Eternity Enshrined

Улыбку милой моей девы, Что в мире смертных рождена была, Улыбку, озаренную огнями Пылающего яркого костра, Все время вижу пред собою… Манъёсю, книга 11: 2642 Мегуми внезапно проснулся в темноте, и один взгляд в сторону окна подсказал ему, что наступила глубокая ночь. Он сонно поискал Сукуну, а затем вдруг вспомнил. Отдернув руку от пустующего места, где обычно спал Сукуна, Мегуми перекатился на кровати и натянул простыни по самые уши, пытаясь заставить себя снова заснуть. Сон так и не пришел. Это была вторая ночь без Сукуны, и мысли Мегуми кружились в голове, не давая заснуть. Он легко мог представить, что они делают сейчас: Сукуна, вероятно, всю ночь был занят, в то время как Урауме нужно было поспать. Шел ли снег там, где они были? Ни Сукуне, ни Урауме не понадобилась бы защита от холода. Легко ли шла их подготовка? С чувством вины Мегуми задавался вопросом, повредит ли она кому-нибудь сейчас или в будущем. В современную эпоху Сукуна казался злым и готовым умереть вместе с Итадори, когда вырвал ему сердце. Мегуми задавался вопросом, что же изменилось: возможно, планы Сукуны были нарушены где-то между настоящим и будущим, что ставило под вопрос смысл его приготовлений к непредвиденным обстоятельствам. Может быть, он был таким потому, что оказался в сосуде, который мог его подавить, а Мегуми не сказал ему… Мегуми перевернулся на спину, глядя на пустое пространство рядом с ним на футоне, и попытался выбросить эти мысли из головы. В конце концов сон медленно накрыл его. Когда Мегуми проснулся на следующее утро, он, как и ожидалось, был один. Он поплелся к подношениям, выбирая, что съесть на завтрак, и оглядел территорию. Снега не было, хотя небо над головой было пасмурным. Одно только время могло пойти ему на пользу. Он играл с ремесленной глиной, которую получил от гончара в начале осени. Когда рядом был Сукуна, Мегуми, казалось, никогда не находил ни времени, ни желания ей заниматься, но теперь он вылепил из кусков фигурки своих собак, казавшиеся лишь слегка непропорциональными. Из-за того, что ему нечем было заняться, а вокруг по-прежнему было много интересного, Мегуми стал больше времени проводить в деревне. Он ел в гостинице и иногда пил сакэ с Сато и Накадой. Все было хорошо, и, если не считать одиноких ночей, Мегуми был доволен. Четвертый день прошел примерно так же. Мегуми пригласил Сато остаться ненадолго утром, когда жители деревни пришли оставить свои подношения, и они съели вяленую хурму у подножия храма. Вечером Мегуми ел один и не мог не думать о Сукуне. Он, конечно, скучал по нему; пустота рядом с ним ощущалась слишком сильно. Воздух, казалось, принимал очертания фигуры Сукуны, изгиба его улыбки, жадности, с которой он прикасался к Мегуми. С приближением ночи возбуждение закипело под кожей Мегуми. Его тело, привыкнув к постоянным прикосновениям, стало зависимым, и теперь он был на грани без привычной отдушины. Мегуми в отчаянии стянул одежду, лежа на кровати, думая о руках Сукуны на нем или о том, как Сукуна его вылизывает. Лицо заклинателя вспыхнуло. Ему хотелось, чтобы Сукуна был рядом, с наслаждением впитывая желание Мегуми. Схватив масло, Мегуми намочил пальцы и погладил себя по краю, надавливая двумя. — Боже, Сукуна, — выдохнул он в неподвижный воздух. Огонь в очаге спальни отбрасывал на дальнюю стену тусклые, неясные тени извивающегося и трахающего себя Мегуми. Это было ослепительно хорошо. Но после того как Мегуми выдохнул имя Сукуны, когда он спустился с высоты удовольствия и его разум очистился от возбуждения, чувство одиночества охватило его сильнее. Он провел рукой по пустой подушке Сукуны и вздохнул, умоляя: — Возвращайся скорее. *** Около полудня, два дня спустя, Мегуми вспомнил, что сегодня день зимнего солнцестояния, его день рождения. Эта мысль крутилась в его голове до вечера, когда солнце, едва заметное сквозь серое небо, начало заходить. Именно тогда вокруг него, как паводковая вода, стало подниматься медленное, оглушительное отчаяние, и Мегуми сидел у огня, и сидел, и сидел, - сидел долго, позволяя этому отчаянию затопить его. Цумики всегда планировала что-нибудь на дни рождения Мегуми. А в прошлом году — когда она не смогла — у его двери появился Годзё с небольшим тортом, возможно, несколько менее веселый, чем обычно, то и дело хватающийся за свой телефон, отвлеченный надвигающейся угрозой в лице Гето, но, тем не менее, он был с ним, как и всегда. Дело было вовсе не в дне рождения Мегуми, а в напоминании о них и потерянной для него жизни. Окутанный вниманием Сукуны и золотой дымкой их жизни, Мегуми отодвигал подобные размышления как можно дальше. Но в холодную, унылую погоду старые воспоминания, расстилавшиеся в нем, словно туман, поднялись из опухшего синяка сердца, дрожью осели на нижней губе и беззвучно пролились слезами. Это не были слезы горечи, злобы или отчаяния. Мегуми было просто одиноко, всего лишь грустно. Он лежал в тусклом, освещенном огнем помещении и горевал. Тихо-тихо, чтобы не позволить очагу или стенам святилища услышать его, чтобы не позволить этой боли запятнать их, Мегуми плакал, сжимая кулак, издавая тихие, сдавленные звуки, когда его терзали рыдания. Он и его отчаяние лежали вместе на полу храма, вместе глядели на пламя. Жара высушила его влажные щеки, мокрые ресницы и линию волос, где терялись слезы. Хорошо, что Сукуны здесь не было, и Мегуми не пришлось видеть его жалостливое и сочувственное выражение лица. Даже умение Сукуны приводить Мегуми в хорошее настроение было неуместно сейчас, в зыбучих песках этого траура. Вот он: на год старше, отброшенный на тысячу лет назад, жаждущий утешения. И все же оно не пришло. В огромной вселенной он был всего лишь телом, швыряемым бесчувственным, непрерывным временем, и тяжесть его бремени застревала в горле, словно проклятие. В конце концов, Мегуми приложил огромные усилия, чтобы оторваться от пола. Сильная усталость повлекла его в спальню, где он достал мешок со дна книжной полки. Внутри были его старые вещи из будущего: телефон и потертая ткань униформы, от которой отвалились все пуговицы, кроме одной. Мегуми вытащил телефон и повертел его в руке. Он выглядел вполне безобидно, но казался странным в его ладони, слишком тяжелый и вместе с тем слишком легкий, из холодного гладкого металла и стекла. Какие странные, неясные эмоции вызвал у него вид телефона спустя столько месяцев. Экран сверкнул, трещины на стекле резали отражение Мегуми. Между ними он мог видеть мокрый блеск своих щек. Его глаза опухли. С телефоном в руках Мегуми скользнул под одеяло. Он свернулся калачиком, как будто только что поставил телефон на зарядку и в последний раз проверял сообщения или ставил будильник. Но экран был пуст, и обугленный металл осуждающе смотрел на Мегуми: еще в начале лета он попытался зарядить его электричеством Нуэ, но полностью сжег. Он больше никогда не заработает. Было так много вещей, которые Мегуми никогда больше не смог бы сделать, если бы он застрял здесь… если бы он остался. В последнее время, возможно, благодаря близости Сукуны, Мегуми радовался даже таким обыденным вещам, как прогулка по лесу, чтение, совместное пробуждение, посещение постоялого двора. Но теперь эти повседневные дела отдавали горечью, как кислое послевкусие. Он никогда больше не поездит в машине, не посмотрит очередной фильм в постели на своем ноутбуке и не поиграет басами в своих наушниках. Он никогда больше не посетит Цумики. Он никогда не узнает, проснулась ли она. Вместо этого Мегуми состарится здесь, а затем умрет от болезни, проклятия или просто от гниющих в нем лет. Как он мог даже подумать о том, чтобы остаться здесь, если это означало потерять так много? И все же в его груди была не только влажная земля его несчастья, но и оса, построившая из нее дом. По крайней мере, подумал Мегуми, когда новая волна слез захватила его, даже