствовать себя двинутым с помутившимся рассудком. Он едва мог вспомнить слова. — Я не думал, что ты… что ты хотел бы… Сукуна наклонил голову и неторопливо оглядел Мегуми с головы до ног, оценивающе задержавшись на его члене. Он ухмыльнулся, почти незаметно, а затем, наконец, дотронулся горячей рукой до румянца на груди Фушигуро. — Признаюсь, мне нравится смотреть, как ты корчишься, растянутый моим членом, — сказал Сукуна с лукавой усмешкой. Он коротко ущипнул Мегуми за сосок, широко улыбнувшись от того, как тот задрожал, медленно спускаясь вниз по его телу. Едва заметное прикосновение пальца к нижней части живота заставило внутренности заклинателя сжаться, жар скрутился тугим узлом. — Сукуна, — задушено позвал Мегуми, едва дыша. Обойдя вниманием его член, рука Сукуны легла на верхнюю часть бедра. Он был так близко к тому месту, где Мегуми трясся в отчаянии, и тот не смог сдержать хныкающего вздоха. Он почувствовал, как Сукуна заводит руку за яйца, ведет по его входу. Это было уже слишком, это было… — Отдаешься с таким изяществом. — О боже мой, — выдохнул Мегуми, до краев переполненный желанием. Сукуна уперся рукой о стену рядом с головой Мегуми и наклонился ближе. Сердце заклинателя екнуло, кровь задрожала, когда Сукуна провел носом по его подбородку. Он почти чувствовал изгиб чужих губ, когда тот спросил: — И все-таки скажи мне, кому ты принадлежишь? Мегуми задрожал. — Тебе, — пробормотал он. — Весь ты, верно? — подсказал Сукуна. Он провел линию вдоль вены на члене Мегуми, от основания до кончика, и бедра Мегуми дернулись вслед за прикосновением. Он лихорадочно закивал. Его охватывало удовольствие по мере того, как Сукуна продолжал играть с ним. — Тогда кому принадлежит это? — спросил Сукуна. Он постучал по головке члена, прямо по щелочке, и проигнорировал то, как заклинатель под ним содрогнулся всем телом. Мегуми не мог предугадать вопросы Сукуны, не мог понять, к чему он ведет. Он мог только ответить: — Тебе. — Тогда, если я хочу использовать эту принадлежащую мне вещь с пользой, ты должен меня послушаться, не так ли? О… О боже. Мегуми моргнул, открывая глаза, не понимая, когда он успел их зажмурить, и встретился с блеском во взгляде Сукуны. Воздуха в легких не хватало. Мегуми судорожно вдохнул и каким-то образом поймал себя на том, что соглашается: — Должен, да. Я должен послушаться. Сукуна уставился на Мегуми с волчьим выражением лица. Каждая линия тела выдавала в нем хищника, приближающегося к добыче, которую он заманил в ловушку. Он сказал с легкой, ленивой уверенностью в том, что ему подчинятся: — Тогда трахни меня, Мегуми. Заклинатель с трудом сглотнул. Он был трупом. В его голове не было ни единой мысли, только сирены завывали при виде опасной самонадеянной ухмылки Короля проклятий. — Да, — слабо ответил Мегуми, пошатываясь. — Да, я могу это сделать. Сукуна отвел его в их спальню, ведя Мегуми за руку и переплетая пальцы. Он небрежно разделся, выглядя при этом огромным. Его мышцы перекатывались, когда он лег, а Мегуми так и стоял там, как вкопанный, с ноющим членом, не в силах оторвать глаз от изгиба задницы Сукуны, от того, какой она была крупной, и мускулистых бедер. Затем чужая нога зацепила Мегуми под колено, потянув вперед, и он, споткнувшись, оказался в промежутке между раздвинутыми ногами. Блять. Он чувствовал себя таким маленьким, легко вписываясь в массивную фигуру Сукуны с обеих сторон, и под ним — там, где обычно бедра заклинателя были раздвинуты вокруг Короля проклятий невероятно широко. Это вихрем пронеслось в голове Мегуми, и жаркий холодок пробежал вдоль позвоночника. Это было безумие. Он вжался в Сукуну, и даже насухую это было так приятно, что он не смог удержаться от нескольких нетерпеливых рывков. В груди Сукуны заурчало, когда он усмехнулся. — Иди сюда, — поманил он, приподнимая бедра. В мозгу Мегуми произошло короткое замыкание. Несмотря на то, что Сукуну не нужно было растягивать, учитывая тот контроль, который он имел над своей проклятой плотью, он все равно велел Мегуми подготовить его, смазав маслом, чтобы сгладить процесс. И хотя Мегуми уже несколько раз ласкал Сукуну пальцами, отсасывая ему, это был совершенно новый рубеж — смазать его так, чтобы Мегуми смог его трахнуть. Это ошеломляло. Мегуми нужны были гребаные дополнительные колеса или что-то в этом роде, потому что черт возьми. Он с трудом мог поверить, что делает это, даже когда выровнялся напротив. Головка члена была рядом со входом Сукуны, даже не касаясь его, и одна мысль об этом подводила Мегуми унизительно близко к тому, чтобы кончить прямо здесь. — Ты готов? — спросил он без всякой необходимости. Сукуна усмехнулся с видом кошки, которая отвоевала сливки и поглощала их. — А ты? — вернул он вопрос. Мегуми удалось сделать успокаивающий вдох, и он медленно, крепко держа свой член, толкнулся внутрь. — О боже мой, — тут же выдохнул он, дернувшись обратно, и выскользнул, стоило бедрам дрогнуть. Сукуна снисходительно рассмеялся. — Не получается? Испугался? Мегуми зло сверкнул глазами, зная, что румянец заливает грудь. Снова выравнивая член со входом и задержав дыхание, Мегуми скользнул в этот жар. Это было невозможно описать. В его голове не осталось ни единой мысли, лишь сплошное влажное, тугое удовольствие, когда он склонился над телом Сукуны и вошел до конца. — Сукуна, — выдохнул Мегуми, крепко сжимая бедра проклятия, достаточно сильно, чтобы оставить синяки на ком угодно другом. Бедра Мегуми беспомощно задвигались. В его фантазиях происходящее было похоже на минет, но вход Сукуны сжался вокруг его члена, стискивая его, засасывая глубже, и Мегуми вонзился в него снова, снова, снова, отчаянно стремясь к краю. Он собирался кончить слишком рано, и тогда все закончилось бы смущающе быстро. Но он ничего не мог с собой поделать, не мог остановиться. Он был так взвинчен — с того самого момента, как Сукуна посмотрел на него дерзко, озорно и промурлыкал это свое: «Мегуми, у меня есть… вопрос». Фушигуро поднял взгляд на проклятье, и его глаза расширились, когда он увидел его таким. Бедра Сукуны двигались вместе с его, встречая толчки. Он не был громким или растерянным, но закрывал рукой лицо. Его рот был приоткрыт, грудь вздымалась, а одна из трех свободных рук цеплялась за простынь. Этот образ запечатлелся в сознании Мегуми. — Боже, Сукуна. Как он мог удержаться после такого эротического зрелища — что он делал это с Сукуной, что тому это нравилось, что его грудь покраснела и, возможно, лицо тоже, если бы только он посмотрел на Мегуми? Бедра заклинателя задрожали. — Дай мне посмотреть на тебя, — попросил он. — Сукуна, я… И Рёмэн позволил. Его рука оторвалась от лица, и он приподнялся на локтях, позволяя Мегуми увидеть выражение его лица, тяжелое и оглушенное, но по-прежнему каким-то образом выдающее удовольствие, которое Сукуна находил в отчаянии Мегуми. — Ты хорошо справляешься, Мегуми, — сказал Сукуна с низким довольным мурлыканьем. Заклинатель резко толкнулся обратно, Сукуна издал тихий сдавленный звук, и на этом все закончилось. Зрение Мегуми почти померкло, когда он кончил, жестко погружаясь в Сукуну, стремясь к жаре, к удовольствию, о боже, как это могло быть настолько хорошо? Когда он пришел в себя, то нашел, что частично навалился на Сукуну, который все еще был тверд под ним. Мегуми моргнул, глядя на Сукуну и на напряженную линию его челюсти, на то, как вздрагивает его грудь, когда он делает глубокий, сдержанный вдох. Фушигуро взял себя в руки и с мучительной дрожью вытащил свой мягкий, влажный член. Он наклонился и запечатлел маленький, целомудренный поцелуй на больших губах Сукуны и, почувствовав, как у него поджался живот, спустился вниз к его члену, покрасневшему и истекающему предэякулятом. Отсасывать Сукуне было для него уже привычным делом, и Мегуми обхватил головку губами, посасывая, провел языком по щели. Затем, почти с любопытством, наклонился и потер