Eternity Enshrined

                    - О, если б грома бог       На миг здесь загремел       И небо все покрыли б облака и хлынул дождь,       О, может быть, тогда       Тебя, любимый, он остановил.              - Пусть не гремит совсем здесь грома бог,       И пусть не льет с небес поток дождя,—       Ведь все равно       Останусь я с тобой,       Коль остановишь ты, любимая моя.              Манъёсю 11, 2513-14              Кожа Мегуми онемела, и он не чувствовал холода, когда струи воздуха проносились мимо его лица. Сукуна летел, пейзаж под ними размывался, и Мегуми смотрел, не видя, прежде чем закрыть глаза. Запах дыма со стороны деревни преследовал его.       Река была ледяной. Сукуна сорвал с себя испорченную одежду. Мегуми тупо сидел на мелководье, вода была по грудь, но даже тогда он едва чувствовал холод. Течение вокруг него было красным, и Мегуми безучастно смотрел, пока его глаза больше не могли следить за потоками крови.       Сукуна держался на расстоянии, хотя краем глаза Мегуми мог видеть, как он моется. Через мгновение Мегуми отвернулся. Он был истощен; в нем не осталось никаких эмоций.       Мегуми лег на спину, там, в воде, и выдохнул, пока полностью не погрузился в нее. Река текла над ним, окрашенная в розовый цвет кровью, смытой с его волос, и он смотрел сквозь воду на разбитое, преломленное небо. Крики жителей деревни все еще раздавались эхом в его ушах, и глаза жгло, но вода немедленно уносила его слезы.       Легкие Мегуми напряглись. Пузырьки остатков воздуха, вырвались из него. Он зажмурился, почувствовал тяжесть реки вокруг себя, а затем с хрипом вырвался на поверхность.       Сукуна был над ним, собираясь протянуть руку и вытащить Мегуми. Он смыл кровь, но даже так Мегуми не видел в этих руках и теле ничего, кроме инструмента резни и страха. Это крутилось у него в голове, постоянный, бредовый круг.       - Мегуми, - голос Сукуны нарушил тишину. Его имя казалось далеким, словно прорывалось сквозь туман. И снова: - Мегуми?       Рука приподняла его подбородок, и Сукуна оглядел его, хмурясь. Он коснулся щеки Мегуми, затем лба и шеи.       - Лихорадка. Из-за яда?       Мегуми молчал. Голова кружилась, он устал. Он не чувствовал ни жара, ни холода, вообще ничего. Руки Сукуны подняли его. Они болезненно сжимали Мегуми, защищая, и это было единственное ощущение, прорвавшееся через дымку.       Они были голыми, но это не имело значения. Никто не мог бы увидеть. Никого не было.       ***       Мегуми проснулся от холода. Над ним проносились голоса, приглушенные, но очень близко. Он немного прислушался:       — …не яд, — сказал кто-то.       — …истощен… шок, — раздалось с другой стороны.       Тихий шепот окутывал Мегуми, когда его снова потянуло в сон.       Он смутно осознавал, что пошевелился несколько раз, но понял это только позже, когда его слегка встряхнула и разбудила рука на его плече. Мегуми открыл тяжелые от сна глаза. Перед ним было лицо Сукуны, и губы заклинателя приподнялись.       - Привет, — тихо поздоровался он, его горло немного першило. - Доброе утро.       Сукуна замешкался с ответом, и в его голосе появился какой-то оттенок, когда он так же тихо поправил:       - Уже вечер. Ты проспал большую часть дня.       Мегуми взглянул на окна, — они были не в своей спальне — затем снова на Сукуну, который казался сочувствующим. В ту же секунду понимание настигло Мегуми. Улыбка погасла, и он почувствовал, как его лицо исказила гримаса.       - Ох...       - Ты заболел, — сообщил Сукуна.       Мегуми моргнул, чувствуя головокружение. Его разум казался гнилым, расслаивающимся. Заболел? Мягкие простыни царапали его кожу, и через мгновение смутное ощущение дискомфорта превратилось в лихорадочную боль во всем теле. Его губы приоткрылись, чтобы что-то сказать, он не знал что, но вдох царапнул сухое горло, и Мегуми закашлялся.       Затем появилась еще одна фигура – Урауме. Она коснулась щеки Мегуми пальцем, и на его языке выросла ледяная крошка. Мегуми вяло рассосал ее, осматривая окрестности. Это был Сэнко-дзи, храм, за которым следила Урауме.       Прежде чем Мегуми успел спросить, Сукуна объяснил:       - Урауме охлаждала тебя последние два дня. После... - он замолчал. - У тебя была лихорадка, и нам остается только ждать, пока она спадет. Вот почему я привел тебя сюда, чтобы Урауме могла... раз тебе было нужно...        