если это продолжит его терзать, у него будет Сукуна. *** Шел седьмой день в одиночестве. Мегуми метался между тоской по Сукуне и тоской по будущему. Его сердце раскололось надвое. В отсутствие Сукуны, без всепоглощающего потока его внимания, было легче поддаться тихим приступам тоски по дому. После обеда Мегуми силой вырвал себя из глубин самобичевания, собираясь отправиться в город. Снег легкой пылью оседал на земле. Мегуми провел некоторое время с Сато, затем быстро изгнал проклятие из дома для больных, где снова появился дух болезни. В тот вечер, когда Мегуми вошел в храм, он первым делом обратил внимание на то, что внутри было темно. Главная комната была освещена хуже, чем прежде, будто лампочка перегорела. Но лампочек у них не было, только — Мегуми застыл — свечи и бумажные лампы. Около четверти свечей погасло. От некоторых шел дым, но другие просто стояли нетронутыми, словно их вообще никогда не зажигали. Мегуми взглянул на одну и протянул руку. Хотя вокруг почерневшего фитиля стояла лужа расплавленного воска, она даже отдаленно не была горячей. Это было необычно и тревожно. Но главный очаг комнаты, казалось, был в порядке и, как обычно, горел неспокойным огнем. От него исходило тепло. Мегуми снял свои фука-гуцу и, положив их рядом с очагом, чтобы они высохли, отправился в спальню. Главный огонь в этой комнате был тем же. Но здесь погас один из фонарей. Мегуми смотрел на это с беспокойством, не понимая, что это могло значить. Возможно, эта перемена не стоила внимания, но чувство неправильности происходящего засело в нем. Тем вечером Мегуми ковырялся в еде, скучая по Сукуне и пытаясь похоронить семя беспокойства, а позже смотрел в темный угол комнаты, пока его не настиг сон. Утром погасла еще одна лампа. Главный огонь в спальне был прежним, но, выйдя в главный зал, Мегуми обнаружил, что очаг горит тише и не так ярко. Неужели ему это все только казалось, и его беспокойство порождало еще больше причин для беспокойства? Возможно, Мегуми просто был слишком впечатлительным. Огни гасли; куда страннее было то, что они вообще горели все это время. Но Сукуна кудахтал над Мегуми, как наседка, и уверял его, что огни не погаснут. Так что же было не так? Поскольку главный очаг горел слабее, в комнате стало прохладнее — еще не прямо-таки холодно, но по углам уже ощутимо. Мегуми не умел усиливать неестественное пламя, и он едва мог находиться в главном зале, сидя и глядя на нетипичное поведение огня. Он пообещал Симоде помочь починить крышу в этот день, поэтому Мегуми не стал засиживаться надолго и старался не думать об огне, даже натягивая зимнюю одежду в относительной темноте. День в городе выдался напряженным. Мегуми сильно потел, несмотря на ледяной ветер, и это помогало ему отвлечься от беспокойства по поводу огня, храма и Сукуны. Однако напряженность вернулась по дороге домой. Пробираясь по грязному снегу, Мегуми не мог избавиться от страха. Ему так сильно хотелось вернуться к улыбке Сукуны, в объятия его рук. Это предвкушение преследовало его всякий раз, когда Мегуми убирал рюкзак, снимал ботинки и вешал шляпу, когда он бросал взгляд на ожидающего его Сукуну, прежде чем наконец сократить расстояние. Но сейчас каждая мысль о нем вызывала в памяти образы мерцающих фонарей, гаснущих один за другим. Придя к святилищу, гадая, появятся ли внутри еще тусклые лампы, Мегуми с беспокойством потянулся к двери. И его рука прошла насквозь. Он застыл. Сердце ёкнуло и сменило несколько скоростей. Мегуми уставился на пальцы, прошедшие дерево наполовину. Пот выступил на затылке. Он отдернул руку, наблюдая, как она выскользнула из нематериального образа двери. Протянув руку снова, постепенно и осторожно, Мегуми опять коснулся двери. Рука прошла дерево насквозь, словно это был воздух – или, скорее, как он понял, почти задыхаясь от этой мысли, проекция на нем. Это выглядело так, как если бы Мегуми коснулся своей теневой пустоты и его рука исчезла за барьером реальности, словно отрезанная. Но это не было делом рук Мегуми - не в его власти. Растерянность и тошнотворное беспокойство бурей разразились в нем, и сердце оглушительно билось в ушах. Он не хотел позволять своим мыслям идти в том направлении, куда они сворачивали, но… Нет, посмотрите, веранда под его ногами была в порядке! Лестница выдержала его вес. Но дверной проем… А остальная часть храма? Задержав дыхание, Мегуми, не встретив сопротивления, прошел сквозь образ двери так же легко, как если бы двери не было вовсе. В помещении стало еще темнее и мрачнее. Без деревянных бревен в поддоне очага мерцающее пламя выглядело еще менее естественно. Погасших ламп стало больше. Рядом дымился фитиль свечи. Холодный воздух снаружи дул в спину Мегуми, свободно проникая в храм через пустоту в двери. Мегуми повернулся к ней и нерешительно протянул руку. На этот раз его рука наткнулась на твердое дерево. С облегчением, но по-прежнему в замешательстве, Мегуми открыл дверь и вышел, затем закрыл ее и попытался повторить то же с обратной стороны. Дверь была материальной и твердой под его ладонью. Он постучал, проверяя и убеждаясь, что дерево осязаемо. Что происходило? Остаток серого света дня ушёл на проверку каждой поверхности в храме: деревянных полов и татами, стен и дверей, а также огня, горящего слабо или вообще не горящего. Мегуми еще раз проверил лестницу, затем похлопал по опорам. Он пробовал дверь снова и снова и не мог найти ни одной щели, как и ни одного другого признака, который бы выдал то, что святилище на самом деле нереально, что это расширенная территория Сукуны, завязанная на нем. Когда солнце полностью село и храм погрузился во тьму, а большая часть фонарей и свечей не зажглись, у Мегуми не было другого выбора, кроме как лечь спать. Он поискал одежду для сна и положил фука-гуцу чуть ли не в очаг, чтобы, как он надеялся, они высохли у небольшого костра. А потом Мегуми уснул тревожным сном. *** Но на следующее утро в храме было темно. Огонь в спальне погас. Мегуми пробрался в главный зал и обнаружил, что его ботинки лежат у пустого очага. Не было ни пламени, ни даже дыма. Не горел ни один фонарь. Впервые за несколько месяцев Мегуми охватило ледяное, ужасное чувство беспомощности. Все напряженное беспокойство последних дней уплотнилось и превратилось в страх - то же отвратительное чувство, когда Мегуми понял, что оказался в другом времени, или когда отправился на гору с роем проклятий. В тот раз Сукуна был рядом, чтобы помочь, чтобы развеять ужас Мегуми. Но теперь… Кровь шумела в ушах. Мегуми выбежал из храма на веранду, наполовину уверенный или хотя бы надеющийся, что Сукуна будет ждать там с готовыми объяснениями. Эта шутка зашла уже слишком далеко. Пожалуйста, пусть большая фигура Сукуны выйдет из леса или же немедленно появится позади него! — Сукуна? - звал Мегуми. Его голос разнесся по пустой, заснеженной поляне. Никто не ответил. Горячие слезы обожгли глаза Мегуми. Он подавил поднявшуюся волну отчаяния, яростно моргая, и огляделся вокруг. Прошли всего-то неделя и пара дней, а это был Сукуна! Конечно, ничего страшного не могло произойти. Но негаснущее напоминание о запечатывании Сукуны ярко горело в сознании заклинателя. Словно ревущая сирена, будто манящий полуразрушенный маяк. Мегуми не хотел приставать к этой гавани. Должна была быть другая причина. Он даже не знал, куда ушли Сукуна и Урауме, и не мог последовать за ними. Он не спросил, — почему он не спросил? — куда отправляется Сукуна и собирается ли он встретиться с кем-нибудь. Единственной зацепкой было то, что Сукуна сказал Урауме, что встретится с ними на следующий день, но была большая разница между несколькими часами пути для Сукуны, который, вероятно, сможет добраться до Китая за это время, и Мегуми, который едва доберется до Кураямы. Что, если что-то случится? Что, если они никогда не вернутся? Что, если Мегуми просто застрял