ободок, чем вызвал тихий стон на выдохе. «Это, черт возьми, самый горячий вид в мире», — мозг Мегуми сообщил ему, почти выходя из себя, когда он оторвался от члена Сукуны, чтобы посмотреть, как его большой палец играет с дырочкой, а затем проталкивается внутрь. Сперма — сперма Мегуми — вырвалась наружу, и он издал тихий, дрожащий звук одновременно с Сукуной. Сукуна не был особенно громким, но ему и не нужно, когда его бедра дрожали, ободок трепетал вокруг пальцев Мегуми, а член дергался, когда заклинатель накрывал его ртом. Он был близок. Мегуми подвел его к краю, и Сукуна кончил с удовлетворенным хриплым вздохом. Он быстро пришел в себя и уже сидел, когда Мегуми сглотнул и вытер рот. Несмотря на то, что его голос звучал немного загнанно, Сукуна все же поддразнил: — Похоже, мне нужно тренировать тебя не только в спаррингах, хоть ты и знаешь, что делать после того, как закончишь. — Ты полон предвкушения, — Мегуми, втайне довольный, закатил глаза, когда он подполз к Сукуне и забрался к нему на колени. Тот взял его за подбородок и целомудренно поцеловал. Затем вдруг самодовольно и плотоядно ухмыльнулся: — Я полон тобой. Его руки полностью обхватили Мегуми, который уткнулся лицом в плечо Сукуны, когда они растворились в тихой и уютной посторгазменной неге. Немного погодя, старательно не глядя в сторону Сукуны, Мегуми набрался смелости спросить: — Было неплохо, правда? Я постараюсь стать лучше и… — Мегуми, успокойся, — прервал его Сукуна. Он повернул голову, целуя парня в висок. — Ты уже лучшее, что у меня когда-либо было. Сердце Мегуми растаяло, и он крепко обнял Сукуну. Почему-то, несмотря на его хорошие инстинкты, с проклятьем было спокойно, или, по крайней мере, теперь все шло гладко. Дни мирно протекали одни за другими, и каждый приносил что-то новое, слои мягких, нежных, сияющих мгновений, которые окутывали его сердце в кокон, служивший убежищем. И все же Мегуми должен был знать, должен был почувствовать, что самые спокойные воды всегда начинаются прямо перед низвергающимся водопадом.

***

Однажды поздним вечером, ближе к концу октября, когда они сидели рядом за ужином, Мегуми наклонился и игриво щелкнул палочками, подбираясь к еде Сукуны. Он не ожидал, что Рёмен преградит им путь и отодвинет свою миску. — Тебе нельзя, — сказал он. Мегуми надулся: — Мы все время делимся едой. Сукуна пристально посмотрел на него. — Тебя стошнит, если ты попробуешь, — медленно произнес он, как будто только что что-то осознав. — Это — употребление в пищу кого-то из твоего вида — не пойдет на пользу твоему здоровью. Фушигуро потребовалось мгновение, чтобы осознать сказанное. Его сердце упало, тут же скрутило желудок. Его глаза опустились на мясо в миске Сукуны, где каждый кусочек был на один укус: красная, приготовленная, нежная — человеческая плоть. Тошнота подошла к горлу. Неприятный, липкий слой пота выступил по всему его телу. Мегуми резко поднялся, со звоном уронив миску, и выбежал на улицу. Во рту стоял привкус желчи. Рвотные позывы скрутили его у кустов, и он чувствовал, как внутри бурлит уже съеденная пища. Кровь стучала в ушах, зрение по краям затуманилось. Люди — Сукуна так обыденно ел людей, приготовленных Ураюмэ, как будто они были просто… скотом или рыбой. — Мегуми, — донесся голос издалека. Парень едва мог что-либо расслышать из-за своего тяжелого дыхания. Король проклятий поднял его, нежно обхватив рукой за талию, и Мегуми, оступившись, впился в него, чтобы не упасть. Он уставился на Сукуну широко раскрытыми глазами. Болезненное чувство ужаса вернулось. — Ты ешь людей, — выдавил он. Оглушенный от шока, заклинатель наблюдал за ним, надеясь, что тот покачает головой, нахмурится в знак отрицания. Но Сукуна недвусмысленно кивнул. — Не всегда, — сказал, будто это было утешением. — Но иногда, да. Мегуми вырвался из рук, чувствуя, как подступают горячие, унизительные слезы. Он не знал, что послужило их источником: разочарование, ужас или стыд. Почему он не догадался об этом раньше? Он подумал о Сукуне, возвращающимся окровавленным в святилище, и о большом рте, облизывающим свою пасть. Мегуми должен был заметить эти знаки и понять их. Если бы он не был так слеп… Он прижал ладони к глазам, пытаясь сдержать слезы. Этот рот — он поцеловал его. Он доставлял ему удовольствие. Он стонал вокруг этого языка, который проглатывал людей, оскверненные, приготовленные куски их тел. Эти зубы оставляли на нем отметины, и Мегуми желал этого. Идиот — он чувствовал себя идиотом. Сукуна был проклятием; его мораль была ничуть не лучше и ничем не отличалась от остальных проклятий только потому, что он был самым сильным из них. Мегуми знал это, всегда знал, но забыл, позволив себе перешагнуть через чувство вины, когда Сукуна стал мягче и добрее к нему. Горькое чувство обиды теперь запятнало все эти нежные чувства, взрезая рану, которая едва успела затянуться. Мегуми вытер щеки, в груди болело, словно ее пронзили насквозь. Руки дрожали. — Мегуми, — снова позвал Сукуна, подходя к нему. Мегуми повернулся к нему спиной, прячась. — Все в порядке. Он почувствовал руку Рёмена на своем плече и отпрянул в сторону. Печаль, разочарование и шок — все это слилось в нем в странное чувство предательства, гнева. — Ничего не в порядке! — рявкнул он. Почему хотя бы что-то одно не может быть простым? В итоге как раз в тот момент, когда он поверил, что сможет обрести гармонию, Сукуна ее разрушил. Ворвавшись в здание храма, Мегуми нашел их миски. Его чашка лежала на боку там, где он ее уронил; рис был рассыпан по полу. Блюдо Короля проклятий стояло нетронутым. Но, как заметил Мегуми с мрачным, яростным удовлетворением, его палочки для еды были беспорядочно разбросаны по столу, отброшены явно в спешке — уже хорошо. Он схватил миску Сукуны, чья тяжесть в руке ощущалась, как яд, вылетел наружу и швырнул в него. — Как ты мог сделать что-то подобное? — закричал он. — Как ты можешь… Но Мегуми знал, как. Это был Сукуна, убийца, который рассматривал людей не более чем помеху или, возможно, легкий перекус. Он сжал кулаки, сверкнув глазами, и прошел мимо подставки для подношений, где благовония догорели до конца, обратно в дом, направляясь в спальню. Футон еще никогда не выглядел таким непривлекательным. Только недавно утром, после того как Сукуна разбудил его нежным прикосновением, Мегуми поддался вперед и поцеловал его, желая доброго утра, улыбнулся рядом с теми же губами, которые… Вместо того, чтобы лечь, Мегуми сел у стены, позволяя вспышке гнева перетечь обратно в болезненное смятение, и почувствовал искреннюю жалость к себе. Не Сукуна предал его, это Мегуми предал себя, подобравшись так близко и ожидая еще большего. И что самое худшее — самое худшее заключалось в том, что это не разрывало их сделку. Что бы сделал Мегуми? Ушел? Он нуждался в Сукуне, он хотел его и переживал о нем. Однако в этот момент показалось, что в уравнении изменилась переменная — он сам. Возможно, если бы Фушигуро знал с самого начала, было бы куда легче смириться с этим в рамках некогда монументальной задачи — принять свои чувства к Сукуне вопреки стыду. Но он подумал о том, как тот сказал: «Кто-то из вашего вида» — и это было ничем иным, как землетрясением на недавно выровненной дороге. Сукуна присоединился к Мегуми в спальне многим позже, когда второй в конце концов перебрался на кровать и лежал без сна, не в силах сомкнуть глаз. Освещенный лишь слабым светом свечей, который мерцал на проклятых метках и в его глазах, Сукуна, казалось, источал свет, когда сел рядом с постелью. Он молча изучал Мегуми, затем сказал: — Я думал, ты уже знаешь. Мегуми покачал головой, переводя взгляд на потолок. — Это застало меня врасплох, — признался он. — Я должен был… я должен был догадаться. — Это происходит не так часто, — сказал Сукуна, снова пытаясь успокоить. — Пусть так, — ответил Мегуми. — Я знаю, они ничего для тебя не значат, но они… — Он