Сукуна осекся, едва не начав бессвязно рассуждать, и вздохнул. Он провел рукой по волосам, выглядя при этом очень неловко.       Голова Мегуми пульсировала. Он больше не мог этого выносить. Проглотив последние крохи льда, он коротко сказал:       - Мне нужен отдых.       Сукуна поднял взгляд, почти пораженный, услышав его слова.       - Конечно, — кивнул он. Он отпустил Урауме одним взглядом, оставив их вдвоем.       Сукуна сидел, скрестив ноги, у кровати Мегуми рядом с его головой, а заклинатель смотрел в потолок, не обращая на него внимания. Комната медленно темнела. Никто из них не говорил. Горе поднималось по телу Мегуми в устроявшейся тишине, просачиваясь из рваных шрамов его внутренностей. Деревня – люди – бежала, напуганная, и окрашенное красным воспоминание все еще рвалось в нем. Мегуми сожалел о них, о себе.       Челюсть напряглась, нижняя губа задрожала, и Мегуми зажмурился. Слезы потекли по его щекам. Следующий вдох был судорожным и болезненным. Он издал тихий звук, и Мегуми услышал, как Сукуна пошевелился. Когда он взглянул сквозь затуманенные глаза, он увидел, что Сукуна еле сдерживается, сжав руки.       Мегуми пронзила боль.       -Сукуна, — выдавил он, отчаянно желая, чтобы он все как-то исправил своей бесконечной силой.       - Мегуми, — прошептал Сукуна. Он выглядел таким несчастным, и как Мегуми мог сделать что-то еще, кроме как потянуться к нему?       Его рука встретилась с рукой Сукуны на полпути, и Мегуми схватился за нее. Слезы промочили подушку, когда Мегуми повернул голову и зарыдал. Он почувствовал, как другая рука Сукуны обхватила его, крепко прижимая. Эти руки… Всего несколько дней назад они беспощадно расправились с деревней, с людьми, о которых Мегуми заботился. Но он был таким уставшим и таким потерянным, и не к кому было обратиться, кроме Сукуны, - его единственному спасательному тросу в эту эпоху.       - Ты в безопасности, Мегуми, — горячо пробормотал Сукуна сквозь переплетение их пальцев. - Все в порядке.       Но он ошибался. Мегуми остался невредимым только в самом поверхностном смысле. Его сердце было разорвано на части вместе со всем остальным: жителями деревни, этой жизнью и ими.       ***       Лихорадка Мегуми прошла на следующий вечер, и Сукуна решил остаться в Сэнко-дзи еще на одну ночь, прежде чем счесть его достаточно здоровым, чтобы вернуться в святилище. Прошло три дня с тех пор, как Сукуна устроил резню в городе, но каждое мгновение ощущалось болезненно свежим. Иногда он все еще чувствовал запах дыма и крови. Мегуми оставил их там гореть. Единственным утешением, если это вообще можно было так назвать, учитывая, насколько он был охвачен горем, было то, что жители деревни были кремированы в этом пламени.       Он был слишком слаб, чтобы протестовать, когда Сукуна нес его в Минаси-дзиндзя на руках, как они обычно путешествовали, но Мегуми удалось слабо оттолкнуть его, когда они приземлились, с тем, чтобы самому хромать по тропинке.       Глядя вниз на территорию зданий, Мегуми ощутил странный диссонанс. Стадо оленей с любопытством что-то вынюхивали вокруг лестницы и сбежало, заметив Сукуну. Жизнь... продолжалась. Ветерок все еще шелестел в деревьях. Как странно, что мир мог продолжать вращаться, когда мир Мегуми остановился; становилось почти жутко от того, что святилище осталось нетронутым, что оно не рухнуло вместе с Мегуми в результате этой катастрофы.       Не так давно он искал убежища в Минаси-дзиндзя, и тогда он не находил себе места, но это едва ли можно было сравнить с тем, насколько внушительной казалась территория сейчас. Затухший вдоль тропы торо засветился. Мегуми не мог представить, как войдет в здание и снова вступит в жизнь, которую он не был уверен, что сможет жить дальше.       За последние три дня он так и не смог понять, что делать дальше. Должен ли он уйти? Сможет ли? Хотел ли он вообще? Если бы он стал бороться, было бы просто положить конец всему этому или, по крайней мере, себе. Но Мегуми взглянул на Сукуну, на его выражение лица, печальное, но решительное, и несмотря на все, что произошло, его сердце по-прежнему отдавалось эхом: как он смог бы?       И все же, место бойни была всего в часе пути вниз по склонам горы. Земля, снег и река истекали кровью деревенских жителей. Жизнь, которую вели они с Сукуной, была убита вместе с ними.       