здесь, один, забытый? Никто другой не знал, что он из будущего. Здесь его вообще никто не знал. Он не мог просто сидеть без дела. Мегуми призвал Кона, знавшего их запах. - Найди Сукуну, — приказал он. Кон бросил на него короткий взгляд и побежал через территорию храма. Мегуми надел влажные ботинки и последовал за ним по щиколотку в снегу. Он плотнее запахнулся в свою одежду, стараясь не обращать внимания на холодный воздух, обжигающий его нос и легкие. Кон немного отклонился от тропы в сторону леса, и Мегуми повернул за ним, хрустя нетронутым снегом и мертвыми почерневшими листьями под его толщей. По мере того как Кон продолжал уверенно вести его через лес, Мегуми все сильнее охватывала отчаянная надежда, заставлявшая его сердце выпрыгивать из глубины живота. Они вышли на небольшую полянку. Отсюда за расходившимися кронами деревьев Мегуми мог ясно видеть Кураяму. И он сразу понял, - еще до того, как Кон остановился и сел, потеряв след, - что именно отсюда Сукуна прыгнул на гору. Отчаяние снова охватило Мегуми, захлестнув его ноги. Даже Кон выглядел побеждённым. Он заскулил, уткнувшись головой в руку заклинателя, но Мегуми мог только стоять там, раздавленный, прежде чем осесть у дерева и оглядеть казавшийся нетронутым снег. Сукуна был здесь. Его следы были там, под белизной. Сила его прыжка потрясла бы землю, раскрошила почву и подняла грязь с земли. Но сейчас его не было, и что-то было неправильно, пугающе неправильно. Весь день Мегуми провел в беспокойстве, бесцельно бродя по храму, как будто он мог заставить их вернуться, просто растоптав пол в пыль. В ту ночь он не спал, неспособный заснуть, и сидел возле двери. Святилище долгое время оставалось неподвижным, но в какой-то момент ночи стены начали странно мерцать, и внутрь просочился ледяной воздух. Без огня Мегуми продрог до мозга костей. «Верните его», - умолял он застывший снег, покрывающий территорию святилища, лес Сукуны, его шаткое святилище, его пустые очаги, его дом. Он не желал ничего другого. Но было холодно, и от этого у Мегуми болела голова. Из носа текло, а глаза слезились при каждом порыве ветра, дерзко вторгавшемся в храм. Кожа его высохла и потрескалась. Мегуми оставалось только натянуть несколько слоев одежды и ждать, ждать. К раннему утру, когда горожане пришли по снегу со своими подношениями, Мегуми был истощен. Он прижимался к Кону и Нуэ, но при этом оставался напряжен от холода. Из-за пронизывающего мороза было трудно думать о чём-либо ещё, включая Сукуну, помимо упрямой решительности Мегуми оставаться возле входа в храм. К счастью, сегодня среди прихожан был Сато. И пока жители деревни были озадачены состоянием святилища, глядя на его исчезающие стены, Сато осторожно переступил порог и приблизился к заклинателю. — Мегуми-сама, — поприветствовал он. — Храм… Что случилось? Мегуми покачал головой, не желая озвучивать свои переживания по поводу Сукуны. -Мне нужны дрова или древесный уголь, — сказал он вместо этого. – Ты можешь принести немного? Чтобы хватило на... на несколько дней. — Я… — начал Сато, но остановился и затем кивнул. - Да, конечно. Но поздним утром снова пошел снег, и к тому времени, когда Сато вернулся, Мегуми дрожал и испытывал сильнейшие боли. Его тело окоченело, конечности онемели от холода. Снег проникал сквозь призрачные стены и крышу и теперь мелкой пылью покрывал полы. Сато огляделся по сторонам, его беспокойство было очевидным. — Если позволите, Мегуми-сама, основное строительство храма Минаси недавно было завершено. Мы должны были вскоре, после завершения строительства алтаря в Хайдене, направить приглашение, но сейчас не могли бы вы рассмотреть возможность остаться там? Ваши комнаты построены и обставлены. Мегуми тупо смотрел на Сато, прежде чем понять, о чем он говорит. Его губы болели, ссохлись и потрескались на холодном воздухе. Мысль о тепле причиняла ему боль. Но Сукуна… Ему нужно было быть здесь, когда придет Сукуна. — Я не могу, — сказал Мегуми с долей отчаяния. — Когда Сукуна вернется, я должен быть здесь. Я должен встретить… Сато склонил голову. — Возможно, это не мое дело, но я верю, что Рёмэн-сама легко найдет вас и не обидится, если вы переедете. Вам нужно убежище. — Но… — Пожалуйста, Мегуми-сама, — Сато поколебался, затем продолжил: — За эти месяцы я стал думать о вас как… Как о сыне, в каком-то смысле, или, по крайней мере, как о друге, хотя я надеюсь, что не обижу вас таким сравнением. Я прошу вас позаботиться о себе. Вы замерзнете, если останетесь здесь. Что мог ответить на это Мегуми, когда он и сам отчаянно хотел выбраться из холода? — Хорошо, — выдохнул он почти неслышно, а затем снова, соглашаясь: — Хорошо. Сато выглядел так, словно с его плечей спал тяжелый груз. Его доброе лицо расслабилось. — Могу ли я помочь нести вещи, которые вы захотите взять с собой? Мегуми огляделся вокруг. Их с Сукуной вещи валялись разбросанные по обжитому святилищу. Не все они были нужны всего на несколько дней, но Мегуми видел, как снег уже покрыл глиняную посуду, выложенную возле алтаря. Не вся она выдержала бы длительное воздействие стихии. — Я сам справлюсь, — пробормотал он и медленно, с трудом обошел храм, все еще дрожа. Он собрал их вещи: одежду, масла, мыло, кухонную утварь, доску для го с камнями, книги Сукуны и арсенал оружия, в том числе такое, которое было слишком большим для Мегуми, чтобы нести, как, например, копье. Каждый предмет Мегуми спрятал в свою теневую пустоту. Прошло всего восемь с небольшим месяцев, но у Мегуми накопилось и собственное имущество, например, гончарная глина и набор посуды, который ему очень нравился. Разбирая все это теперь, Мегуми был поражен тем, насколько большую часть жизни они с Сукуной прожили в этом святилище, и ему было больно видеть, как оно медленно пустеет. Но он собирался хранить их вещи в целости, по крайней мере, до тех пор, пока Сукуна не вернется – а он вернется, он должен – и они смогут вернуться. На полке в главной комнате стоял последний предмет — глиняный горшок, на котором была изображена битва Сукуны с драконом. Мегуми со вздохом погладил рисунок. Было ли исчезновение святилища следствием уменьшения силы Сукуны или… или его запечатывания, Мегуми стал причиной этого, предрешив их судьбу схваткой с драконом. Глиняный горшок служил обвинительным напоминанием. Холодными, негнущимися пальцами Мегуми сунул его в тень, и снова повернулся к ожидающему Сато. - Хорошо, — сказал он. - Я готов. Первым делом Сато привел их на постоялый двор и накормил Мегуми горячим рагу. Оно полностью согрело его внутренности, и Мегуми с благодарностью ел ложку за ложкой, прижимая пальцы к внешней стороне чаши, чтобы они отогрелись. Пока холод медленно его покидал, а Сато не было рядом (он исчез в доме, чтобы проверить свою жену), тяжесть решения Мегуми достигла самого его ядра. Его тени казались тяжелыми от их вещей - доказательства того, что какое-то время назад они были вместе. Наконец, Сато вернулся из внутренних комнат. — Когда мы придем, будет уже поздно, Мегуми-сама. Не хотите переночевать здесь? Мегуми взглянул в сторону двери, съежившись при мысли о холодной погоде, ожидающей снаружи. Но ему нужно было быть там, где Сукуна нашел бы его, где Мегуми мог бы хорошо его встретить. — Нет, — покачал головой Мегуми, — ему не захочется сюда приходить. Сато слишком уважал его, чтобы спрашивать, и просто кивнул, хотя и не без колебания. Они обернулись тканями и вышли наружу, позволяя резким порывам ветра обрушиться на них. Возможно, будь он один, Мегуми мог бы полететь на Нуэ, но с Сато они могли только идти пешком, и им потребовалось больше часа по скользкой, утоптанной тропе из грязного ила, прежде чем они прибыли на место. Тории храма Минаси гордо возвышались в конце небольшого лестничного пролета. За ним виднелась широкая территория, сейчас ее покрывал снег. Вдоль дорожки стояли неосвещенные