вздохнул. — Не важно, это все равно ничего бы не изменило. Вздохнув в ответ, Сукуна спросил: — Стал бы ты лишать птицу полета, Мегуми? Или кита — владычества над морем? Глупость человека в том, что он думает, будто способен контролировать природу вещей. И такова моя природа. Долгое время Мегуми молчал, прокручивая в голове слова Сукуны и легко находя их тень в своих собственных. Да, он знал об этом, это была одна из тех многих вещей, которые он узнал о Короле проклятий. — Я знаю, — сказал Мегуми наконец. — Мне просто нужно время. Выражение лица Сукуны странно исказилось в чувстве, которое Мегуми так и не распознал в его чертах. — Ты хочешь, чтобы я ушел? — спросил он, и заклинатель понял, что он сомневается. Его сердце разрывалось от того, что Сукуна вообще об этом спросил, что он предложил Мегуми побыть наедине с собой. Было трудно сохранять прежний уровень отвращения перед лицом этого нового, обезоруживающего обстоятельства. — Я не знаю, — честно сказал Мегуми. Если бы его спросили двумя минутами раньше, он бы ответил «да», но нерешительность Сукуны, искренняя и почтительная, была написана на его лице, и парень был бессилен перед ней. Их глаза встретились, и на этот раз взгляд Рёмена показался настороженным. — Хочешь, я почитаю тебе? — внезапно спросил он в наступившей тишине. Мегуми моргнул. — Почитаешь мне? Сукуна кивнул, отворачиваясь, чтобы достать книгу с полки. — Я тебе рассказывал о нем — это сборник стихов, «Маньёсю». У меня еще есть коллекция канси, если хочешь. Мегуми молчал, не зная, что на это ответить, и в конце концов Сукуна открыл книгу и наугад пролистал страницы, остановившись примерно на середине. При тусклом свете свечей Фушигуро почти ничего не видел и смотрел на мужчину, который с легкостью просматривал текст. — Тебе не нужен свет? — спросил он, просто чтобы подтвердить догадку. — Я могу видеть в темноте, — ответил Сукуна. — А, ладно, — Мегуми задумался. Итак, свечи и фонари в храме, которые Сукуна зажигал с наступлением сумерек пламенем на кончике пальца, были только для Мегуми. Его сердце сжалось, но он ничего не сказал. Итак, Сукуна начал читать ему: стихотворение о весне, потом о маленькой лодке, потом о природе или о чем-то в этом роде. «Там, где ловят чудище-кита — море. Разве знает смерть оно? Горы, разве знают смерть они? Но придется умереть и им. У моей с отливом убежит вода… Умирают ли бескрайние океаны? Умирают ли горы? Воистину, они делают это — ибо вот, воды исчезают из морей, на горах завянут листья и трава…». Голос Сукуны, перетекая через куплеты, был спокойным и плавным, и Мегуми некоторое время прислушивался, пытаясь уследить за словами. Но в конце концов его внимание ослабло. Он не мог сосредоточиться: мысли снова и снова возвращались к виду человеческого мяса в миске Сукуны. Он знал: это отвращение отравит его жизнь, и если он не отпустит это, то не сможет и дальше идти по этому пути, живя в храме с Сукуной. Но Мегуми хотел идти дальше, хотел сохранить яркую, золотистую дымку их лучших дней, которая стала очень важной для него. И поэтому он должен был подавить инстинктивное отвращение, возвращаясь к которому его начинало тошнить. Это должно было просто стать новым оттенком Короля проклятий. Но как это могло случиться? Ход мыслей погрузился в глубины, подобные первобытному страху, и Мегуми снова сосредоточился на голосе Сукуны. Он не переставал читать, вероятно, смирившись с тем, что Мегуми не способен внимательно слушать, и низкий тон убаюкивал, даже тревожное сердце заклинателя. Со временем, пока еще отблески свечей слабо дрожали на силуэте Сукуны, а поэзия укачивала его сознание, Мегуми погрузился в сон. Утром он проснулся один. Привычно подошел к лоткам с подношениями, чтобы выбрать себе завтрак, но замер при виде фруктов. Он был голоден, но после вчерашнего мысль о еде заставила Мегуми ощутить приступ тошноты. Он не прикоснулся к еде и присоединился к Сукуне на лестнице. — Тебе стало лучше? — спросил Сукуна, первым нарушив молчание. Мегуми неловко кивнул. По крайней мере, по сравнению с прошлой ночью, ему действительно стало лучше, если не считать голода. Но это не меняло того, что он, скорее всего, будет думать об этом каждый раз, когда они будут есть вместе. Вчера он сказал правду: ему нужно было время, чтобы принять это — принять самого себя, того, кто останавливал взгляд на губах Сукуны и даже сейчас думал не только о мясе. После недолгого молчания, во время которого Сукуна не наседал, а Мегуми не высказывал никаких своих мыслей, заклинатель сдался и взял грушу, а затем направился в дом. Проклятье не последовало за ним. Последующие дни прошли легче благодаря Сукуне, который впервые казался неуверенным. Он не искал тела Мегуми, хотя через несколько дней парень отдал его сам, хотя и отвернулся, когда Сукуна наклонился, чтобы поцеловать его. Каждый вечер Сукуна предлагал почитать стихи из «Маньёсю». Они ели раздельно. Мегуми ковырялся в еде снаружи, на ступенях храма или в спальне, подальше от Сукуны, который оставался в главной комнате. Глаза Сукуны тревожно сужались каждый раз, когда Мегуми забирал еду и уходил, но он не тащил его назад и не навязывал свое присутствие там, куда Мегуми уходил, чтобы побыть одному. Так прошла почти вся неделя, и Мегуми остро по нему соскучился. Он устал пялиться на дерево возле торий или на стену в пустой комнате, лишенный возможности поговорить. Палочки для еды стучали поразительно громко, ударяясь о миску. Еда стала казаться пресной, жевать было скучно. Хорошая еда была первой благосклонностью, проявленной Сукуной к заклинателю, и совместный прием пищи был краеугольным камнем их совместного распорядка — одной из самых неизменных черт их совместной жизни в храме. Ему хотелось бы поесть с Сукуной, снова насладиться уютным молчанием, но в его голове крепло уже знакомое чувство вины. Мегуми не мог представить, как он будет есть, зная, что у Короля проклятий на тарелке человеческая плоть, но он также не мог представить, что тот изменит своим предпочтениям, не тогда, когда он был так откровенен. Между ними снова возникла дистанция, на этот раз вызванная метаниями Мегуми. Ближе к концу недели заклинатель задержался в городе после изгнания и поел в хижине Сато. Когда он вернулся в храм поздно вечером, Сукуна спросил: — Ты поел? Ты не взял с собой еды. — Я поел в таверне в деревне, — ответил Мегуми. Выражение лица Сукуны застыло, но прежде чем Мегуми успел почувствовать неладное, лицо мужчины перекосилось, и он кивнул. Помешкав, Мегуми присоединился к Сукуне за столом, спокойно наблюдая, как тот точит набор новых ножей, пропуская лезвия между двумя пальцами. Еда в таверне особого удовольствия не принесла: мяса в ней не было, на вкус она была более пресной, чем готовила Ураюмэ, и Мегуми гадал, что сейчас ест Сукуна, до тех пор пока через силу не проглотил еще кусочек. Но время, проведенное с горожанами, — беседы с Сато и небольшой отрывистый поклон от Киды, который по-прежнему был к нему грубоват — помогло Мегуми на самом деле увидеть обожествление Сукуны. Фермеры были необыкновенно оживлены; сезон для сбора урожая выдался удачным, и местные отчасти приписывали это Сукуне. То был маленький сельский городок, живший только за счет гончарных ремесел, изделий из дерева и урожая, люди не могли преподносить никаких особо ценных подарков, однако количество подношений продолжало увеличиваться, и в таверне Сато рассказал Мегуми последние новости о продолжающемся строительстве храма Минаси. Если и была возможность изменить Сукуну, который пусть и ел людей, но в последнее время перестал демонстративно убивать и разорять города, то только благодаря доброте жителей деревни. И Мегуми мог только надеяться и продолжать изгонять проклятия в качестве монаха Сукуны, делая все, что в его силах, потому что стыд и отвращение продолжали медленно тлеть в нем, даже когда он жаждал общества проклятья.