Чувство безнадежности нарастало в Мегуми с каждым шагом. Сукуна беспокойно шел позади него, но на лестнице на веранду Мегуми смотрел лишь на свои собственные ноги. Это не было похоже на возвращение домой. Густая дымка беспокойства заполнила сознание, и его сердце гудело в груди, взволнованное. Мегуми стоял на пороге хайдэна. Он был на грани принятия из-за своей пассивной нерешительности, собираясь притвориться, что все в порядке.       Он проник в него, этот ужас, и он… Он не мог. Повернувшись к Сукуне с мольбой о времени, пространстве и ничем другом на губах, Мегуми обнаружил, что тот смотрит на подставку для подношений. Он проследил за его взглядом: благовония полностью сгорели, а пепел не был очищен; остались некоторые фрукты, безобидные, но испорченные памятью о той клубнике и монахе.       - Эти остатки… — выдохнул Сукуна, и сердце Мегуми замерло, а затем загрохотало.       Он сфокусировал взгляд, и они немедленно появились – мутно-синие миазмы на подставке и вокруг нее. После разговора с монахом и Кидой Мегуми уже знал, кому принадлежит проклятая энергия, но он узнал ее и по Хида Кокубун-дзи в тот день, когда они посещали дерево гинкго.       Он молчал, в то время как Сукуна приблизился к алтарю и наклонился, чтобы рассмотреть подношения поближе. Мегуми стоял неподвижно и тихо, как будто это могло помешать Сукуне вспомнить. Он не хотел, чтобы тот снова впал в ярость. Но Сукуна напрягся, и Мегуми охватило волнение. Неизбежность сгущалась над головой, как грозовые тучи.       - Монах из Кокубун-дзи, — объявил Сукуна тихим и сердитым голосом. Он обернулся и увидел на лице Мегуми вину или, возможно, страх, что заставило его замереть. - Ты уже знал?       - Нет... — рискнул Мегуми.       Сукуна оскалился.       - Только один, ты сказал, но их больше, - это был не вопрос. Его проклятая энергия пронеслась по воздуху, подавляюще злобная. - Не один лишь человек, а козни бесстыжих колдунов из других городов Хиды.       Мегуми шагнул вперед, умиротворяюще протягивая руки.       -Это неправда.       - Теперь ты начнешь мне лгать, Мегуми? - Сукуна посмотрел на него. - Этот монах был тем, кто отравил тебя, — да или нет?       Сердце поднялось к горлу, на языке появился вкус крови. Мегуми склонил голову. Не было смысла даже пытаться лгать; они оба точно знали ответ.       - Да, — сказал он, — но…       Сукуна уже двигался из святилища мимо Мегуми. Ужасная, пугающая необходимость подтолкнула Мегуми, и со своей его слабеющей энергией он бросился догонять.       - Стой! — воскликнул он, и голос надломился на крике.       И снова Сукуна проигнорировал его. Он был уже на полпути вниз по тропинке. Нетнетнет…       Мегуми все еще был слаб; его нога запнулась в его спешке, и он покатился с первой ступеньки. Мир закружился, когда Мегуми упал, сильно приложившись плечом об угол ступеньки. Дезориентированный, он рухнул на землю.       Мгновение, а затем боль и унижение обрушились на него. Мегуми лежал там, даже не пытаясь пошевелиться, чувствуя себя жалким и усталым, и пытался проглотить слезы усталости. Сукуна оказался рядом с ним через секунду, его гнев на мгновение успокоился. Холодная рябь его обратной проклятой техники прокатилась по Мегуми, когда Сукуна помог ему подняться. Они сидели там, на земле, и смотрели друг на друга.       - Остановись, — повторил Мегуми осипшим голосом. Он так устал. Изнурение иссушило его кости, и сердце тяготело им. - Вся эта ярость. Сукуна, ты не можешь... - вздохнул он. - Это не стоит всех этих разрушений.       - Что не стоит? — возразил Сукуна. - Ты? - Его взгляд смягчился, но тон был решительным, твердо выдержанным. - Помнишь, когда ты впервые пришел в мое святилище? Ты сказал, что твою ценность должен определить я сам, и она будет именно такой, как решу я.       Он прикоснулся к щеке Мегуми, поднимая его голову. В нем поднялось отвращение от свирепого выражения, написанного на лице Сукуны. Чувство защищенности утратило свое успокаивающее тепло; все, что мог чувствовать Мегуми, — это палящий воздух пылающего города. Мегуми отвернулся.       - Сукуна...       Но Сукуна продолжил:       - Ты стоишь тысячи этих деревень для меня, Мегуми. Миллион их жизней за твою.       Его тошнило.       -Ты больше не спасешь мою жизнь, — сказал Мегуми, преодолевая кислое чувство вины в горле. - Я жив, Сукуна, — благодаря тебе. Дело теперь не во мне. Речь идет о тебе и... и мести.       -Месть? - Сукуна усмехнулся. - Я прежде всего возвращаю себе силу, которую никогда не должен был терять. Люди осмелели от моего благодушия. Тронуть того, кто принадлежит мне, - эта наглость не останется безнаказанной.       - Они мертвы! - вырвался из него крик. Слезы разочарования обожгли глаза Мегуми. Он сердито смахнул их, протиснувшись мимо Сукуны, нуждаясь в пространстве. Он отвернулся, с тревогой глядя на тории святилища и путь через них, и болезненно рассмеялся. - Какое еще наказание у тебя осталось? - спросил он. – Их больше нет.       Сукуна тоже поднялся, встав рядом с Мегуми.       - Не всех из них. Как минимум колдун, принесший эти фрукты, который напрямую повинен в том, что чуть не убил тебя.       Сердце Мегуми опускалось все ниже и ниже, пока не застряло в его неподвижных ногах. Неужели он мечтает, чтобы его жизнь разрушилась за один день, вся сразу? Что это еще, как не кошмар?       -Я жив, Сукуна, — взмолился Мегуми, поворачиваясь к нему. - Я здесь, и я в порядке! Я в порядке, но ты как будто не видишь меня... - его голос сорвался, но Мегуми продолжил. - Я не умер. И все, чего я хочу, это чтобы ты остановился, Сукуна...       Мегуми схватил его, когда Сукуна отвернулся, чтобы тот увидел, что с ним все в порядке, или могло бы быть.       - Посмотри на меня!       Сукуна сжал свою руку поверх руки Мегуми, и его хватка не была болезненной, но и нежной она тоже не была. Он отвел руку Мегуми от своего лица, разделяя их.       -Ты просишь от меня невозможного.       - Ты обещал, — надломленно сказал Мегуми. - Ты сказал, что все, что мне нужно сделать, это попросить. Не веди себя так, будто это не в твоей власти. Тебе просто нужно остановиться, Сукуна, и больше никому не причинять вреда.       - И позволить угрозе для тебя жить.       Отчаяние поднималось в Мегуми, пока он не оказался полностью опутан его горькими ветвями. Он закрыл лицо руками, наклонил голову и сделал вдох, затем еще один, стараясь не заплакать. Он не смог. Из пучины горя выплеснулось отчаяние:       -Тогда я уйду.       -Что? — переспросил Сукуна, остолбенев. - Мегуми...       Но эта идея набирала обороты в голове заклинателя.       -Я уйду, — повторил он, встретившись глазами с Сукуной. - Я не могу оставаться здесь, если ты собираешься это сделать. Я найду того колдуна, с которым Урауме заключила договор, и вернусь в будущее. Мне все равно, если придется стать частью какого-то безумного плана. Мне все равно, если мне придется… умереть и превратить себя в проклятие. Но я не могу… Я не стану оставаться здесь с тобой, если ты сделаешь это.       Черты лица Сукуны исказились, злость на Мегуми нарастала.       -Ты все бросишь?       - Какая у меня здесь жизнь? — выплюнул Мегуми, повышая голос. - Ты убил всех, Сукуна! Ты отнял у меня все!       -О, прямо-таки все? — повторил Сукуна с отвращением. - Они почти отняли тебя у меня. Мне вообще нет дела до деревни, подношений или поклонения. Мне бы хватило и тебя, Мегуми, но, очевидно, то же самое нельзя сказать о тебе.       Острое горе разрезало его напополам. Его внутренности буквально сжимались от того, что Сукуна был таким бессердечным не только по отношению к жителям деревни, но и к чувствам Мегуми, которые пульсировали от боли.       - Не тогда, когда ты такой. Не тогда, когда ты уже… — слова дробились на грани отчаяния. - Я твой, но где мой Сукуна? — закричал он. - Мы ведь были счастливы, но теперь ты просто переполнен гневом!       -Ты знаешь, кто я, — сказал Сукуна. - Ты с самого начала знал, кем я окажусь. Моя натура, — как человека и как проклятия — ты никогда не избегал правды о ней. Почему ты начинаешь сейчас?       - Потому что это не вся твоя натура, - Мегуми потянулся к Сукуне, и рука задрожала, когда он погладил его по щеке. - Потому что я и правда знаю тебя. И все не обязательно должно быть так.       Но Сукуна осуждающе покачал головой, оттолкнув ладонь Мегуми.       - Должно, — настаивал он, — чтобы это никогда не повторилось снова. Я не позволю ему остаться в живых после того, как он сделал это с тобой — с нами.       