Eternity Enshrined

Все говорят, что очень долги ночи Осеннею порой, Но это лишь слова: Когда любовь, скопившуюся в сердце, Захочешь утолить, как коротки они! Манъёсю, книга 10:2303 С декабрем пришла пора легких утренних заморозков. Мегуми наслаждался ими во время недолгой прогулки, после которой возвращался в святилище по мокрым следам. Было еще не так холодно, чтобы пошел снег, и, вероятно, такая погода должна была сохраниться на несколько недель, но вдалеке уже виднелись белые вершины Кураиямы и других гор. В приятные послеобеденные часы ярко светило высокое солнце, а огонь Сукуны в ирори (традиционный японский очаг) согревал помещение. Они больше не купались в реке (та стала слишком холодной); теперь, за исключением редких посещений горячих источников, Король грел воду для деревянной ванны в храме, где они иногда отмокали вместе. Мегуми никогда не надоедало смотреть, как Сукуна расслабляется, закрыв глаза и откинув голову назад, а волосы падают ему на лоб. Когда он раздевался, чтобы присоединиться, Сукуна часто клал подбородок на сложенные на бортике руки и лениво наблюдал. По мере того как к ним неуклонно подбиралась зима, Мегуми все реже появлялся в деревне, неравномерно распределяя дни между людьми и Королем проклятий, с изумлением погружаясь в одно сплошное пятно нежности. В ночь, когда на небе светила полная луна, — было это где-то в середине декабря — температура упала, и Мегуми свернулся калачиком рядом с Сукуной, нежно его касаясь. На следующее утро он вышел на улицу, и его встретил холодный порыв воздуха. Белый ледяной иней покрыл траву. Мегуми дрожал, обхватив себя руками; кажется, теперь он больше не мог бродить без рубашки. Мегуми нравилась зима, — приближался его день рождения, он старался не думать о том, как скучал по Годзё и как они скучают по нему в будущем, — и он наслаждался днями, когда по утрам, как сегодня, сам воздух прогонял сон. Хотя именно у Сукуны по-настоящему загорелись глаза, когда он вышел на улицу вслед за Мегуми. — Первый настоящий мороз, — сказал он с чувством. — Как ты думаешь, скоро пойдет снег? — спросил Мегуми. Он благодарно улыбнулся, когда Сукуна накинул ему на плечи одеяло. — Может быть, еще неделя или две, — ответил Сукуна, с любопытством оглядывая территорию святилища и небо. — Ты действительно уверен или просто так говоришь? — поддразнил Мегуми. — Великий Рёмэн Сукуна нюхает воздух, как животное, предсказывая погоду. Ветер сегодня пахнет по-другому, милорд? Сукуна шутливо подхватил его, обняв за талию и раскачивая. — Ты валяешься у моего костра, — драматично пожаловался он под смех Мегуми, — и берешь мои одеяла. И все же ты называешь меня животным, как будто я ничем не лучше твоей собаки. — Не втягивай в это Куро, — рассмеялся заклинатель. Он опустил ноги на землю. Потянув Сукуну за собой, он взял хурму с лотка для подношений и попросил нарезать. В то утро они тренировались до тех пор, пока холодный воздух не стал резать нос и легкие Мегуми, а его щеки не покраснели. Позже он призвал Куро, как для практики своей проклятой энергии, так и в качестве милости, потому что ему нравилось время от времени наблюдать за кроликами или собакой, резвящимися на территории святилища. После обеда Мегуми отдыхал у очага, а Куро свернулся перед ним, положив голову на колени заклинателя, тем самым вытеснив Короля проклятий с его обычного места. Сукуне пришлось лечь на живот на полу рядом с Фушигуро, прижавшись к его бедру. Они окружили парня; тепло и тишина были почти медитативны, и в них легко было утонуть. Он подумывал о том, чтобы вздремнуть самому, когда Сукуна пошевелился. — Мегуми, — проворчал он, дергая его за рукав. — Что такое? — спросил Мегуми, находя