***

На следующий день после полудня Мегуми вернулся в деревню, чтобы проведать маленького мальчика, сына фермера Накады, с которого он вчера сорвал мелкое надоедливое проклятие. Солнце стояло высоко, и заклинатель надел широкополую шляпу. Необходимостью уйти он оправдывал то, что снова собирался поужинать в таверне. Сукуна знал это, судя по тому, как он забеспокоился. Но Мегуми провел рукой по его плечу и предложил: — Я вернусь к ночи, чтобы послушать стихи. На мгновение ему показалось, что Сукуна будет спорить, прося Мегуми вернуться пораньше. Но он только ответил, пусть и неохотно: — Тогда до встречи. Мальчик из деревни чувствовал себя лучше, стал более оживленным, и Накада бурно поблагодарил Мегуми. Собранный рис развешивали пучками на высоких стойках рядом с осушенными рисовыми полями, и пока Мегуми брел от дома Накады к таверне, он с интересом осматривался по сторонам. Симода был рад рассказать Мегуми о сборе риса во время его предыдущего путешествия в деревню, когда фермеры стряхивали воду с зерен. Пребывание Мегуми в прошлом выпало почти на весь вегетационный период, и теперь, глядя на плоды их труда, он преисполнился еще большим восхищением к людям. Что-то похожее на гордость вспыхнуло в его груди при мысли, что он смог обеспечить их безопасность в течение всего лета, что они могли без страха выращивать и собирать урожай. Он хотел… Он хотел, чтобы Сукуна тоже заботился об этом, чтобы Мегуми мог разделить это удовольствие с ним и не подвергнуться насмешкам. Но, конечно, пренебрежение Сукуны к людям было гораздо более пугающим и огорчающим, чем простое презрение. Есть в гостинице было лучшим решением для Мегуми: он не видел, какое мясо выбирает Сукуна, и в то же время ел не в одиночестве и не видел приглушенного разочарования на лице Сукуны, когда уходил есть в спальню. Они могли проводить вместе все оставшееся время, но только не за едой; выходило только так. Мегуми как раз свернул на тропинку, ведущую к таверне Сато, когда уловил намек на незнакомую проклятую энергию. Она исходила от мужчины у дверей гостиницы, стоявшего на коленях рядом с лежавшим на земле рюкзаком. Прищурившись, Мегуми попытался разглядеть его при слабом освещении. Этот человек был незнаком. Подойдя ближе, заклинатель увидел, что мужчина готовит оружие, пряча его под одежду. В руке у него был обмотанный веревкой дротик с острым кунаем на конце. Среди небольшой массы проклятой энергии, окружавшей его, Мегуми уловил присутствие множества аур — проклятых инструментов, находившихся, вероятно, в его рюкзаке. Он был заклинателем. Мегуми не встречал ни одного с тех пор, как прокинул школу. Прошло уже больше полугода, поэтому он не был уверен, встречались ли они тогда. — Я изгнал всех проклятых духов в этой деревне, — сказал Мегуми, настороженно приближаясь. — Здесь ты не найдешь работы. Заклинатель вскочил на ноги и обернулся. Мегуми нахмурился; он был нервным, неопытным — вероятно, он не был пользователем проклятий. — Заклинатель, — удивленно заметил мужчина. — Ты живешь в этом городе? Кивнув, Мегуми ответил: — Как я уже сказал, в этой деревне нет проклятий. На лицо мужчины набежала тень. — За исключением одного, — сказал он. — Разве тебе не известно? Проклятие, уничтожившее заклинателей школы Хэйан-Кё, находится неподалеку отсюда. Сердце Мегуми забилось чаще. — Ты пришел убить Рёмена Сукуну, — понял он. — Я отомщу за своих павших товарищей, — сказал заклинатель с решительным видом, — избавив мир от этого демона. Вспышка ярости, настолько сильная, что почти удивила его, пронзила Мегуми. Он решил не обращать внимания на это иррациональное представление о том, что никому не следует убивать Сукуну, что он заслуживает не этого, и честно заявил: — Ты умрешь. Сукуна убьет тебя. — Тогда пойдем со мной, — сказал заклинатель. — Твоя проклятая энергия сильна, я это вижу. С тобой у меня будет больше шансов. Мы можем собрать заклинателей из моей семьи или выживших из школы и… Мегуми оборвал его, подняв руку, и резко покачал головой. Он приподнял шляпу, чтобы посмотреть заклинателю в глаза с убийственной серьезностью. — Послушай меня внимательно. Сукуна слишком силен. Ты умрешь, даже не добравшись до его святилища. Ты или кто-нибудь из школы. Я был там шесть месяцев назад. Там никого не осталось. Что ты здесь делаешь, повторяешь историю? Мрачная тишина воцарилась над ними. Но после паузы заклинатель с любопытством наклонил голову, пристально разглядывая Мегуми. — Тогда почему ты жив, если живешь в этой деревне? Никогда с ним не сталкивался? Мегуми поборол желание поежиться от неловкости. Он знал, что будет нелегко из-за того, что город знал его как хранителя храма Сукуны, и на всякий случай приготовил ложь. — Я держусь подальше… Но жена Сато выбрала именно этот момент, чтобы показаться из таверны. Наверное, шум за дверью досаждал ей. — Монах-сама, Минамото-сан, — она слегка поклонилась, — вы останетесь перекусить? Мегуми запаниковал и автоматически отказался, хотя именно это он и планировал, когда вдруг понял, как именно она его назвала. Когда женщина снова скрылась внутри, Мегуми посмотрела на заклинателя, на Минамото, который потрясенно уставился на него, не веря ушам. — Монах? — повторил он. — В этом районе? Но здесь есть только одно святилище… Он оборвал себя, когда осознал, и выражение его лица исказилось. — Ты… — Ты не так понял, — вмешался Мегуми, пытаясь успокоить его. — Лжец! — воскликнул Минамото. Он немедленно встал наизготовку с оружием в руках, и его лицо исказилось в гневном оскале. — Пользователь проклятий! — обвинил он. — Слуга Короля проклятий! Ты ничем не лучше его! Мегуми отступил на шаг, увеличивая дистанцию между ними. По его оценкам, Минамото был мало тренирован, и, если только у него не было припрятано тайной техники, из них двоих Мегуми был сильнее. Но обвинения задели его за живое. Пользователь проклятий. Если бы он причинил боль этому человеку — в целях самообороны или нет — разве это не сделало бы его таким? — В этом нет необходимости, — Мегуми широко развел руками. — Я не буду драться с тобой. — Хорошо, — выплюнул Минамото. — Тогда я быстро расправлюсь с тобой, а затем одиночку изгоню Рёмена Сукуну! — Жители этой деревни почитают Сукуну как бога, — предупредил Мегуми. — Если ты хоть немного заботишься о них, ты уйдешь. Ярость Минамото только нарастала. — Не-маги не знают правды о нем, раз поклоняются ему. Но ты знаешь и все равно следуешь за ним. Ты не только предаешь свой род, ты еще и веришь в проклятие. Отвратительно! Внезапно Минамото запустил веревочный дротик в Мегуми, целясь прямо в лицо. Парень увернулся, позволив ему пролететь мимо себя, и оглянулся назад, где кунай торчал из деревянной стены таверны позади него. Минамото дернул за веревку, и Мегуми снова уклонился, когда дротик пролетел мимо его головы обратно. — Ты заденешь кого-нибудь, — сказал Мегуми с нарастающим возмущением. — Надеюсь, тебя! — крикнул Минамото. Он снова взмахнул веревочным дротиком, и на этот раз Мегуми, отклонившись в сторону, приблизился вплотную. Он ударил Минамото в бок, в последнюю секунду уменьшив