Мегуми тоже ненавидел монаха за то, что он перешел черту, так глупо ранив Мегуми, и за тот мучительный яд. Но еще сильнее был яростный гнев Сукуны, которому заклинатель не мог позволить обрушиться на другой город.       -Если ты сделаешь это, никаких «нас» не будет.       -Послушай себя! — прохрипел Сукуна. - Они отравили тебя, почти убили. Ты бы умер через минуту, и ты так сильно хочешь, чтобы они жили, что готов уйти?       -Не «они», — сказал Мегуми. – Только один колдун, но ты убьешь их всех. Невинных людей. Я не могу жить с еще большими жертвами.       - Откуда тебе знать, что был только он? — возразил Сукуна. - Сначала один, потом другой из другого города, - он широким жестом окинул всю область. – Весь этот регион знает твою репутацию, и есть еще много тех, кто хотел бы причинить тебе вред.       - Это не значит, — огрызнулся Мегуми, — что ты можешь просто всех убить!       - Ты невыносимый колдун! — зарычал Сукуна. Он притянул Мегуми за воротник, тряся его. - Ты хочешь умереть?       Сердце Мегуми учащенно забилось, подстегнутое адреналином и инстинктивным страхом. Сукуна не стал бы, но он все равно отозвался.       -Так ты убьешь меня? — спросил он, едко и кисло усмехнувшись. Рука Сукуны от удивления ослабела, и Мегуми оттолкнул его. Он широко раскинул руки, выставляя себя всего на чертову милость Сукуны. - Хорошо! Тогда убей меня! Потому что я, должно быть, уже мертв, раз просто стою и смотрю, как это происходит.       - Как ты можешь их защищать? — спросил Сукуна, лишь немного смягчившись. - Они причинили тебе боль, не доверяли тебе и замышляли убить тебя, даже когда ты их спас.       - Они были напуганы. Они думали, что защищают свои семьи, свои дома, - Мегуми пришла в голову мысль, и у него не осталось терпения, чтобы подавить ее. - Точно так же, как ты. Прямо сейчас, со мной, с этим — ты делаешь то же самое, что и они.       Голос Сукуны был опасно тихим.       -Потому что я напуган? — повторил он.       Последние отголоски их ссоры полностью утихли в Мегуми. Он прошептал:       -Потому что ты защищаешь меня.       Сукуна замер, его рот дернулся, лишь едва заметная вспышка эмоций отразилась на его лице, прежде чем он резко повернулся и ушел. Его аура горела таким гневом, что он почти походил на рев. Резкий рывок, и чистая проклятая энергия вырвалась из него, врезавшись в одну из секций святилища с громовым грохотом. Часть здания разлетелась на щепки во всех направлениях, и Мегуми вздрогнул.       Он видел, как тяжело дышал Сукуна, разгневанный и раздраженный в урагане своей проклятой энергии, и его собственное дыхание громко звучало в ушах. Уныние обрушилось на грудь Мегуми в последовавшей мучительной тишине.       Сукуна напрягся, его четыре руки сжались. Затем, приняв решение, он повернулся к Мегуми и потребовал:       -Заключи со мной договор.       Мегуми моргнул.       -Что?       -Договор. Ты остаешься здесь...       -Сукуна...       -Ты остаешься здесь, — упрямо повторил Сукуна. Мегуми больше не прерывал. - В этом святилище. Ты остаешься. Не уходи, Мегуми. И я не убью ни одного из тех гребаных людей, которых ты спас.       Мегуми уставился на него, полный глубокого понимания, словно холодная вода залила его уши: вот что значит принадлежать Сукуне. Просьбы Мегуми имели значение только до тех пор, пока они не мешали собственным желаниям Сукуны, а самым большим из них было желание обладать им.       Он ясно помнил причины, по которым Сукуна шел на уступки в течение последнего года — он хотел сохранить эту жизнь с Мегуми нетронутой, непрекращающейся. Все, в чем он уступал Мегуми, было в интересах их времени, которое они проводили вдвоем. И теперь он будет держать Мегуми здесь, в храме, пленником в том смысле, в котором он не был даже в начале. Но теперь в этом едва ли был смысл. Их жизнь уже была разрушена. Что еще оставалось спасать?       Мегуми молчал, чувствуя головокружение. Когда он не ответил, Сукуна фыркнул, с отвращением проходя мимо. Белизна его кимоно, гнев, отражавшийся в его походке, грубость его черт, когда он отвернулся, — образ, запечатлевшийся в Мегуми как выражение сожаления.       В этот момент он был уверен в двух вещах. Во-первых, если Сукуна убьет других людей, Мегуми умрет, сражаясь с ним, и он не хотел, чтобы до этого дошло. Во-вторых, его Сукуна страдает, и от этого сердце Мегуми истекало кровью. Он любил его… он не хотел…       Мегуми схватил его за край рукава. На следующем шаге его хватка потянула Сукуну назад, и он остановился. Остановилось все, даже мир вокруг них.       