очаровательным сонный голос Сукуны. — Перестань играть со своей собакой, — это была жалоба. Мегуми позволил улыбке расползтись по лицу. Он знал, чего хотел Сукуна. — Я выгуляю тебя позже, — заверил он. Через мгновение, в течение которого Сукуна решал, согласен ли он на отсрочку, он проворчал: — Не позже. Сейчас. Он приподнялся и прислонился к спине Мегуми, обхватив рукой за плечи. Заклинатель снисходительно проигнорировал его, продолжая чесать морду Куро, с удовлетворением наблюдая, как собака тычется в ладонь, прося добавки. Губы Сукуны прижались к его шее, легонько поцеловав, и он пробормотал, даже заскулил: — Мегуми. Тогда заклинатель не выдержал, со смехом ухмыляясь Куро. Он обхватил ладонями морду собаки и играючи покачал ее взад-вперед. — Сукуна что, дуется? — спросил он Куро. — Видишь, да, он жмется ко мне всем телом. Держу пари, он ревнует, а? Несмотря на то, что я сказал, что присоединюсь позже, он такой нетерпеливый. Куро как шикигами, конечно, понимал речь лучше, чем настоящие собаки, и с любопытством наклонил голову в сторону Сукуны, положившего подбородок на плечо Фушигуро. Мегуми почувствовал, как в нем снова бурлит смех, и на сердце у него стало совсем легко. — Да-да, ты его знаешь, — сказал он. — Этот сердитый парень — Сукуна. Сукуна сильнее прикусил Мегуми за шею под челюстью: — Перестань меня игнорировать. Давясь от смеха, Мегуми повернул свое лицо к Сукуне и чмокнул его в щеку. — Еще немножко, — сказал заклинатель, снова прижимаясь к нему. Он хотел побыть так еще хотя бы мгновение: пальцы Сукуны на его коже прямо над краем воротника, Куро сопит, устроившись у него на коленях, и зима по-прежнему далека. Сукуна согласился. Он присоединился к Мегуми, ласково положив руку на Куро и медленно погладив его по голове. При виде этого у парня сдавило горло: не страх, но стойкое ощущение его отсутствия, как будто он должен был бояться, учитывая смерть Сиро и Орочи, но не боялся. Прикосновения Сукуны, легкие и осторожные, были хорошо знакомы Мегуми. Как он мог бояться за свои тени, когда доверял самого себя? Он бы хотел остаться вот так, — уютно устроившись в объятиях Сукуны, с теплым Куро на коленях — но Мегуми подозревал, что у проклятья на уме есть что-то конкретное, и не хотел это что-то разрушать. Фушигуро проснулся, и оба — и его собака, и Сукуна — оживились. — Готов прогуляться? — спросил он, и хвост Куро забил по земле, возбужденно виляя. В храме у Сукуны было не так уж много одежды на толстой подкладке, поэтому Мегуми натянул кимоно с длинными рукавами, надел два хаори, и они отправились в лес, куда бы ни вел Сукуна. Куро храбро трусил рядом, громко принюхиваясь к воздуху, стоило уловить интересный запах, носился кругом, зарываясь носом в подлесок. Купол над их головами был красным, желтым, оранжевым, зеленым — настоящий пожар красок. Неделю или две назад по просьбе Мегуми они отправились посмотреть листву у храма Киёмидзу, этим же путем Мегуми ходил в деревню каждые несколько дней, но у него по-прежнему перехватывало дыхание от вида волнующегося туннеля опавших листьев под ногами и пылающих ветвей над головой. Вскоре после того, как они ушли из храма, Куро вынырнул из кустов, гордо неся косточку во рту. Своей формой она напоминала бедренную кость; Мегуми, честно говоря, и не удивился, если бы оно так и было, и мог только надеяться, что это не человеческая кость. Заклинатель почувствовал, как отвращение отразилось на его лице, и сердито сказал: — Это твоя вина. Рассмеявшись, Сукуна присел на корточки перед Куро и протянул руку, в которую тот послушно уронил кость. — И я более чем уверен, что то, что он проводит большую часть своего времени, убивая, не имеет к этому совершенно никакого