силу, и тот потерял равновесие. Иноземец был быстр, — возможно, это был аспект его техники — но он был бойцом-любителем и недорабатывал ногами. Минамото оказался на ногах в мгновение ока и встал наизготовку, но теперь он был в замешательстве, осознавая, что его превзошли. Мегуми сложил руки вместе и призвал Нуэ из тени. Шикигами без электрических разрядов обрушился на другого заклинателя. Его глаза расширились, прежде чем его отбросило на несколько метров назад. Краем глаза Мегуми видел, как несколько деревенских жителей спешат, убегая от драки. — Уходи отсюда, — потребовал Мегуми. — Это не стоит твоей жизни. — Я бы тысячу раз умер, чтобы победить эту мразь, — огрызнулся Минамото, скалясь. Мегуми позволил презрению вырваться наружу. — И тысячи жизней было бы недостаточно, — усмехнулся он. Нуэ поднял мужчину и отшвырнул его подальше от центра города, к окраине на противоположном конце от тропинки к святилищу. Затем Мегуми, ухватившись за ногу шикигами, пролетел до того места, где Минамото выбирался из подлеска. Он мягко приземлился, крылья Нуэ широко расправились за его спиной, создавая внушительный силуэт в лучах заходящего солнца. — Чудовище! — воскликнул Минамото. От гнева и разочарования черты его лица исказились. Царапина на его щеке налилась кровью. — Как ты мог? Совесть грызла Мегуми, и он сочувствовал ему. Жажда мести Минамото была отчаянной; возможно, он потерял любимого человека, когда заклинатели напали на Сукуну. — Сукуна убил кого-то из твоих близких? Кого-то из семьи? — нахмурился он. Минамото промолчал. — Мою сестру, — неохотно ответил он с горечью в голосе. — Она была мастером обратной проклятой техники — целительницей. Они не дали ей вступить в бой, но Сукуна все равно убил ее. Он убил их всех. Его слова проникли в Мегуми, подняв в нем волну тревоги и уныния. — Если бы Сукуна убил мою сестру, я бы тоже захотел убить его, — признался он. — Но это не значит, что я добился бы успеха. — Это только делает тебя трусом, — решительно заявил Минамото. Поправив шляпу, просто чтобы чем-то занять руки, Мегуми пожал плечами. — Я могу понять твою решимость. Но твоя сестра хотела бы, чтобы ты жил вместо нее. Стань сильнее. — Избавь меня от своих советов, ты, чертов пользователь проклятий, — Минамото в ярости указал на Мегуми. Его рука дрожала. — Я убью тебя, ты слышишь? Я прокляну тебя. Через секунду он исчез, быстро скрывшись из виду. Мегуми потрясенно смотрел ему вслед. Блеск непролитых слез разочарования в глазах Минамото запомнился ему надолго. Никогда раньше Мегуми не доводилось быть объектом столь сильной ненависти; его никогда не воспринимали как злодея. Он жил, уютно устроившись в своем пузыре, — территория святилища, деревня и ее жители, — где Сукуна не был кровожаден. Конечно, Мегуми знал, как безжалостно Сукуна убивал людей, каким удовольствием это было для него. Эта неделя была ярким напоминанием об этом. Но он научился не замечать наименее привлекательные наклонности Сукуны из-за того, как нежно тот любил его. То, с каким обожанием он смотрел на Мегуми, не позволяло увидеть Сукуну таким, каким его видел Минамото. Да, сейчас они не ели вместе, но в остальное время это все еще был Сукуна. Он изменился, и Мегуми тоже; они оба смягчились. Сукуна, который убил сестру Минамото и сказал, что такова его натура, на этой неделе был растерян и нерешителен, боясь переступить через стены, которые поспешно возвел Мегуми. И, несмотря на неспособность Сукуны помочь с путешествиями во времени, парень все еще чувствовал, что нуждается в нем, но теперь в другом смысле, из-за того, как легко Сукуна мог заставить Мегуми улыбнуться, как он нежно обнимал его, как он заставлял сжиматься сердце. Чувство вины терзало его на протяжении всей дороги в храм; одна из жертв Сукуны оказалась женщиной, сестрой, целительницей. Угрозы Минамото тяжелым грузом давили на плечи Мегуми, эхом отдаваясь в ушах. Но он ничего не мог поделать с тем, что его мысли переключились на беспокойство о Короле проклятий. Мысль о том, что Сукуне может быть причинен немыслимый вред, о выражении его лица, искаженном болью, о том, как он истекает кровью или испытывает мучения… Мегуми встряхнулся. От этих мыслей у него скрутило живот, изнутри поднялась волна страха даже большего, чем при мысли о смерти безликого незнакомца, которого он не знал. Фушигуро поторопился. Сукуна выглядел удивленным, когда Мегуми вернулся в храм. Он ел, или, по крайней мере, перед ним стояла миска с едой, к которой он едва притронулся. — Ты пришел раньше, чем обещал. — Я знаю, — ответил Мегуми, снимая сандалии и шляпу. Секунду или две он простоял в дверях, пристально глядя на визави. Почему у него так болело сердце? — Мегуми? — позвал Сукуна. Казалось, он был готов отодвинуть свою миску подальше, с глаз долой. Почему он тосковал? Мегуми осторожно приблизился и, собравшись с духом, спросил: — Что ешь? — Не… — начал Сукуна, затем просто остановился на другом: — Говядину. С долгим усталым вздохом Мегуми сел лицом к Сукуне. Через мгновение он уткнулся лбом в его плечо и закрыл глаза, пытаясь расслабиться в ощущении руки, гладящей по волосам. — Ты убил так много людей, — начал он. Пальцы Сукуны замерли. — И ты… ты их ешь. Я знаю, что такова твоя природа. Я знаю, что это то, кем ты являешься. Но мне тошно думать об этом — об их телах, использованных подобным образом. — Мегуми, — вздохнул Сукуна. Эмоции, проскользнувшие в тоне его голоса, было трудно различить. Мегуми поднял глаза, пытаясь внушить Сукуне, насколько это важно, какое это имело значение, даже если тот думал о людях как о пустом месте. — Я не могу смириться с мыслью о том, что буду сидеть рядом с тобой и знать… видеть, как это происходит. — Хорошо, — сказал Сукуна. — Хорошо? — Тогда я больше не буду, — уточнил Сукуна. Глаза Мегуми расширились. — В любом случае, Ураюмэ готовит животных не хуже. — Ты… Ты прекратишь? — спросил Мегуми, почти не веря своим ушам. Его рука поднялась, вцепившись в ладонь Сукуны. Губы проклятия приподнялись. Он нежно провел костяшками пальцев по щеке Мегуми. — Я хочу есть вместе с тобой, а не видеть, как ты прячешься. Об этом я забочусь больше, чем о том, что я ем. У Мегуми перехватило дыхание. Как могли горечь и чувство вины не исчезнуть после того, как страхи Мегуми были так осторожно сняты? — Спасибо, — вздохнул он, и это прозвучало, как тихий шепот. — Все, чего желаешь — проси у меня, — сказал Сукуна. — Я дам тебе все, чтобы ты остался здесь. Мегуми почувствовал улыбку на своих губах и наклонил голову, чтобы на мгновение насладиться этим чувством. А потом он поднял глаза на Сукуну и попросил: — Поешь со мной. Что ж, легко не будет: воды жизни будут неспокойными, буйными, а мир за пределами долины — шумным. Но до тех пор, пока Мегуми не вернется домой, эта жизнь принадлежала им, и мальчишка с содроганием осознал, насколько бесконечно собственнически он относился к ней. Лицо Цумики промелькнуло в сознании Мегуми. Возможно, Минамото был прав. Мегуми был трусом. Но он не знал, чего боялся больше: потерять Сукуну или потерять себя, пытаясь удержать его.