фонари торо (1), а сам храм был более сложным, чем святилище Сукуны, представляя собой два отдельных здания, первое из которых было поменьше и с открытыми стенами. Сато указал на навес на стене здания, в котором хранились дрова, когда они спешили вверх по тропинке и лестнице в хайдэн (2). Простой зал для богослужений был оборудован скудно, с большой полкой для подношений и подставками для благовоний. За ним находился хондэн (3), похожий на тот, что был в храме Сукуны, только без рогов, выходящих из крыши. Они оказались внутри, и тишина и отсутствие холода ударили почти с оглушительной силой. Было не то чтобы тепло, но стены защищали их от пронизывающего ветра, и этого было достаточно. В очаге в центре главной комнаты уже были дрова. Здесь же близко друг к другу стояли два низких столика. Острое, болезненное чувство долгожданной передышки охватило Мегуми. — Спасибо, — сказал Мегуми, — за твою помощь, Сато. Я… — он не знал, как продолжить. Сато поклонился. — Это доставило мне удовольствие, Мегуми-сама. Пожалуйста, позвольте мне показать вам комнаты. Их две, но если вам понадобится только одна… Более просторная предназначалась для Сукуны. Та, что поменьше, хотя все еще роскошная, примыкала к ней и отводилась для Мегуми. Юноша направился прямо в комнату Сукуны. — Нам понадобится только одна. Но сейчас, как бы то ни было, я один, так что… — Конечно, — пробормотал Сато. Мегуми еще раз поблагодарил его уже в дверях. — Знаешь, я тоже считаю тебя другом, — добавил он, потирая затылок, чувствуя себя неловко. Давно он не говорил так долго один на один с кем-то, кроме Сукуны. — Ты не мог бы меня обидеть, сказав нечто подобное. Глаза Сато изогнулись, когда он улыбнулся, и он низко поклонился. Неважно, насколько они были дружелюбными, между ним и жителями деревни всегда существовала пропасть, дистанция, выражавшаяся в том, как жители деревни относились к нему: скорее как к части Сукуны, чем как отдельной личности. Но Сато был ближе всего к тому, чтобы видеть в Мегуми человека, а не придаток Сукуны. Несмотря на неутихающее беспокойство, возможность положиться на него была приятной. Под лучами заходящего зимнего солнца Сато ушел. Мегуми послал Кона ему в сопровождение и, наблюдая, как они пересекают территорию храма и исчезают вниз по горной тропе, остался один в незнакомом храме. Он был здесь несколько раз прежде, во время его строительства, но с тех пор, как оно было завершено, ни разу и уж точно не приходил сюда по какой-либо еще причине. Удалившись в зал святилища, Мегуми вызвал Нуэ и попросил поразить очаг коротким и резким ударом молнии. Дрова загорелись. Он тяжело сел у костра и топил его, помешивая, но, в сущности, не видя трута. Холод покинул его, но на его место вернулась тревога прошлых дней и вгрызлась в его грудь. Мегуми откинулся уставший, изнуренный и полный страха за Сукуну. Но ему ничего не оставалось сейчас, кроме как оставаться здесь и отдыхать. Следующий день прошел без событий, если не считать продолжающегося бдения Мегуми. Подношения принесли поздно утром в хайдэн перед домом; жители деревни прежде сходили к святилищу Сукуны и принесли оттуда новости о его продолжающемся разрушении. Еще через день среди деревенских жителей появились те, кого Мегуми не узнал, и ему потребовался еще один день (когда он увидел, как Кида и монах из Хида Кокубун-дзи вместе разговаривают), чтобы понять, почему: соседние селения теперь тоже приносили подношения. Мегуми чувствовал себя неуверенно перед новыми лицами, но, по крайней мере, это означало, что он не остался голодным без еды Урауме. На двенадцатый день отсутствия Сукуны уже после полудня температура поднялась, снег растаял, превратившись в лужи и ледяную грязь. Мегуми подумывал о том, чтобы проверить святилище Сукуны, но не был уверен, что есть к чему вернуться, и в конце концов не решился выйти. «Все будет хорошо», — сказал он себе. Сукуна вернется через два дня. Он вернется и расскажет Мегуми, что произошло, и с ним все хорошо. С ним непременно все хорошо. В ту ночь над головой сияла тонкая полоска луны. Через несколько дней она полностью погаснет, и месяц закончится — наступит канун Нового года. Мегуми сидел, завернувшись в одеяла, на лестнице храма, вдыхая ледяной воздух, пока его нос и пазухи не высохли. Он по-прежнему был один. *** Было утро. Дождь, или, скорее, мокрый снег барабанил по крыше храма, обрушиваясь на мокрую грязь и мертвую траву. Мегуми сидел в двух одеялах на веранде храма Минаси у входа в хайдэн, прикрыв нос, чтобы резкий воздух не раздражал внутренние стенки. «Завтра, - сказал он себе. - Завтра вернется Сукуна». И все же он ждал и с надеждой смотрел на улицу. Начался шторм, и с каждым порывом ветра на него брызжела холодная вода. Полосы мокрого снега изменили направление, когда деревья за входом в храм Минаси закачались взад и вперед. Затем за ториями, вдоль края линии леса, появилась фигура. Сукуна, чью фигуру скрадывал ливень, делая ее туманной и неясной, казался почти призраком, мерцающим по краям по мере приближения. Было ли это игрой воображения, призрачной галлюцинацией, рожденной его беспокойством и тоской? Мегуми, шатаясь, поднялся на ноги, когда Сукуна зашел на территорию храма. Он хотел броситься к нему на встречу, но не мог понять, как двигаться; ноги его ослабели и дрожали под убийственной тяжестью этого зрелища. Это было реальностью, а не обманом зрения или сердца, дурачащего его. Облегчение обрушилось на Мегуми, как цунами, как волна тысяч проклятий, его сердце снова забилось, хотя несколько дней оно было все равно что заморожено. Это был не сон; не мог быть им, не тогда, когда Сукуна бросился к нему и вдруг остановился у ступенек храма. Он вымок, на слегка приподнятое лицо падал дождь. Он стоял там, за навесом крыши храма, и смотрел на Мегуми. Он был в порядке. — Ты вернулся, — выдавил Мегуми. Его голос надломился, тяжелый, хриплый и полный от насытивших его эмоций. Тон Сукуны был таким же. — Мегуми, — произнес он. Он протянул руку и схватил заклинателя за запястье, осторожно потянув его к себе. Ледяной дождь ударил Мегуми по руке, затем по лицу, когда он наклонился вперед. Мегуми целовал Сукуну, и вода пропитывала их одежды. Ледяной дождь проникал под его закрытые веки, на щеки, голову и шею, но Мегуми лишь притягивал Сукуну ближе, чувствуя скольжение прохладной, влажной кожи. Губы Сукуны на вкус были как природа, как гроза, как лето посреди этого холодного дня. Они были настолько знакомые, что это причиняло боль. Он был в порядке. Мегуми задрожал от внезапного спавшего беспокойства, как будто глубоко засевшие шипы все разом оторвались от его кожи. Слезы неожиданно выступили у него на глазах от того, насколько сильное облегчение он почувствовал. Он обвил руками шею Сукуны и прижался к ней. Мысли о погоде отошли на второй план, когда Сукуна полностью вытянул Мегуми из-под укрытия святилища. Мегуми обвил ногами торс Сукуны и целовал его снова и снова. Он обхватил лицо Сукуны, упиваясь им. Сукуна крепко удерживал его вес. Когда они отодвинулись назад, Мегуми моргнул, открывая глаза, с которых срывались капли воды, и обнаружил, что Сукуна пристально смотрит на него четырьмя пылающими глазами. Капли дождя блестели в волосах Сукуны, как бриллианты, и Мегуми осторожно вытер воду с его лица. Он жадно впитывал это – то, как глаза Сукуны нежно, почти благоговейно, трепетали, открываясь и закрываясь, и то, что это выражение было предназначено лишь для Мегуми. Он был здесь, был настоящим, был в порядке, и они, наконец, воссоединились — самое искреннее и драгоценное желание Мегуми. Он прижал их лбы друг к другу. — С тобой все в порядке, — сказал он с мольбой. Обняв Сукуну за плечи, Мегуми сжал его так сильно, как только мог, и в ответ Сукуна так же сильно прижал к себе Мегуми. Они промокли насквозь, но заклинатель не мог думать ни о чем, кроме того, что Сукуна