отношения. На пробу Сукуна бросил кость на тропинку перед ними, и Куро немедленно побежал за ней. Он радостно вернулся обратно и бросил кость к ногам Сукуны, виляя хвостом. Мегуми снисходительно наблюдал, как Сукуна поднял и снова бросил кость, на этот раз дальше в лесную чащу. Куро бросился за ней, поднимая на бегу тучи опавших осенних листьев. Игра в догонялки продолжалась, пока они шли по главной, уже знакомой тропе. Потом Сукуна свернул и повел их по более узкой, менее протоптанной дорожке. Иногда Сукуна бросал кость поблизости, во всех же остальных случаях он запускал ее так далеко и быстро, что Мегуми даже не успевал уследить за броском. Однако Куро всегда возвращался с победой, узнавая кость по запаху, и Фушигуро светился от гордости, довольный тем, как каждый раз Сукуна удивленно изгибает бровь. — Хороший мальчик, — похвалил Сукуна, сильно взъерошив шерсть Куро, и снова бросил кость. Мегуми с нежностью посмотрел на убегающего Куро, затем перевел взгляд на Сукуну. Он бочком подобрался поближе и обхватил Сукуну за талию, просунув голову под руки Сукуны, чтобы посмотреть на него снизу вверх. — Ты собираешься сказать мне, куда мы идем? Он умирал от любопытства — раз они шли пешком, то, конечно, идти было недалеко, но теперь, когда они отдалялись от деревни, Мегуми был также уверен, что это было место, где он никогда не был. Теперь, когда Мегуми повис на нем, Сукуне пришлось замедлить шаг. — Предполагалось, что это будет сюрприз, — напомнил он. — Хм, — Мегуми надулся или, во всяком случае, попытался. С этого ракурса он не мог разглядеть лица Сукуны из-за выдававшихся грудных мышц. Мегуми рассеянно смотрел на них. Они были такими… нуждающимися, или, скорее, нуждающимся был он, и — что ж, почему бы и нет? Он протянул руку и обхватил одну из них ладонью. (прим. пер.: мм, ГГ потрогал boobsы, это точно не «Человек-бензопила»?) — Что… что ты делаешь? — веселье прокралось в голос Сукуны, и он окончательно остановился. Мегуми поднял другую руку и положил ее на вторую грудь. Его мышцы были скорее мускулистыми, чем мягкими, без особой мягкости, но Мегуми не возражал. В его руках они ощущались тяжелыми и большими. Он оценивающе сжал их и беспечно сказал: — Просто грею руки. Сукуна поднял руку, чтобы накрыть кисти Мегуми, проверяя их. Его тон стал более серьезным. — Здесь правда так холодно? — Нет, — хихикнул Мегуми. Он ущипнул Сукуну за сосок. — Перестань волноваться, я просто дурачусь. — О… Что ж, в таком случае, — начал Сукуна, но шум, донесшийся со стороны деревьев, заставил их разойтись. Мегуми отнял свои руки. Показался Куро, бегущий вприпрыжку с костью в зубах. Сукуна протянул руку за костью, и Мегуми не смог удержаться, чтобы не опустить руку на его задницу незаметно для Куро, когда он снова бросил кость. Как только Куро затих впереди, Сукуна повернулся к Мегуми и сказал с плохо скрываемым весельем: — Это что, какая-то уловка, чтобы заставить меня раскрыть пункт нашего назначения? — Ну, теперь да, — ответил Мегуми. — Как насчет такого: если ты скажешь мне, куда мы направляемся, я сделаю для тебя кое-что. — И что бы это могло быть? — Сукуна никогда не мог устоять перед соблазном заглотить наживку. Мегуми был уверен, что заставит его сдаться: у него на уме как раз было кое-что. Так небрежно и невинно, как только мог, как будто он не предлагал чего-то скорее для себя, Мегуми сказал: — Я снова сяду тебе на язык, — он похлопал Сукуну по животу. — На этот. Короткая пауза, а затем Сукуна подхватил Мегуми на руки. Одной рукой он обхватил затылок заклинателя, удерживая его неподвижно во время глубокого поцелуя. — Ты… Мегуми… — Сукуна, казалось, даже не имел подходящих слов. Мегуми игриво чмокнул его, смеясь