Сукуна уставился туда, где Мегуми сжимал его кимоно.       -Мегуми? — спросил он с надеждой.       -Хорошо, - он опустил голову, не в силах смотреть ему в лицо, и повторил: - Хорошо, я согласен заключить с тобой договор. Ты не убьешь их, и я… Я останусь.       Постепенно напряжение исчезло из Сукуны. Его проклятая энергия рассеивалась, пока Мегуми не смог дышать легче. Ветер пронесся по территории святилища. Они молчали.       -Я... рад, — наконец сказал Сукуна, переминаясь.       Мегуми отступил от него.       - А я пленник, — устало вздохнул он. Гнева не осталось. Ничего не осталось, кроме смирения.       Он просто хотел спать, проснуться завтра в другой реальности. Но это был не простой кошмар, который легко смыть вместе с остатками сна. Какие бы детские фантазии Мегуми себе ни навыдумывал, все они распались. Он был ужасно бодр.       Сукуна не остановил его, когда он повернул обратно к храму. Свет струился в главную комнату хондэна из зияющих разломов в стене и крыше. На полу лежали сломанные деревянные доски, но Мегуми не обратил на них внимания, нетвердо пробираясь в жилые помещения.       Двери двух спален уставились на Мегуми. Было бы… нелегко, но так привычно войти в ту, которую они делили с Сукуной. Но их размолвка настигла его и здесь. Мысль о том, чтобы спать на этом футоне, растревожила его. У него не было сил быть покорным, даже в отношении этой конкретной мелочи, заключенной внутри перспективы долгой, долгой жизни здесь. Мегуми намеренно повернулся к неиспользуемой комнате и вошел внутрь.       Постельное белье было нетронутым и холодным, когда Мегуми лег, стены были незнакомыми и голыми, полки – пустыми. Но Мегуми натянул одеяло, повернулся на бок, дрожа, и тупо уставился вперед. Он ждал, пока усталость успокоит статичный гул в его голове.       Мегуми не знал, сколько времени прошло, когда он услышал шаги Сукуны снаружи комнаты. Дверь скользнула в сторону. Мегуми лежал спиной к ней и даже не пытался притвориться спящим, но Сукуна так и не вошел. Он только тихо произнес: «Откройся», и в очаге рядом с Мегуми загорелся небольшой теплый огонь.       Спустя мгновение дверь снова закрылась, и шаги Сукуны затихли в главном зале.       Мегуми наблюдал за пламенем, чувствуя, как оно лижет внутреннюю часть его грудной клетки, где его сердце болезненно сжималось из-за Сукуны, из-за того, что между ними было прежде, и наконец поддался сну.       ***       Новый распорядок дня не давался легко. Каждый день был полон своим беспокойством, еще одним мучительным кирпичом в стене между ними. Они не разговаривали. Мегуми едва мог смотреть на него, не видя призрака жестокой ярости.       Между жизнью, какой она была когда-то, и тем, чем Мегуми жил сейчас, был целый пласт, похожий на слой пыли или золы. Как это могли быть те же полы, те же стены, тот же стол, еда и очаг? То же небо снаружи, с каждым днем ​​все более синее?       То, каким чужим казался храм Минаси, отличалось от того времени, когда Мегуми впервые пришел сюда, когда... Сато привел его сюда, предлагая храм в качестве убежища. Тот неиспользовавшийся зал с дровами в очаге казался более живым, чем эта потрескавшаяся оболочка, населенная призраками жителей деревни, которые больше не носили подношений.       Жители соседних городов тоже не появлялись в последующие дни. Мегуми задавался вопросом, знали ли они, что это Сукуна стоит за резней. Возможно, монах Кокубун-дзи проповедовал так, рассказывая новую историю о деяниях Сукуны, но на этот раз правдивую.       Отсутствие благовоний по утрам душило. Мегуми терзала невозможность пойти посмотреть на город, людей и пепел того, что осталось. Он не мог убедиться, что их тела не были разорваны проклятиями или червями. У Мегуми не было ничего, чтобы увековечить память о их, никаких фотографий или памятных знаков.       Но проявление почтения стало единственным, что заставило Мегуми встать с постели в ту первую неделю после случившегося. Он нашел благовония на пустой подставке для подношений и на толстом свитке чернилами и кистью старательно написал все имена, которые знал. Получилось так мало и жалко; он мог только приблизительно представить, как писались их имена, и не знал многих женщин и детей.       