вернулся в гавань и нашел Мегуми там, где он его ждал. Сукуна, казалось, вспомнил о холоде, когда отступил и поднял Мегуми. Он вошел в храм и поставил Мегуми возле огня. Встав перед ним на колени, Сукуна быстрыми, сосредоточенными движениями слой за слоем снял с заклинателя одежду. Мегуми позволил перенести себя, его глаза поймали почти безумную тень на лице Сукуны, когда он оглядел Мегуми. — Сукуна, — пробормотал Мегуми, подразумевая вопрос. Напряженная тишина пугала его. Сукуна убрал мокрые волосы Мегуми со лба, открывая его своему внимательному взгляду, и обнял ладонями его лицо. Две руки легли на обнаженные, влажные плечи Мегуми. Его хватка была крепкой и опасной. Затем, прямо с того места, где он стоял на коленях перед Мегуми, Сукуна склонил голову, и его лоб уперся в центр груди Мегуми, над его сердцем. На мгновение все стихло. Огонь замерцал. Затрещали поленья. По глубокому изгибу шеи Сукуны Мегуми понял, что его беспокойство было взаимным. Его грудь наполнилась воздухом, когда он глубоко вздохнул, вслед за его грудью поднялся и опал Сукуна. Руки соскользнули с лица и плеч Мегуми, и он сжал его в тесных объятиях. — Я оставил тебя, — сказал Сукуна, скользя дыханием по коже Мегуми. Он отстранился, как будто не мог отвести взгляд ни на мгновение. - Мои владения … Огонь… — Все в порядке, — поспешил заверить Мегуми. Но Сукуна продолжил: -Они должны были защитить тебя, но вместо этого рухнули… — Сукуна, — взмолился Мегуми, обрубая острые края самобичевания. — Сукуна, я в безопасности. Я здесь, все в порядке. У меня все было хорошо. - Если бы это было и правда так, не было бы необходимости переезжать в этот храм, — настаивал Сукуна. Он покачал головой с чувством отвращения к себе. - Я был слишком далеко на севере, слишком далеко. К тому времени, как я понял, что произошло, что я потерял контроль, прошли дни. — Это было… - запечатывание? - Что-то случилось? — тихо спросил Мегуми. — Я думал… Когда огни стали гаснуть, я подумал, что ты ранен. — Не ранен, — сказал Сукуна. – Это из-за расстояния. Прежде влияние путешествий было незначительным. Но убывающая сила моей проклятой энергии… Я говорил тебе, что это пустяковая потеря, Мегуми, и это так, но на такой большой дистанции… — он вздохнул, его челюсть напряглась. Мегуми провел по ней большим пальцем, смягчая напряжение Сукуны мягким прикосновением и поцелуем. — Теперь ты здесь. — Мне следовало прийти раньше. — Ты не мог этого сделать, — возразил Мегуми. Он не хотел, чтобы Сукуна винил себя; он хотел только, чтобы он вернулся, и вот он здесь. Только это имело значение. - Вы пошли готовиться к запечатыванию. Это было… Это важнее, чем убедиться, что мне не холодно в течение дня или двух. Я понимаю это, верно? Со мной все в порядке, Сукуна, поверь мне. Важно, что и с тобой все хорошо. — Мегуми… — возразил Сукуна. — Давай вернемся, — предложил Мегуми, надеясь его подбодрить. - Я позаботился о том, чтобы наши вещи не испортит непогода. Теперь, когда ты здесь, можем вернуться в святилище. Сукуна промолчал. — Если хочешь, — сказал он наконец. — Но… Если детали моих владений снова начнут размываться, то святилище станет для тебя небезопасным, по крайней мере сейчас, зимой. Может быть, есть смысл подождать, хотя бы до тех пор, пока не растает последний снег? Вспышка тревожного замешательства пронзила Мегуми в отношении такого Сукуны, который, казалось, так странно легко готов был распрощаться со своей силой. — Тебя это не беспокоит? — с сомнением спросил заклинатель. - Это неправильно, Сукуна! Ты не должен так поступать!.. Ты не можешь просто смириться с тем, что твоя территория теперь станет менее совершенной. — Мегуми, — начал Сукуна. Уголки его губ смешливо дернулись, и хотя Мегуми не мог понять причины этого веселья, для него было облегчением видеть, как он снова улыбается с прежней дразнящей насмешкой. - Уровень совершенствования, необходимый для поддержания территории как постоянного, пригодного для жизни пространства, огромен. Я ни с чем не смиряюсь, а всего лишь проявляю практичность, учитывая обстоятельства. Обстоятельства, которые включают, в частности, твои потребности. Мегуми долго не отвечал. Он смотрел мимо плеча Сукуны на дальнюю стену, слушая мокрый дождь на крыше храма и собирая себя воедино: свои надежды, страхи и желания. -Но что, если из-за потери силы тебя запечатывают? — спросил он наконец. В словах явно прослеживался страх. Сукуна приподнял бровь. - А альтернатива? Ты предполагаешь, что я смогу избежать запечатывания, вернув утраченную силу? Хочешь, чтобы я пошел и убил всех, напомнил им о страхе передо мной? -Нет! - Он поморщился, а затем ответил со вздохом: - Нет, конечно, нет, Сукуна, черт. - Разве не этого ты желал, когда победил дракона от моего имени? - Сукуна не казался сердитым; он просто констатировал факты, которые принял несколько месяцев назад. Но глубоко ранило то, что в этом всем была вина Мегуми. У них был похожий разговор незадолго до отъезда Сукуны две недели назад, хотя тогда он велся в форме предположений. Теперь же все было определено: свидетельства уменьшающейся силы Сукуны отчетливо проступили в нематериальных линиях его святилища. И Мегуми обнаружил, что он ненавидит результат своих прежних уверток. Он не мог закрыть глаза на то, как внешний мир видел Сукуну, который по-прежнему оставался Королем проклятий, каким бы заботливым и нежным он ни был по отношению к Мегуми. Потеря силы Сукуны определенно была бы поводом для радости еще несколько месяцев назад. Но теперь Мегуми мог думать только о том, как это влияло на Сукуну, как это могло навредить ему, даже если он все еще оставался самым могущественным. - Если это означает, что ты будешь запечатан, то я отказываюсь от этого желания, — вздохнул Мегуми. Лицо его исказилось, и он слезно проговорил: - Я ненавижу их – все эти планы. Если мы оставим все, как есть, Сукуна, то наверняка ничего не произойдет. Если мы просто… — его прервали, осторожно прижав палец ко рту. — Какую надежду ты внушаешь мне, — вздохнул Сукуна почти болезненно, — но я не из тех, кто ей обманывается, Мегуми, и я уверен, что ты такой же. Мы не можем изменить то, что уже произошло, — добавил он. – У меня была надежда, но я не мог и представить, что именно помешает мне найти тебя прежде, чем мы встретились. - Найти меня? Губы Сукуны слегка скривились. -Уход твоего отца, школа заклинателей, которая держит тебя на привязи, — я задавался вопросом, почему не смог вмешаться и спасти тебя от этого. Я хотел. Но теперь я знаю: я был запечатан и перевоплощусь, раз это уже было. Две бескрайние эмоции пронзили Мегуми и наполнили его – любовь и горе. На мгновение он встретился с добрыми глазами Сукуны, и ему пришлось отвести взгляд в сторону слабо пылающего огня. -Мы не можем просто сдаться, — прошептал он. Сукуна хмыкнул. — Я так и планировал, Мегуми, да, но на смерть легко я не пойду. Не забывай, кто я. Моя сила несравнима со способностями других; она исключительна. Я не просто сильнее других — кто они такие? Этого у меня не отнять. Возможно, я слабее, чем шесть месяцев назад, но если солнце зимой тускнеет, разве оно не остается солнцем? — Но ты… Ты ценишь силу, верно? Я знаю, что да. И ты никогда не сворачивал с пути, добиваясь того, чего хочешь. - Я получаю то, что хочу, — сказал Сукуна, сверкая горящими глазами. Он наклонился и поцеловал Мегуми, сначала целомудренно, а затем глубже, словно поглощая. Он толкнул Мегуми на спину и навис над ним, заслоняя мир, оставшийся за пределами их двоих. Он светился в отблесках костра, ярко пылая жаром. - Я разрушу все, что встанет на моем пути. Мегуми встретился взглядом с Сукуной, и озноб пробежал по его спине от чистого напряжения, с которым на него смотрел Сукуна. Суть разговора ускользнула из его переполнившегося сознания. — Сукуна, — прошептал Мегуми, отвернувшись. Он кинул взгляд на