***

К первым неделям ноября дни, когда мысли о рационе Сукуны доставляли жуткие мучения, давно прошли. Он больше не ел людей, и собственное отношение Мегуми тоже изменилось, поскольку он неоднократно задумывался о том, насколько значительной была уступка Сукуны. Сукуна и раньше нередко без проблем выполнял просьбы Мегуми, но обычно по мелочам. Если не считать объявления о победе над драконом, которое Сукуна сделал скорее из собственного любопытства, он никогда раньше не шел на компромисс в том, что, по его утверждению, было частью его натуры. Теперь же он это сделал для успокоения Мегуми, потому что заклинатель сам попросил об этом. На этот раз ограничили не Мегуми, а Сукуну. Все сомнения и страхи о том, что Мегуми потеряет себя, вызванные язвительными обвинениями Минамото, улеглись на дно. Их отношения никогда не будут легкими, и Мегуми знал это уже несколько месяцев; Сукуна никогда не перестанет быть проклятием, и Мегуми никогда не перестанет бороться с несправедливостью вездесущего зла. Но Мегуми верил не в то, что других трудностей не будет (в их дни уже вторглись и битва с драконом, и орда проклятий, и появление Минамото), а в то, что он и Сукуна будут поддерживать друг друга во всех невзгодах. Итак, когда похолодало, а деревья окрасились в красно-желто-оранжевые тона, Мегуми ощутил, как его подхватывает легкий, освежающий воздух. Однажды днем жители деревни пришли с большим количеством пожертвований, чем обычно, и от одного из них Мегуми узнал, что начался праздник. Больше всего из подношений запомнилось сакэ, приготовленное по этому случаю в храме соседнего города и используемое в ритуалах и для питья. — На меня оно никак не повлияет, — сказал Сукуна Мегуми, пробуя его позже вечером, — но на вкус приятное. Тебе стоит попробовать. Мегуми вспомнил последний раз, когда был пьян много месяцев назад вскоре после Аои Мацури в мае. Сукуна впервые заставил Мегуми оседлать себя, в полной мере воспользовавшись тем, что Мегуми перестал сдерживаться и свободно стонал. После этого он отсосал Мегуми, уложив его на спину и изогнувшись, чтобы взять его член в глотку, не обращая внимания на то, как бедра Мегуми сжались вокруг головы. Мегуми подозрительно посмотрел на Сукуну, и его губы скривились, когда он, насколько это было возможно, подавил веселье. Он был бы не прочь снова оказаться во власти Сукуны, быть податливым их общим желаниям даже больше, чем обычно. В ту ночь они поужинали на веранде храма при свете полной луны. Мегуми почувствовал, что краснеет, а губы покалывает от онемения. У него закружилась голова, когда он повернулся посмотреть на Сукуну. Тот был, казалось, совершенно незаинтересован, но все четыре глаза были прикованы к Мегуми. Все внутри сжалось. Пошатываясь, Мегуми подполз к Сукуне и обнял его за шею. — Привет, — прошептал он. Губы Сукуны приподнялись, и Мегуми охватило непреодолимое желание поцеловать его, что он и сделал, не задумываясь. — Привет, Мегуми, — ответил Сукуна, искренне удивленный тем, что они успели расстаться. — Привет, — повторил Мегуми. Он снова прижался губами к губам Сукуны, потом еще раз, и прошептал: — Эй, — и от этого у него внутри все перевернулось, заискрилось, и Мегуми захихикал, прижавшись к губам Сукуны, снова поцеловал его и сказал: — Привет, Сукуна. — Какой же ты милый, — пробормотал он. В руках Сукуны, надежно обнимавших его, Мегуми ничего так сильно не хотелось, как утонуть в них и остаться там. — Так приятно, — поделился Мегуми. — Когда твои руки, ну, обнимают меня. А, ты не узнаешь… Тебя когда-нибудь обнимал кто-нибудь с четырьмя руками? — Нет, — ответил Сукуна. Его улыбка стала шире, и Мегуми провел пальцем по уголку его рта, очарованный этим выражением. — Дерьмово, — с нажимом произнес Мегуми. — Это здорово. Сукуна повернул голову ровно настолько, чтобы поцеловать палец Мегуми. — Даже с двумя руками, в тебе немало того, что доставляет мне удовольствие, — усмехнулся он, прищурив глаза. — Так стремишься ко мне, Мегуми. И от сакэ так раскраснелся. — Дело не только в сакэ, — Мегуми погладил проклятые метки на щеке Сукуны. — Это из-за тебя. Сукуна зачарованно усмехнулся. Как будто он ничего не мог с собой поделать, не мог пожелать ничего другого, он обхватил ладонями лицо Мегуми, пристально посмотрел на него, а затем нежно поцеловал в лоб. Мегуми радостно замурлыкал. — Еще раз, — потребовал он. И Сукуна, по-прежнему улыбаясь, поцеловал его в щеку. — Еще раз, — повторил Мегуми, и он так же сладко прикоснулся к другой его щеке. -Еще раз! — Куда еще? — Сукуна что-то промурлыкал. — Может быть, сюда? — он поцеловал Мегуми в кончик носа. Его большой палец скользнул по улыбке Мегуми. — Или сюда? — Да, — выдохнул Мегуми. И Сукуна потянулся к нему ради чего-то радостного, светлого и пылкого. Когда они отстранились, Мегуми с восхищением провел пальцами по мягким волосам Сукуны. О, он обожал его. Алкоголь гудел в его мозгу, но Мегуми сосредоточился на Сукуне и ни на чем другом. — Давай куда-нибудь сходим, — резко предложил он. — Сходим куда-нибудь? — Да, — кивнул Мегуми, идея набирала обороты в его голове. — Отнеси меня куда-нибудь, Сукуна. Куда угодно. Туда, где тебе понравится. Немного подумав, Сукуна предложил: — Есть одно озеро. Думаю, тебе понравится. — Звучит заманчиво, — взволнованно промурлыкал Мегуми, — и мы сможем поплавать. Мир расплылся, когда Сукуна встал, увлекая Мегуми за собой. — Готов? — спросил Сукуна. Мегуми крепче обнял его, прижавшись грудью к груди Сукуны. Всего через несколько секунд Сукуна прыгнул, и холодный воздух взметнулся вокруг них, бросившись в лицо Мегуми. Он уткнулся в шею Сукуны, но ощущение невесомости и холода немного отрезвили его. К тому моменту, как они мягко приземлились на землю, голова Мегуми прояснилась достаточно (и за это он был благодарен), чтобы он мог в полной мере оценить это великолепие. Озеро было широким и необъятным, оно расстилалось над ландшафтом, словно покрывало, трепетавшее на ветру. Мегуми чувствовал запах свежей воды, вкус который почти вертелся на языке. Зачарованный, он следовал взглядом вдоль поросшего травой берега. — Сукуна, тут замечательно! — воскликнул он и улыбнулся. — Ты прав. Мне здесь действительно нравится! Сукуна обнял Мегуми за плечи, и его другая рука нашла руку заклинателя. — Я открыл для себя это место еще будучи человеком. Мегуми удивленно взглянул на него и огляделся с большим интересом. — Оно сильно изменилось? — Очень, — ответил Сукуна. — Эти деревья… тогда их едва ли можно было назвать хотя бы молодыми деревцами. Кажется, озеро стало больше. Прошло некоторое время с тех пор, как я был здесь в последний раз. — Что ты здесь делал? Просто приходил отдохнуть? — Плавал, купался, отдыхал, — прогудел Сукуна.