прямо в губы. Он похлопал Сукуну по плечу, давая знак опустить его, выскользнул из объятий и, пританцовывая, побежал прочь по тропинке. Листья хрустели у него под ногами. — Ну что, не хочешь? — поддразнил он. Сукуна шел вслед за ним. — Ты сумасшедший. Мегуми игриво щелкнул на него зубами. — Только когда ты не даешь мне то, чего я хочу. С нежным вздохом Сукуна поманил Мегуми обратно к себе. — Пойдем, я отнесу нас туда быстрее, так что мы сможем вернуться сегодня до захода солнца. Когда же он взял Мегуми на руки, как обычно это делал во время совместных путешествий, Сукуна ухмыльнулся и добавил: — Но уверяю тебя, я это припомню. Мегуми фыркнул, пряча улыбку на плече Сукуны. — О, что же мне делать? — вздохнул он с невозмутимым видом. Сукуна все еще посмеивался, когда спросил: «Готов?», и Мегуми кивнул. Но Сукуна не подпрыгнул в воздух, как ожидал Мегуми; на мгновение, на долю секунды воцарилась полная тишина, а затем Сукуна побежал. Порыв ветра заложил уши, и юноша вцепился в Сукуну, пока тот все дальше уходил от тропинки, лавируя между деревьями быстрее, чем было доступно человеческому глазу. Они пробирались сквозь лес, сквозь листву, пока осенний убор деревьев не слился в сплошное марево красного цвета. Сукуна бежал быстрее скорости свободного падения, но делал это без усилий, его тело оставалось в неизменном спокойствии под крепкой хваткой Мегуми, и он ничуть не менял темп до тех самых пор, пока не остановился плавно и легко. Мегуми задыхался, его переполняли адреналин и благоговейный трепет, когда Сукуна поставил его на землю. Он с трудом оторвал руки от шеи проклятия и привалился к твердой стене его тела, слегка посмеиваясь после гонки. Возвращая Куро в тень с помощью своей проклятой техники, Мегуми лениво размышлял, сможет ли Сукуна обогнать скоростной поезд. — Это ты сумасшедший, — сказал Мегуми, переводя дыхание. Сделав еще один глубокий вдох, он огляделся. — Итак, где мы? Перед ними возвышался храм, больший, чем святилище Сукуны, с воротами в колокольню и главным залом. — Хида Кокубун-дзи, — ответил Сукуна. — Но что, если тебя увидят? — спросил Мегуми, оглядываясь по сторонам. — Ты можешь скрыть свою проклятую энергию? В храме Киёмидзу Мегуми хотел оставаться незамеченным, подальше от жрецов, которые могли бы поссориться с Сукуной и погибнуть, поэтому они сидели на крыше святилища, наслаждаясь видом обширного лесистого склона горы и лежащей внизу Хэйан-Кё с еще более высокой точки обзора. Но сейчас Сукуна привел их прямо ко входу в храм. Вокруг были остатки проклятой энергии; один из монахов, вероятно, был заклинателем или, по крайней мере, владел техникой, как и многие в ту эпоху. — Что, если меня увидят? — поддразнил Сукуна с озорным блеском в глазах. Мегуми смотрел на него в упор до тех пор, пока он не закатил глаза и не ответил: — Мы все еще в пределах Хиды; это ближайший город к твоей деревне. Они будут дураками, если попытаются что-нибудь предпринять. Тем не менее, немного поворчав, Сукуна скрыл свою ауру, предупреждая любые стычки. Теперь уже Мегуми со спокойной душой живо огляделся по сторонам. По сравнению со святилищем Сукуны, этот храм был связан с городом куда больше, и неподалеку стояли жилые здания — там жили люди, строившие святилище Минаси вместе с жителями деревни. Сукуна взял Мегуми за руку и повел вперед через затененный туннель арки колокольни и наружу к свету. Заклинатель тут же понял, на что они пришли посмотреть. Дальняя часть территории святилища была устлана желтым покрывалом, похожим на поле цветов, расходившихся от корней дерева в его центре. — Дерево гинкго, — улыбнулся Мегуми, направляясь к нему. Мягкая подстилка из листьев уже покрывала всю землю, а с веток