очаг. Лепестки горячей золы, как светлячки, порхали в воздухе. Нежно положив руку на подбородок, Сукуна повернул лицо Мегуми к себе. — Дай мне посмотреть на тебя. Губы Мегуми скривились. Пытаясь казаться смешным и беззаботным, чтобы стереть боль последних дней, он пошутил: -Прошло всего две недели. Сукуна наклонился, чтобы поцеловать его, ловя его губы в легком нежном жесте. - Мне следовало сделать это перед отъездом, чтобы ни о чем не думать, - он убрал волосы Мегуми со лба и внимательно рассматривал его лицо. - Теперь я могу лишь задним числом восполнять пустоты дней, проведенных без тебя. — Тогда наполни их, — выдохнул Мегуми. Сукуна прикоснулся большим пальцем к нижней губе заклинателя. — Открой, — сказал он, и рот Мегуми приоткрылся. Он лизнул подушечку большого пальца Сукуны, пробуя его на вкус. Взмахом руки Сукуна снова разжег огонь в очаге, и тот снова запылал ярко и высоко. Тепло растекалось от очага и между ними. Взгляд Сукуны ни на секунду не отрывался от Мегуми. То, как он смотрел на него, как целовал и прикасался к нему, словно передавал его телу первобытные знания, — это заставляло Мегуми чувствовать себя центром мира. Как он мог услышать подобное признание - что Сукуна выбирает Мегуми – и не попасть в ловушку его гравитации? Сукуна был его точкой притяжения: якорем, горой, землей под ним. И Мегуми оказался безнадежно затянут на его орбиту. *** Потом Мегуми лениво растекся на Сукуне, положив подбородок на его грудь и смотря на него снизу вверх. — Ваши приготовления… как они прошли? Сукуна провел рукой по спине Мегуми легким и успокаивающим прикосновением. Казалось, он был поглощен им, заново знакомясь с Мегуми. -Когда я искал ответы о путешествиях во времени, — тихо начал Сукуна, — я встретил колдуна. Он предлагал договоры, предполагающие проход в будущее через проклятые предметы. Я подумал, что это шутка или обман. Мегуми приподнялся на локтях, его мысли внезапно ускорились. -Проход в будущее? — переспросил он дрожащим голосом. - Проклятые предметы? — Я думал об этом, — сказал Сукуна, ясно понимая направление мыслей заклинателя, — но это ненадежно. Договоры не обязательно подразумевают равные условия; единственное требование состоит в том, чтобы обе стороны соглашаются его заключить. И предложение колдуна может быть лишь средством достижения его собственных целей. — Но моя цель – попасть в будущее, — Мегуми подтянулся выше и оперся на руки так, что его лицо нависло над Сукуной. — Если я смогу его использовать, мне плевать, замешан ли я в каком-нибудь… — Нет, Мегуми, — отрезал Сукуна. — Это… это не подойдет для тебя. - Но почему? — спросил Мегуми, справедливо разозлившись. — Если ты заключил с ним договор… - Не я. Урауме. Чтобы присоединиться ко мне – к нам – в будущем. — Ты, Урауме – какая разница? Если этот человек может вернуть меня в мое время, то оно того стоит. — Служение ему стоит того? — спросил Сукуна, подняв бровь. Вопрос был риторический. - Умереть – стоит того? Превратиться в проклятый предмет? Мегуми замер. -Что? - Ты сказал, что моя сила распадется на проклятые предметы, и что я окажусь в твоем времени прежде, чем смогу воплотиться, да? – после нерешительного кивка Мегуми Сукуна продолжил: - Это тот же принцип: проклятый предмет дремлет, пока не найдет сосуд. - Но проклятыми предметами могут быть только проклятия. Урауме – человек. — Обет, — ответил Сукуна, — и техника этого человека. Это произойдет почти одновременно, но Урауме придется убить без применения проклятой энергии, чтобы она стала проклятием. Тогда клятва позволит этому человеку сделать ее проклятым предметом и перенести в будущее. Мегуми замолчал, в нем нарастало беспокойство. — Ты сказал… служение тоже является условием договора? Сукуна безрадостно улыбнулся. - Урауме – не первый колдун, связавший себя с ним. Остальные, однако, принуждены оставаться в стазисе до тех пор, пока их не распечатают. Однако Урауме проснется раньше. — Итак, Урауме… тоже будет запечатана, чтобы последовать в будущее за тобой, а затем этот человек пробудит ее для своих целей, — заключил Мегуми. Голова кружилась, в ней грохотали речные пороги, бой водопада. Не было места просто чтобы подумать. — Итак, дело сделано? - Сделано, - подтвердил Сукуна и вздохнул. — Этот колдун… Он худший из людей. Коварный и самоуверенный. Но клятвы даны. По меньшей мере, он не может предать нас. — И все равно ты не доверяешь ему? - Нет, этот человек – сплошная проблема. Я уверен, что именно он много веков назад… — Сукуна замолчал и отмахнулся. – Неважно. Просто знай, что я не позволю ему прикоснуться к тебе. Его любопытство опасно, оно нарушает то, во что нельзя вмешиваться, то же касается и его амбиций, – его рот скривился в горькую линию. — Но теперь я должен использовать его в своих целях. Когда Урауме проснется в твоем времени, они завершат приготовления, и это, по сути, все, что мне нужно от этого колдуна. Мегуми с длинным выдохом провел руками по лицу. -А что я? Я не могу оставаться здесь, Сукуна, не навсегда. Ты знаешь это. Осторожно Сукуна отвел руки Мегуми от его лица. — Мегуми, — начал он, и Мегуми понял, что он собирается сказать. — Не надо, — прошептал он, потому что, если Сукуна скажет это вслух, тогда все сомнения и желания Мегуми могут слиться в решение, которое он не готов принять. И, возможно, Сукуна заметил это по его лицу, потому и не стал давить. В ту ночь они лежали без сна в объятиях друг друга, просто находясь рядом, в этом месте, почти выпавшем из течения времени. Сукуна истреблял земли каждым своим шагом и жестом. Он самой силой, мог править миром, пока тот не стал бы есть из его рук, но вместо этого выбрал остаться с Мегуми. А Мегуми, в свою очередь… — Я хочу быть с тобой, — признался заклинатель в темноте. — Как угодно, Сукуна: в будущем, или просто… …здесь. Тело Сукуны поднялось и упало рядом с Мегуми в глубоком, размеренном вздохе. -Даже ты не можешь знать, что нас ждет в будущем. Но если таково твое желание, Мегуми, я его исполню. Так, тихо в пространстве, разделяющем их, Мегуми попросил Сукуну воплотить их общую мечту в реальность. — Как? Скажи мне, — попросил он. — У меня есть лишь смутные идеи, — признался Сукуна. — По крайней мере, пока. Но даже если ты еще не будешь знать меня в ту эпоху, и хотя я мог не… Не узнать тебя… — В его голосе звучала боль, мягкая печаль в каждом слове, едва заметная сладкая мука. — Мегуми, что бы ни случилось, в мои планы всегда будешь входить ты — как угодно, как ты и сказал. Мегуми прижался ближе к Сукуне. В воздухе эхом отдавались слова: как угодно. *** До цугомори (4) оставалось два дня. Новой луны не будет видно до самой ночи, когда небо становится совсем темным без ее бледного света, и все это понимали, судя по спешной суете, объявшей деревню. Подношений в то утро принесли в изобилии. Алтарь был украшен особыми новогодними блюдами – настоящий банкет. Однако, в отличие от Мегуми, Сукуна не стал рассматривать коробки: как он и сказал Мегуми, он ждал ужина. Урауме должна была его принести и остаться. Хотя они не были любителями праздников и не участвовали ни в каких фестивалях, судя по всему, Сукуна и Урауме часто, если не всегда, встречали начало года. И теперь к ним должен был присоединиться Мегуми. — Я рад, что ты сегодня здесь, — сказал Мегуми незадолго после обеда. Его голова лежала на коленях Сукуны. Он подставлялся и ерзал, пока Сукуна водил пальцами по его волосам, распутывая их приятными прикосновениями к голове. - Я не склонен следовать человеческим традициям, но этот день стоит отпраздновать, не так ли? Твое рождение. Я подумал, — заметил он весело, — что без меня тебе, скорее всего, не удастся отметить это событие. Сначала Мегуми ничего не понял и серьезно задался вопросом, откуда Сукуна узнал о его дне рождения, но потом в голове будто щелкнуло: дни рождения отмечались вместе с Новым годом, и празднование рождения отдельного человека было относительно современной концепцией. — А, — протянул Мегуми. – В будущем у нас тоже такое есть, хотя это в основном связано с религиозными или традиционными причинами. Я имею в виду празднование дней рождения и Нового года. - Только из-за обрядов? Люди в будущем не отмечают то, что стали на год старше? Мегуми покачал головой. -Люди каждый год отмечают свои дни рождения, но только в день своего рождения. Обычно это что-то маленькое, с друзьями или семьей. — Так ты знаешь день своего рождения? – Сукуна с любопытством посмотрел на Мегуми. – Ты дитя весны? Мне кажется, тебе бы подошло: ты очень милый. (пы.