- Спал на берегу, слушая шум воды. Мегуми осторожно высвободился из объятий Сукуны и подошел к краю озера. Он присел на корточки и погрузил в нее пальцы. — Ты когда-нибудь приводил кого-нибудь с собой? — спросил он, оглядываясь. — Нет, — ответил Сукуна, наблюдая за Мегуми. — Обычно я оставляю красивые вещи для себя. Даже опьяневший, Мегуми едва мог выдерживать его пристальный взгляд. Он наклонил голову, снова отворачиваясь к озеру, но не смог скрыть улыбки. Луна освещала пейзаж бледным белым сиянием, и представший перед ним в этом свете первозданный вид природы успокаивал Мегуми. Он смотрел на озеро и пытался представить: Сукуна — возможно, такой, каким он выглядел в теле Итадори, — без проклятых меток и двух рук, дремлющий рядом с этими самыми водами, на этом берегу, сотни лет назад. — Ты собираешься купаться? — спросил Сукуна после нескольких спокойных мгновений тишины. Мегуми повернулся к нему. Сукуна раздевался, сбрасывая свою одежду в кучу, и заклинатель оценивающе оглядел его широкое, мускулистое тело. — Еще немного, — ответил он и игриво добавил: — Я хочу понаблюдать за тобой. Сукуна широко ухмыльнулся, обнажив зубы, и подошел к воде. Он взъерошил волосы Мегуми, легонько коснулся его шеи сбоку, а затем нырнул подальше от берега, с плеском исчезнув под водой. Когда Сукуна вынырнул минуту спустя, с его прилипших ко лбу волос стекала вода. Взгляд Мегуми задержался на нем, и из-за того, как выглядели волосы Сукуны, он казался мягче или моложе, — может быть, более спокойным или даже сияющим. Он не смог удержаться от улыбки, когда Сукуна отряхнулся. — Ты хорошо выглядишь таким, — заметил Мегуми. — Каким «таким»? — спросил Сукуна, откидывая волосы с лица. Мегуми недовольно надул губы. — Ну, я собирался сказать — с растрепанными волосами на твоем лице. Сукуна некоторое время молча смотрел на него, скривив губы, а затем снова нырнул под воду и тут же вынырнул обратно. — Лучше? — добродушно поддразнил он, подплывая ближе, прежде чем протянуть руку. — Пойдем поплаваем? На этот раз Мегуми согласился, встал, стянул свою одежду, и едва он оказался голым, Сукуна подскочил и бросил его подальше в воду. Оказавшись в озере, все тело Мегуми разом обдало холодом. Он с шумом вынырнул на поверхность. — Она ледяная! — закричал он. Сукуна появился рядом с ним, легко рассеча воду. Он казался обеспокоенным. — Я не подумал… — сказал он. — Давай я отнесу тебя обратно на берег. Но Мегуми уже подпрыгивал, брыкался, чтобы удержаться на плаву, и его тело понемногу согревалось. — Не волнуйся, я привыкну, — он плеснул водой в Сукуну, заставив его удивленно моргать всеми четырьмя глазами. — Видишь? Все хорошо. Сукуна ухмыльнулся, и в следующий миг Мегуми понял, что его утащили под воду. Его глаза инстинктивно зажмурились, но, почувствовав руку Сукуны на своей щеке, он прищурился и открыл их, привыкая к ощущению воды. Она была кристально чистой, пусть он и плохо видел в темноте. Сукуна завис над Мегуми, и за его фигурой, подобно ореолу, в лунном свете мерцала поверхность воды. Там, в озере, они встретились в нежном поцелуе. Стоило им оторваться друг от друга, со рта Мегуми сорвались пузырьки воздуха, и он улыбнулся. Сукуна вытянул их на поверхность. Мегуми обвился вокруг его туловища, цепляясь за него, и впитывал тепло, которое тот излучал даже сейчас. Некоторое время они плавали вместе, их обнаженные тела игриво скользили напротив друг друга в воде. Мегуми попытался придавить Сукуну всем своим весом и потерпел неудачу, в то время как Сукуна продолжал бросать ему вызов в заплывах, выбирая произвольную точку и стартуя прежде, чем Мегуми успевал хотя бы согласиться. В конце концов, Мегуми устал. Он вернулся на мелководье и сел на камень, так что теперь вода доходила ему только до пояса. Но обнаженные на ветру плечи покрылись мурашками, и Мегуми поежился. — Вот теперь действительно холодно! — пожаловался он. Сукуна, лениво плававший неподалеку на спине, перевернулся и подплыл к Мегуми. — Я должен был подумать об этом еще до того, как привел тебя сюда, — с сожалением сказал он, нахмурив лоб. — Я слабо ощущаю температуру, поэтому не учел этого. Мегуми застыл, забыв о холоде. — Я никогда не задумывался об этом, — произнес он. — Твое тело ощущает все по-другому, да? — Чувства менее яркие, если сравнивать с тем, когда я был человеком, — небрежно ответил Сукуна, затем уточнил: — Значит, здесь не слишком холодно? — Может, немного, — признался Мегуми, растирая свои плечи. Сукуна резко встал, и вода каскадом сорвалась с его тела. Мегуми смотрел за тем, как он отломил несколько больших веток от дерева и сложил их вдоль берега, рядом с тем местом, где сидел Мегуми. Сукуна сложил ладони рупором и произнес: «Откройся». Пламя вырвалось из его ладоней, закручиваясь в маленький огненный шар. Сукуна бросил его на ветки, и те тут же загорелись. Оранжевое сияние жара и пламени окутало их. — Спасибо, — улыбнулся Мегуми, когда Сукуна опустился в воду рядом с ним. С костром за спиной Мегуми расслабился и остался наблюдать за тем, как Сукуна плещется в озере. Он исчезал под поверхностью на долгие минуты, иногда появляясь в виде далекой точки на воде, а иногда выныривая достаточно близко к Мегуми, чтобы забрызгать его. В наступившей тишине безмятежное, умиротворяющее озеро обступило и заполнило Мегуми, будто он становился одной из капелек этой воды. Его поразила причудливая мысль, родившаяся из ощущения живописного покоя, что было бы легко ускользнуть из своего мира в этот. Бледная луна, повисшая над головой, следила за ним. Столб воды обрушился на него, вырвав Мегуми из задумчивости. — Почему у тебя такой серьезный вид? — спросил Сукуна, подплывая к нему. Казалось, он был готов снова обрызгать Мегуми. Искренне улыбаясь в ответ на заботу Сукуны, Мегуми покачал головой. — Ничего, — отряхиваясь от остатков меланхолии, Мегуми поманил: — Иди посмотри. Он набрал воду в ладони, как показывала ему Цумики много лет назад, и наклонял их, пока сияющий лик луны ярко не отразился в ванночке рук. — Я держу луну в руках. Сукуна заглянул ему через плечо и издал негромкий смешок. Двумя пальцами имитируя шаг, он провел по поверхности отражения. Вода покрылась рябью, и вместе с ней заколебался лик луны. — Смотри, теперь