все еще падали новые и новые листья. Из всех деревьев, которые ему доводилось видеть, это не было самым большим, но все равно было достаточно высоким, чтобы осыпаться ливнем кружащихся веерообразных листьев. С каждым порывом ветра их падало все больше. Чувствуя себя захваченным летним солнцем, Мегуми широко раскинул руки. Несколько листьев соскользнули по нему. Один приземлился прямо в руку. Прежде он всегда наблюдал за листопадом гинкго в окружении людей, и никогда — в уединении и в хорошем расположении духа, но было так легко отбросить все ограничения теперь, когда Сукуна спланировал это для них; Мегуми помнил нетерпеливое выражение его лица на утреннем морозе. Наклонившись, Мегуми подобрал несколько листьев и подбросил их, разглядывая, как они медленно опускаются, кружась в воздухе. Улыбка Мегуми была необыкновенно яркой, когда он снова повернулся к наблюдавшему за ним Сукуне. — Это потрясающе. Набрав еще пригоршню, Мегуми подкрался поближе и сдул листья прямо в лицо Сукуне, вызвав в ответ удивленный смешок. Мегуми не позволил ему остаться стоять в стороне и затащил Сукуну под ветви, вынуждая смотреть вверх, чтобы полюбоваться листопадом. Сукуна наклонился и сам набрал пригоршню листьев, почти вдвое больше, чем собрал Мегуми, и снова подбросил их в воздух. Мегуми ухмыльнулся, поймав несколько. — Еще? — спросил Сукуна. Он быстро провел ногой по покрывалу листвы, создав силовое поле достаточное, чтобы почти половина листьев снова оказалась в воздухе. Желтые листья порхали вокруг, метаясь и паря, пока несколько не упало в сложенные чашечкой ладони Мегуми. Он подбросил их поверх головы послушно замершего Сукуны, и тот вдруг протянул руку и потряс веткой над Мегуми. В конце концов, они устроились у подножия дерева, на ковре из золотистых листьев, под тихим дождем из листьев гинкго. Мегуми откинул голову на плечо Сукуны и пытался впитать все это: склонившееся над ними дерево, святилище, город и людей за его пределами. Как и в храме Киёмидзу, его охватило чувство вовлеченности в это описанное в хрониках царство — полный, завершенный мир. Представления о прошлом всегда были в черно-белых тонах, хранились в потускневшем золоте керамики в музеях, которая на протяжении веков билась, вымывалась и чинилась. Как странно и поразительно было видеть прошлое в красках, такое яркое, неоднозначное и изобилующее жизнью. Сукуна сделал так, что наслаждаться таким прошлым было легко; он успокаивающе водил пальцами по руке Мегуми, вверх-вниз, вверх-вниз, пока заклинатель не расслабился настолько, что ему оставалось только прикрыть глаза и отдаться ощущению легкого прохладного ветра, обдувающего их. Они лениво болтали там, под деревом гинкго: об аллегориях в стихах Манъёсю, которые Мегуми не понимал, и о будущем, в котором жил Мегуми; Сукуну заинтересовали пробки на дорогах. Они также поговорили об Урауме, и Сукуна рассказал Мегуми, как они познакомились, как он ценил помощь Урауме. История пришла на ум, когда они замолчали, вызванная из уголков памяти близостью к прошлому, которую Мегуми испытывал в тот момент, с его описаниям лордов и компаньонов, с историями о верности и великих временах. — А ты знал?.. — начал Мегуми и осекся. — Ну… едва ли. — Хм? — Это еще одна история из будущего, примерно через шестьсот лет. Япония станет страной воинов — самураев, и там будет человек, Ода Нобунага, который будет работать над объединением всех земель в единую нацию. Он был столь же умен, сколь жесток и безжалостен: Великий Объединитель. — Похоже, это веселый человек, — вставил Сукуна. — Ну, история не об этом, — отмахнулся Мегуми. — Эта история о его спутнике, человеке по имени Ранмару. Говорят, Нобунага любил его. Или, по крайней