сы.: sugar daddy официально объявил, что люди, родившиеся весной, милые) - Не весны, - с улыбкой на губах ответил Мегуми. - На самом деле, я родился между концом осени и началом зимы – в день солнцестояния. Сукуна вздрогнул и замер. Рука в волосах Мегуми остановилась, а взгляд стал острее. — Но солнцестояние прошло. Мегуми кивнул, надеясь, что Сукуна не будет слишком разочарован. Наступило молчание, во время которого Сукуна закрыл все четыре глаза и сидел так какое-то время, а затем с сожалением вздохнул: - Я пропустил его. — Я тебе не говорил, — возразил Мегуми. — Ты не мог знать, Сукуна. Все в порядке. — Я должен был быть здесь, — проворчал Сукуна. - Мое отсутствие вызвало проблем больше, чем решило. Мегуми покачал головой. - Пропустить день рождения – это не проблема. Думаю, мне нужен был день для себя. Мне было… грустно, - он заметил, как смягчилось выражение лица Сукуны, и добавил: - Празднование с тобой сегодня нравится мне куда больше. Сукуна наклонился и поцеловал Мегуми в лоб. — С днем рождения, — сказал он медовым голосом. — И тебя, — отозвался Мегуми. С легким смехом Сукуна покачал головой. -Я не праздновал свое рождение с тех пор, как был человеком. Мегуми сел и, обняв Сукуну, поцеловал его. -Сегодня придется, — заявил он. В Мегуми бурлила радость. Он толкнул Сукуну на спину и прижался к нему всем телом. Они вместе погрузились в какое-то приторное оцепенение, еще раз напоминая себе, что они здесь вдвоем, и так и остались тесно переплетенными, тягуче медленно целуясь у костра. По телу Мегуми по-прежнему разносилось приятное тепло от того, насколько хорошо ему было. Он попытался принять одну из своих любимых поз, когда Сукуна протягивал руку назад, чтобы огладить задницу Мегуми, помогая ему задать ритм, проникая глубже и подбадривая Мегуми с улыбкой через плечо. Но вместо этого Сукуна сел на Мегуми, прижал его запястья двумя руками по бокам и, опираясь другими, опустился вниз. (пы.сы: я, честно, не совсем это понимаю, учитывая габариты Сукуны (это ж не Итадори), но let it bе) Это все еще было непристойно и ново, – невероятный вид Сукуны, скачущего на нем, - но и бесконечно интимно, учитывая, насколько они знали теперь друг друга во всех формах. В какой-то момент, когда Сукуна выпустил его из своей хватки, Мегуми приподнялся и вцепился в его туловище, утыкаясь лицом в грудь, а затем поднял голову, прося поцелуя. Теперь, окутанный теплом Сукуны, Мегуми насытился и даже больше. Сердце его размякло. Что-то в Мегуми изменилось за эти две недели в одиночестве, а затем снова после их воссоединения. Все тайны и желания Мегуми сконцентрировались внутри Сукуны, в пространстве между его плечами, складкой его бровей, в едва заметном углублении ямочки. Он хотел, чтобы все навсегда так и осталось: с огнем за спиной владеть Сукуной, чувствуя его дыхание напротив своих губ. — Ты идеален, — прошептал Мегуми. Сукуна снова наклонился, чтобы чмокнуть. — Тише, — прошептал он. Возможно, это был только отблеск пламени, но его щеки слегка покраснели. Мегуми был так увлечен, что не заметил присутствия Урауме, пока она нарочно громко не закрыла дверь святилища. Сукуна отстранился, облизывая губы, и Мегуми пришлось подавить желание схватить свою одежду и прикрыться. Обычно его это не беспокоило: это был далеко не первый раз, когда Урауме заходила к ним. Но это был первый раз, когда Мегуми видел ее с тех пор, как он рассказал о запечатывании Сукуны… С тех пор, как Урауме дала связующую клятву тому, кому они не доверяли. Урауме смотрела на него и Сукуну с тем же легким весельем, что и обычно, не удивляясь, увидев их вместе, и не особенно расстраиваясь из-за этого. Сукуна пристально посмотрел на Урауме и добродушно проворчал: - Я привяжу тебе колокольчик, Урауме. Хватит подкрадываться к нам. — Если так вам будет угодно, мастер Сукуна, — безмятежно согласилась она, приподнимая уголки губ. Мегуми расслабился, его нервозность пошла на убыль. Он сдержал улыбку, наклонился, схватил свой хантэн (5), натянул его и протянул Сукуне отброшенное кимоно. - С Новым годом, Урауме, - поприветствовал он с осторожностью. Урауме легко ответила на приветствие, чем еще больше успокоила Мегуми, а затем протянула несколько коробок с едой: - Я принесла осэти-рёри (6). Как и подношения горожан, еда была менее экстравагантной, чем то огромное разнообразие и подача осэти, к которым привык Мегуми. В ту эпоху клали в основном нимоно (7), но, в отличие от подношений сельчан, в осэти, собранным Урауме, были рыба и мясо, - настоящий праздник, которым можно сполна насладиться. Вскоре наступили сумерки (зимой дни были поразительно короткими), и они вместе поужинали, сидя за столом. Урауме ела изящно, что сильно отличалось от того, как Сукуна и Мегуми смеялись за едой или делились ей, но она, похоже, не возражала, даже когда Сукуна раздражающе тыкал в палочки для еды Мегуми или когда Мегуми парировал в ответ. Мегуми не чувствовал себя чужим, и Урауме тоже, казалось, было комфортно, но между ними сохранялось неуловимое молчание. В общем, все было хорошо: с Сукуной в качестве посредника между ними, его громкими и шумными одами еде Урауме и рассказами о небылицах с прошлых охот в комнате царила непринужденная атмосфера. Но каждый раз, когда он замолкал, поглощенный едой, между Мегуми и Урауме снова подвисала тишина. Мегуми сделал глоток сакэ, собираясь с духом. Он думал о новых начинаниях в этом новом году. И деликатно, зная, что Урауме его поймет, он спросил: - Ты не сердишься? Боковым зрением Мегуми увидел, как Сукуна взглянул на них, а затем намеренно отвернулся. Урауме потребовалось время, чтобы ответить. — Если ваше предупреждение верно, то запечатывание неизбежно — моего господина и теперь и меня. Мало смысла в том, чтобы обсуждать как и почему это случилось и возлагать вину. — Но стать проклятым объектом, умереть, — это… — Мегуми покачал головой. — Моя служба мастеру Сукуне также не обсуждается, — мягко, но окончательно сказала Урауме. Мегуми резко кивнул. — Да… Да, хорошо, - он тщетно искал, что еще сказать. Но вмешался Сукуна, спасая его со своей обычной дружеской насмешкой. - Мне больно слушать, как вы двое танцуете вокруг друг друга, — заметил он. - Все уже решено. В этом беспокойстве нет необходимости. — Не груби, — Мегуми перевел на него взгляд и хлопнул Сукуну по руке. - Прямо сейчас мы решали проблему, пока ты не влез. — Все уже решено, — твердо повторил Сукуна. — Верно, Урауме? Урауме кивнула. - Да. Сукуна взял палочками немного еды и поднес ко рту Мегуми. — Теперь ешь. Урауме очень постаралась с этим. Мегуми послушно жевал, видя тихую улыбку на лице Урауме. Он быстро сглотнул и сказал: -Действительно вкусно, спасибо. Не сказать, чтобы после этого напряжение полностью рассеялось, но Мегуми предположил, что, возможно, на это потребуется время. И мрачный вопрос о том, сколько же времени у них на самом деле есть, Мегуми отложил на потом или, по крайней мере, не на сегодняшний день – ночь, призванную отметить уходящий год и позвать только хорошее на будущее. Как и во все зимние ночи, после захода солнца по земле быстро расстелилась тьма, и без луны свет звезд казался особенно ярким. Втроем они вышли на улицу за час или два до полуночи. Мегуми