я тоже побывал на Луне. Мегуми дал воде стечь с ладоней. Вместо смеха его накрыла волна обожания, и Мегуми обернулся к Сукуне, почти пораженный тем, какой сильной оказалась эта волна. По-правде, в этом не было ничего необычного — Сукуна всегда острил, всегда был внимателен к рассказам Мегуми и к нему самому. Но иногда, как сейчас, Сукуна говорил что-нибудь остроумное, восхитительно смешное и поддразнивающее, и Мегуми мог только думать про себя: да, он. — Что такое? — спросил Сукуна, заметив, что Мегуми смотрит на него слишком долго. Мегуми был заворожен им — его мягким, расслабленным видом с волосами, падающими на лоб, фигурой, освещенной белым светом луны и оранжевым отблеском костра. — Ты когда-нибудь скучаешь по этому? — вдруг спросил он. Сукуна склонил голову набок. — Скучаю по чему? Отведя глаза, Мегуми бесцельно огляделся вокруг и затем объяснил: — Чувствовать вещи… Ощущения: холод, или тепло, или солнце на коже. Ты скучаешь по этому? Сукуна задумался и медленно произнес: — Я скучаю… по свету, может быть. По его жару. Или тому, как волновалась кожа, когда волосы на руках вставали дыбом при виде чего-то великолепного. Он выразился так откровенно. Мегуми сочувствовал ему. Как ему вообще могло прийти в голову установить дистанцию между ними? Он живо вспомнил воплощение Сукуны, когда тот смеялся и наслаждался светом, говоря, что на человеческой плоти он действительно ощущается лучше. Неужели Сукуне все это время не хватало этого? — А когда я прикасаюсь к тебе, — спросил Мегуми, — что-нибудь отличается? — Тогда все по-другому, — ответил Сукуна, но, словно уловив беспокойство в словах Мегуми, уточнил: — Но у плоти проклятого духа тоже есть свои удовольствия. «Да», — с иронией подумал Мегуми. Он был очень хорошо знаком с этими удовольствиями. Легкий ветерок пронесся мимо них, шелестя в ветвях деревьев, путаясь в их волосах. Была ли это еще одна граница между ним и Сукуной, которую Мегуми никогда не сможет ни понять, ни пересечь? Он не мог себе представить, что не чувствует ветра, воды или тепла, или чувствует их иначе, чем привык. — Что тебе нравится больше всего? — спросил он. Сукуна подплыл ближе, вглядываясь в Мегуми. — Когда ты на мне, — наконец ответил он после долгой паузы. — Когда ты спишь на мне. Дыхание Мегуми было густым, влажным, будто он погрузился в самые глубины озера. Его следующий вдох был полон острых, бесконечных эмоций, которые росли между ними, расширяясь. Поцелуй Мегуми, когда он прижался к ждущим губам Сукуны, был мягким и целомудренным. Сукуна потянул Мегуми на себя, и тот последовал за ним. Позади них потрескивал огонь, и тот же огонь поглощал Мегуми, стоило Сукуне зажечь его кровь. Каждая возможность заглянуть внутрь Сукуны, узнать его, была подобна сияющей луне, показавшейся из-за расступающихся облаков. Мегуми жаждал этого, как слепой в темную ночь. Было что-то чарующее в том, как Сукуна прикасался к нему, в том, как он принимал прикосновения Мегуми. Ладони Сукуны нежно держали заклинателя, и в бледном свете луны его охватило желание. Сукуна отвел их на берег и положил Мегуми поверх их одежды, раскиданной на траве. Ласковые, поднимаемые ветром волны с чуть слышным плеском накатывали на берег где-то рядом, и Сукуна ощущался как вода, как ветер, как мощь ракеты, улетающей в космос. Мегуми сгорал в его огненном хвосте. Он двигался напротив Сукуны с медленно нарастающей интенсивностью. Вот что значит иметь тело, пытался он донести, заставить Сукуну вспомнить. Пусть Мегуми спит там, где спал Сукуна на этих берегах. Пусть они соединятся, человек и память того, кто им был. — Скажи мне, что ты чувствуешь? — прошептал Сукуна. — Для меня прошло уже больше тысячи сезонов. Мегуми собрал в себе эти чувства и своим телом выразил это удовольствие плоти. Прикосновение ветра он оставил в прикосновении губ на его щеке. Вода накатывала на берег с той же страстью, с какой Мегуми втягивал кожу на нижней части его челюсти, на шее. Жар пламени, жар солнца горел в отпечатках, оставленных им, когда он прижимался к Сукуне. — Ты чувствуешь это? — выдохнул он ему в лицо. — Земля под нами. Трава. Жизнь. — Я чувствую, — сказал Сукуна, глядя только на Мегуми. Его пылкая страсть слилась со страстью Мегуми, и заклинатель надеялся, что благодаря ему Сукуна заново откроет для себя эти ощущения. Закончив, они лежали на берегу так долго, что ветки полностью сгорели, превратившись в тлеющие угли, и остался только лунный свет. Сукуна крепко прижал Мегуми к себе. И тут он с любопытством спросил: — Какой я в будущем? И сердце Мегуми упало. — Опасный, — сказал он через секунду. — Король проклятий, тот, кого больше всего боятся в наше время. — Ты уже говорил это, — сказал Сукуна. — Но что насчет тебя? — Меня? — Кто я для тебя в будущем? Мегуми потряс головой. — Я имею в виду… я не так уж хорошо тебя знаю, — сказал он, обдумывая слова. — Ты думаешь, что у меня есть потенциал как у заклинателя, но на этом все. Мы едва знаем друг друга. Не в первый раз Мегуми задавался вопросом, почему так сложилось. По мере того как они сближались здесь, в прошлом, противоречия мучили его. Потому что, конечно, очевидно, после всех дней, проведенных вместе, Сукуна увидел бы Мегуми в будущем и узнал. Было ли узнавание в этих глазах, когда Сукуна впервые увидел его? Когда они разговаривали в тюрьме? Все, что помнил Мегуми, — это гнев, угроза. — Почему? — тихо спросил Сукуна. — Это сложно, — уклонился Мегуми после небольшого колебания. — В будущем мы сражались друг с другом. Ну ты был… — он подумал обо всем, что сказал тогда Сукуна, и пожал плечами, не в силах объяснить. — Я не знаю. Глаза Сукуны расширились. — С чего бы мне… Зачем нам сражаться? — спросил он, сбитый с толку. Мегуми нахмурился в замешательстве. — Тогда я тебя не знал, — сказал он Сукуне. — А ты… я не знаю почему, но… ты меня не узнал. Замерев, Сукуна прошептал: — Невозможно. Он схватил Мегуми за руку, переплетая их пальцы. И нежно, словно прикосновение ветра, Сукуна прижал костяшки пальцев Мегуми к своим губам и пылко пообещал: — Я узнаю тебя. Это была своего рода их клятва. Время текло между ними, соединяя потоки в моменте, который они делили сейчас, в том, что Мегуми тянул из будущего, а Сукуна — из прошлого. Несчастье привело Мегуми сюда, но из этого пепла выросла жемчужина, и теперь не знавшая конца и края любовь разливалась между ними. Он поцеловал Сукуну, смакуя неописуемое ощущение на своих губах, и яркий лунный свет окутывал их, как шелк.