мере, они были любовниками. — Мужчина? — Да, — кивнул Мегуми. — Хотя вот что забавно — в будущем в некоторых интерпретациях Ранмару изображается женщиной, — Сукуна хмыкнул, но ничего не сказал, и Мегуми продолжил: — Ранмару был предан ему — предан больше всех. Он исполнил последнюю волю Нобунаги, даже несмотря на то, что это привело к его смерти. К смерти их обоих. Сукуна наклонил голову, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Мегуми. — И что случилось? — В будущем, когда Японией будут править воинственные кланы, появится практика, называемая сэппуку. Это ритуальное самоубийство. Побежденный, ты имеешь возможность покончить с собой и тем самым защититься от плена, пыток, от предательства союзников. — Это смешно, — фыркнул Сукуна. — Убивать себя для чего? Чтобы лишить своего противника удовольствия сделать это самому? — Тебе наверняка известно, что в бою победитель порой определяется задолго до того, как побежденный умирает. В таких случаях самоубийство было церемонией, ритуалом восстановления чести перед смертью через смерть. Он почти слышал, как хмурится Сукуна, его интерес был пропитан нездоровым весельем и в то же время сочился снисходительностью. — Хорошо, — сказал он в конце концов. — Я понял. Давай дальше. Это была жуткая история, но Мегуми с удовольствием рассказывал ее, лежа в объятиях Сукуны, пока дерево гинкго сбрасывало листья. — Нобунага пожелал совершить сэппуку и велел Ранмару не впускать захватчиков в свои покои. Очевидно, это были его последние слова: сказать Ранмару, чтобы он их не впускал. — Значит, Ранмару не смог защитить своего господина? Мегуми покачал головой. — Его господин пожелал умереть, и Ранмару, уважая это решение, повиновался. Плюс — он тоже совершил сэппуку сразу после. — Значит, он умер вместе с ним, — заключил Сукуна. — Но прежде Ранмару поджег храм, в котором они находились, и пламя не позволило захватить даже их тела. Сукуна издал задумчивый звук. — Не только предотвратил захват в плен, — протянул он. — Он успешно кремировал своего сеньора и самого себя, и все за один ход. Мегуми оставил эту историю висеть в воздухе. Он вспомнил, как впервые сразился с Сукуной, а потом боролся с носителем пальца под мостом Ясохати. В обоих случах последний, жертвенный гамбит Махораги был козырной картой Мегуми, но оба раза его сердце колотилось от страха. — Должно быть, было страшно, — размышлял Мегуми. — Это история о чести и любви, но навлекать на себя смерть всегда страшно, даже если знаешь, что все равно умрешь. Рука Сукуны, нежно коснувшись его щеки, повернула голову заклинателя обратно к нему. — Когда это ты едва не покончил с собой? — спросил Сукуна, нахмурившись и пристально наблюдая за Мегуми. Улыбка заклинателя дрогнула. — Не так давно, — отмахнулся он, — Когда единственным шансом победить проклятие, было забрать его с собой, — игнорируя недовольное ворчание Сукуны, он потянулся и запечатлел целомудренный поцелуй на нижней стороне его челюсти — безмолвная просьба оставить эту тему. — Теперь это в прошлом. — Никогда больше не думай об этом, — сказал Сукуна мягким тоном, но, очевидно, говоря серьезно и ставя точку в этом вопросе. — Я уничтожу что угодно или кого угодно, кто попытается причинить тебе вред. Его глаза были нежными, а руки осторожными, когда он убрал прядь волос с лица Мегуми, вытащив лист гинкго из его локонов. Их прервал глухой звук. Мегуми обернулся: в открытых дверях главного зала храма стоял монах и смотрел на них широко раскрытыми глазами. Рядом с ним стоял Кида, испытывавший такой же шок. Сукуна не пошевелился, чтобы отпустить Мегуми или позволить ему встать. После секундного изумления Кида, казалось, первым опомнился; он коротко