оказался закутан в тяжелую одежду, со всех сторон его обнимали руки Сукуны. Они расположились на ступенях храма: Мегуми откинулся назад, сидя на коленях Сукуны, а Урауме осталась мирно стоять на веранде неподалеку. Сукуна был прав: все, что можно было решить относительно его запечатывания, было решено. Возможно, в наступающем году они освоятся в новой версии одного и того же распорядка дня: будут жить в святилище Минаси на горе, получая подношения не из одной деревни, а из нескольких, и продолжат вместе открывать для себя новые пути, которые они все еще открывали. Мегуми подумал о том, какое облегчение было написано на лице Сукуны после их воссоединения, о том, как безумно он разглядывал его, и о том, как позже выяснилось, что он планировал вернуться на его день рождения. Эти маленькие, поразительные моменты, разделенные с Сукуной, плотно засели в Мегуми и теперь обитали в клетке его ребер. О них ему напоминал каждый удар сердца, каждый поцелуй, каждый нежный взгляд. Через пару часов эти воспоминания отделит наступление нового года, они окажутся в прошлом, но Мегуми будет держать их при себе, пряча в безопасном месте до тех тихих моментов в ночи, когда он будет смотреть на Сукуну рядом с собой, до краев наполняясь любовью. И сколько еще этих моментов впереди. Торжественный металлический гул разнесся по воздуху, долетая до них издалека. В храмах начался дзёя-но канэ (8). Каждые пять-десять секунд раздавалось низкое эхо храмового колокола. На таком расстоянии от храма звон казался тихим и ненавязчивым, но, тем не менее, это был признак приближения нового года. - Как вы думаете, что это за храм? - спросил Мегуми. - Наверное, Хида Кокубун-дзи, — ответил Сукуна. - Он недалеко отсюда. Несмотря на то, что колокола не умолкали, их гул в ночи был тихим и успокаивающим. Мегуми сжал руку Сукуны и посмотрел на территорию святилища Минаси, на лес за ним и на небо над головой, считая 21-22-23, пока доносились лязги. В воздухе витал рой мыслей, как будто шум колоколов заставил их всех задуматься о чем-то своем: конце концов, за последнее время многое произошло, и многое из этого было болезненным. Но Мегуми не хотел, чтобы эта ночь скатилась в угрюмость. Он недолго пораскинул мозгами и… Охваченный внезапным вдохновением, Мегуми резко перекатился с колен Сукуны к хайдэну, где лежали оставшиеся подношения. Он покопался среди нагромождений дзюбако (9) в поисках коробки с ароматическими палочками. Схватив три, он обернулся к двум удивленным лицам, хотя Урауме все же вежливо отказалась, когда Мегуми предложил ей одну. Сев рядом с Сукуной, Мегуми рассказал: -В мое время были такие штуки как фейерверки. Не знаю, их уже создали или еще нет. Но по сути, это большие вспышки света и пламени, выпущенные высоко в небо, словно гигантская цветная звезда. Сукуна взглянул на мерцающее небо, раздумывая над его словами. — А с благовониями что? Мегуми помахал палочками, одарив Сукуну своей самой обаятельной улыбкой. — Бенгальские огни! — Бенгальские огни? — весело повторил Сукуна, теперь уже привыкший к этому. Мегуми протянул ему одну из ароматических палочек. -Ты слышал о порохе? - Сукуна кивнул, и Мегуми продолжил: - Можно использовать небольшое количество на ароматических палочках, чтобы поджечь концы, и те загорятся, как фейерверк, прямо у тебя в руке. Сукуна покрутил ароматическую палочку между пальцами. -Но здесь нет пороха. -Порох используется для придания искрящего эффекта и для того, чтобы пламя не погасло на ветру, — пояснил он. - Но твой огонь не погаснет. Глаза Сукуны расширились, и в этой паузе Мегуми понял, что он только что невольно намекнул на свое доверие, непоколебимое даже теперь. Но Сукуна быстро оправился: всего мгновение, и шок из его глаз исчез, сменившись любопытством. Момент был упущен. — Так ты хочешь, чтобы я их зажег? Мегуми кивнул, протягивая палочки. -Пожалуйста. Сукуна так и сделал, произнеся «Отворись», прежде чем кончики ароматических палочек загорелись яркой каплей пламени. Мегуми помахал рукой. Огонь мерцал и танцевал в воздухе, но не гас. Удовлетворенный, он поманил Сукуну. -Смотри, - а затем, держа в руке псевдо-бенгальский огонь, Мегуми быстро написал в воздухе: Рёмэн Сукуна. Пламя освещало его путь, и надпись зависала в воздухе, угаснув только после того, как впечатление было произведено. — Мое имя, — восторженно сказал Сукуна. Он поднял свою ароматическую палочку и подтолкнул Мегуми. - Как пишется твое? И когда до них донеслось отдаленное эхо колоколов Кокубун-дзи, Мегуми написал в воздухе свое имя, и Сукуна повторил контур света собственным пламенем. Повторили еще раз, потом написали и имя Урауме, когда она смягчилась и присоединилась к ним на ступеньках. Сукуна написал «дерево» и «лед», а Мегуми вывел «святилище» и «камень», создавая их собственную пеструю поэму из того, что их окружало. В конце концов, когда сияние бенгальских огней растворилось в ночи, – оно всегда было непостоянно – а огонь Сукуны доел половину ароматических палочек, их игра утихла, оставив тихое чувство удовлетворения. Сукуна потушил пламя. Далекий колокол продолжал звонить. Было ощущение, осознание, зависшее в дымном воздухе. Как и природа вокруг них, — деревья, снег и пламя — они трое, родившись, тоже умрут, поднимутся и упадут, как будто мир сделает один глубокий вздох. — Когда меня запечатают, — начал Сукуна, и воздух застыл в груди Мегуми, — думаю, именно об этом я буду скучать. Сердце Мегуми сжалось. Он повернулся к нему лицом: -Я буду там, когда ты воплотишься. И даже если тогда мы с тобой не знакомы, ты – часть меня, - он положил руку Сукуны на свое сердце, чтобы дать почувствовать пульсацию своей крови. — И Урауме… — он взглянул на нее, — я не знаю, но я уверен… -Я буду там, мастер Сукуна, — сказала Урауме без малейшего колебания. - Я приду. Жизнь по своей природе скоротечна, но любовь и верность рассеяли по ней свои крупицы, как жемчуг, - как мерцающие семена, которым вновь суждено было взойти. Это было тем, что Урауме несла в будущее для Сукуны, и, возможно, Мегуми тоже. Звук далекого колокола задрожал в воздухе, повиснув между ними. Прошли секунды, а очередного звона так и не последовало. Тишина пульсировала. Тот удар оказался последним. Полночь. Наступил новый год. Они продолжали сидеть снаружи, пока Мегуми не сдался, чувствуя себя сонным и замерзшим. Очаг в помещении горел ярко, без дров. Сукуна отнес Мегуми в их спальню, а Урауме осталась в незаселенной спальне по соседству. — Сегодня никаких стихов, — сказал Мегуми, едва опустив голову на подушку. Вчера они возобновили эту часть распорядка дня, после того как разобрали вещи из тени Мегуми. — Я так и думал, — со смехом ответил Сукуна. Он растянулся рядом с Мегуми на своей стороне. — Разбудишь меня на рассвете? -До него осталось всего несколько часов, — сказал Сукуна. - Тебе нужно поспать. Будут и другие рассветы. Мегуми зевнул, уткнувшись лицом в грудь Сукуны. Сон манил его, и он слишком устал, чтобы спорить. -Хорошо, — согласился он, снова зевая, и не продержался больше ни минуты – сон его одолел. Той ночью Мегуми снился Сукуна и ночной ветер. Он сидел на бумажном самолетике и летел высоко над океаном, к городу, качающемуся на его берегах, а над городом сияло усеянное звездами небо. Мир был темным и огромным. Рассветное солнце разбудило его, заливая комнату бледным светом. В отличие комнаты в святилище Сукуны, их спальня в Минаси-дзиндзя выходила окнами на восток, что после переезда Мегуми считал раздражающим нарушением своей утренней дремоты. Но сегодня это позволило ему проснуться и увидеть Хацухинодэ (10), как он того и хотел. И Мегуми подумал, когда, бродя по улице, нашел Сукуну там, на веранде, вместе с первым в году восходом солнца, ярким и ясным с возвышенности, которую они занимали, что этот новый путь, медленно раскрывающийся перед ним, может принести много хорошего.