поклонился и убежал обратно в святилище. Монах еще мгновение переводил взгляд с Сукуны на Мегуми, прежде чем шок прошел. Он бросился вниз по ступеням святилища и упал на землю у его подножия, полностью распростершись ниц. — Мой господин, — выдохнул он. — Добро пожаловать. Простите нас; этот ничтожный не предполагал, что сегодня вы почтите нас своим присутствием. — Мы пришли посмотреть на дерево, — ответил Сукуна. Мегуми удивленно взглянул на него; Сукуна обычно не общался с людьми или, по крайней мере, не вступал ни в какие разговоры, кроме требований. — Оно прекрасно, — добавил Мегуми. Монах дернулся в поклоне, почти подняв взгляд. Он был напуган, что было естественно для любого, кто впервые встречался с Сукуной. — Я рад, что вам оно п-понравилось, — нервно заикаясь, пробормотал он. — Могу я помочь… как-нибудь еще? Хотя храм посвящен Будде М-медицины, я у-уверен, что, возможно… Сукуна оборвал его: — Нет. Мы хотим, чтобы нас оставили одних, — сказал он с резкостью человека, привыкшего к тому, что его желания становятся приказами. — Конечно, — монах поднялся, все еще кланяясь. Мегуми почти видел, как его заполняет облегчение. — Спасибо вам, Рёмен-сама, Мегуми-сама, за оказанную нам сегодня честь, — закончил он и поспешил вернуться в храм. Мегуми уставился на дверь, за которой он исчез. — Он знал мое имя, — задумчиво произнес он. Сукуна приподнял бровь. — А почему не должен был? В деревне тебя хорошо знают, и некоторые из жителей, вероятно, приходят в это святилище. — Наверное, — пробормотал Мегуми скорее для себя. — А насчет жителей ты прав; тем другим человеком был Кида, один из фермеров. Хотя на территории храма снова воцарилась тишина, ощущение уединения было безвозвратно утрачено, и, когда Мегуми стал мерзнуть даже в объятиях Сукуны, он снова почувствовал, как день идет на убыль и приближаются сумерки. Они поднялись, стряхивая с себя опавшие листья, и заклинатель притянул Сукуну к себе для короткого, заботливого поцелуя. — Интересно, сохранится ли оно в будущем, — размышлял Мегуми, прикасаясь ладонью к стволу. — Деревья гинкго живут так долго. В мое время многим из них было больше тысячи лет. Может быть, это одно из них. Сукуна дотронулся до дерева поверх руки Мегуми. Он стоял, прижавшись грудью к спине заклинателя, и молчал так долго, что Мегуми обернулся. С серьезным выражением лица Сукуна сказал тогда: — Я не знаю, что станет с нами или что случится, если ты вернешься в свою эпоху, — он переплел их пальцы, — но мы должны прийти сюда, в твое время, чтобы посмотреть на это дерево, если оно все еще будет здесь. Мегуми смотрел на их соединенные руки, и это зрелище от его глаз передалось к сердцу, от него — к душе, наполняя все его тело и сообщаясь Сукуне. Листья гинкго падали вокруг них, как звезды, и в этом пространстве они были временами года, луной и солнцем, обещанием — бесконечными, вечными. Мегуми сделал вдох, затем другой. Он откинул голову на грудь Сукуны, затем просто не смог удержаться и повернулся, чтобы крепко обнять его. Это была любовь. Конечно, так оно и было. В течение нескольких месяцев это чувство распространялось по всем ветвям его существа, и теперь оно пустило глубокие корни. — Да, — сказал он, выдавая желаемое за действительное в этом кусочке золотого солнечного света. — Когда я вернусь, я приведу тебя сюда. Сукуна приподнял подбородок Мегуми и нежно обхватил ладонями его лицо. С той ночи на озере стало ясно, что Сукуна часто думал о той части будущего, которую раскрыл Мегуми, — что Сукуна не помнил Мегуми или не хотел вспоминать, и причинил ему боль. Так что, возможно, они оба смотрели на это дерево с затаенной болью, видя в нем символ мира, стойко сопротивляющийся времени.