Мегуми соорудил небольшой алтарь внутри самого хондэна. Он поместил в него свиток и каждое утро зажигал благовония, в каком-то смысле помазывая это святилище не для Сукуны, а для людей, которых он убил. Это едва ли помогало. Воздух все еще казался каким-то пустым и душным, а Мегуми – одновременно побежденным и тревожным. Он скучал не только по людям, но и по деревне, и по самому путешествию – по простой радости от прогулки по лесам Кураямы, теперь для него недоступным, и возвращения к Сукуне, который часто ожидал его.       Мегуми крутился между своей комнатой, главным залом и территорией святилища, и Сукуна давал ему пространство, что было небольшим облегчением. Мегуми тоже скучал по нему, потом чувствовал себя виноватым из-за этого, но никакой мост не мог свести их вместе, и он даже едва ли захотел пересечь таковой. Единственное лицо, которое видел Мегуми, было лицо Урауме, которая стала чаще приносить еду в святилище. Мегуми разговаривал с ней не то чтобы много; в основном он проводил время в своей спальне, а внимание Урауме обычно было занято Сукуной.       Однако через несколько дней после полнолуния Урауме пришла, когда Мегуми лежал в главной комнате, страдая от бессмысленности и меланхолии. Укладывая еду в коробку со льдом, Урауме искоса взглянула на Мегуми, испытываяс почти неловкость, и тихо спросила:       -Как ты?       Мегуми вздохнул. Он отвернулся, глядя через открытую дверь на территорию святилища, где находился Сукуна.       -Ты действительно спрашиваешь меня об этом?       -Господин Сукуна был со мной, когда услышал вой твоего сикигами, — сказала Урауме, возможно, стараясь помочь. - Он был... обеспокоен.       - Отлично, — сухо ответил Мегуми. - Посмотри, что его беспокойство принесло мне.       -Ты жив, — напомнила Урауме, как будто Мегуми не очень хорошо это осознавал.       Он покачал головой.       - Но какой ценой? — спросил он, затем сам себе ответил: - Неосмотрительно высокой. Он мог бы спасти меня, не убивая их, или остановиться только на виновнике. Не нужно было умирать им всем.       - Так пожелал господин Сукуна, — сказала Урауме, и это было даже хуже, чем желание Сукуны защитить его от неизвестных, сохраняющихся угроз.       Плечи Мегуми поникли. Он никогда не чувствовал себя таким одиноким; они никогда не поймут друг друга даже в том, что касается Сукуны. Он не ответил, и Урауме тоже прекратила разговор.       Но у входа в святилище, прежде чем уйти, она обернулась и напомнила Мегуми:       -Если у тебя есть какие-либо просьбы касательно еды...       Сердце Мегуми подскочило к горлу. Всего несколько недель назад Сукуна готовил мисо, узнав об этом желании Мегуми из случайного замечания.       -Нет, — поспешно ответил он. - Никаких просьб. Ничего… ничего особенного. Я не хочу ничего такого.       На следующий вечер отказ вышел ему боком. Приготовленная Урауме еда, черт бы побрал ее вмешательство, была общей, а это означало, что Мегуми не мог взять свою порцию и спрятаться в комнате.       Он тихо сидел за столом, пытаясь притвориться, что он один, и тщательно следил за тем, чтобы не тянуться за едой одновременно с Сукуной. Но тишина все равно была нарушена.       -Почему ты настаиваешь на том, чтобы наказывать себя, лишая себя того, что тебе нравится? - Сукуна вздохнул. Очевидно, он слышал, как Мегуми отклонил предложение Урауме… конечно, слышал. - Мегуми, твоя вина не к месту.       Мегуми поднял глаза, едва найдя в себе силы на свирепый взгляд. Он просто хотел есть, а затем спать и не позволять медленному кипению горя переполнить его в промежутках.       - А у тебя ее вообще нет. Один из нас должен чувствовать что-то из-за того, что произошло — что ты сделал для меня. Почему бы мне не чувствовать себя виноватым?       - Ты действительно винишь себя за это?       С косым взглядом и смутным, тонущим чувством разочарования Мегуми тихо спросил:       - Ты думал, я не буду?       Сукуна отодвинул рис, беря длинную паузу на размышление.       -Не напрямую. Обычно ты не винишь себя за то, что находится вне твоего контроля.       - Что ж, тебя я виню больше, — вздохнул Мегуми.       Нахмурившись, Сукуна ответил:       -Тебе следует винить людей за то, что они сделали.       - Не начинай, — отрезал Мегуми. - Кого мне винить? Сато, который удержал человека, пытавшегося убить меня? Того, кто помог мне добраться до святилища Минаси, когда твой огонь погас? – выражение лица Сукуны исказилось, он был задет; Мегуми было все равно. - Тебе следовало поблагодарить его за то, что я вообще был жив, когда ты нашел меня. Но вместо этого ты убил его, его и его жену.       Мегуми оттолкнулся от стола и ушел обратно в свою одинокую спальню. Быть может, однажды, он обвинил бы Киду и монаха, согласившись, что они, по крайней мере, заслужили это. Он бы посчитал их глупцами за то, что у них возникла сама мысль идти против Сукуны. Но Кида зашел так далеко только потому, что Сукуна убил его внука, и поклоняться ему было уже перебор. Мегуми понял это. Он подумал о заклинателе, встреченном в прошлом, Минамото, который искал мести за смерть своей сестры вместе с заклинателями школ.       Неужели они действительно так неправы? Можно ли их винить за нападение, когда Сукуна первым отнял у них жизни и их близких? Они заплатили за это наивысшую цену, и теперь Сукуна стоял в озере крови хороших людей. Все это время Мегуми был так слеп.       Он старался не закрывать глаза на истинную природу Сукуны, но по мере того, как они сближались, его душа кричала, требуя, что жестокость не может быть всем Сукуной, когда он с такой добротой и внимательностью заботился о Мегуми и немного иначе об Урауме. Он думал про себя: это не проклятие; он не проклятие, или, по крайней мере, он не такое проклятие, как мы о нем думали.       Но Сукуна был именно таким. Он всегда им был. Может быть, Сукуна не был исключительно оружием для резни, но эта склонность была его врожденной частью. Меч в ножнах все такой же острый. Месяцами Мегуми игнорировал остроту его лезвия, говоря себе, что Сукуна изменился только потому, что он больше не возвращался в святилище окровавленным, потому что он больше не ел людей, потому что он пошел на компромисс.       Но сколько людей убил Сукуна во время своих приготовлений в декабре? Мегуми даже не подумал спросить, а теперь не хотел. Смог бы Сукуна вообще вспомнить? Люди не представляли для него отдельных личностей. В его сознании не было ни Киды, ни Сато, ни Накады, только масса людей из деревни. Он не делал различия между Кидой, пытавшегося убить Мегуми, и Сато, спасшим его. За дерзновение одного человека, за угрозу, исходившую от него, отвечала вся деревня. И поэтому причастность монаха Хида Кокубун-дзи приговорило к смерти не только соседнюю деревню, но и весь регион. Только договор удерживал Сукуну. Но Мегуми увядал от перспективы пребывания на этом бесконечном пути насилия, вины и горя.       Через час или два, когда солнце село, Сукуна пришел к комнате Мегуми и отодвинул дверь. Он сел прямо за порогом в коридоре.       Мегуми сидел, прислонившись к дальней стене и поджав ноги. На этот раз первым обрел голос. Ему на самом деле не хотелось разговаривать с Сукуной, но он не знал, как этого избежать. Сукуна читал его как книгу, и его воля уже треснула. Это стало уже привычкой – открывать ему свое сердце, свои чувства вместе с тайнами и историями, которые Мегуми доверял ему раньше.       Он провел рукой по лицу, по волосам и откинул голову назад к стене. В его голове было так много мыслей, и все же…       — Я так зол на тебя, — сказал он, едва скользнув по поверхности того, что чувствовал.       - Я знаю, — мягко ответил Сукуна.       - Ты не жалеешь об этом, а даже если бы и жалел… Если бы жалел, это не вернуло бы их.       Мегуми подтянул колени ближе к груди.       - Я не знаю, как я должен поступить, — признался он.       Сукуна выглядел неуверенным, но он ответил:       -Тебе не нужно ничего делать, кроме как оставаться здесь.       Итак, Мегуми сдался той ночью. Он не возразил, когда Сукуна развернулся, собираясь войти к нему в комнату. Он не ушел, когда Сукуна сел рядом с ним, но и не прислонился к нему. Чувство вины грызло Мегуми, но было так легко позволить Сукуне обнять его и иметь кого-то.       Оставаться пассивным было… просто. Верность своему гневу так бесконечно его выматывала. Сопротивление и борьба только истощили Мегуми; ни он, ни Сукуна не уступали. Потому, пока февраль доживал свои последние деньки, а погода понемногу становилась теплее, Мегуми день за днем оставался в святилище ​​и вообще ничего не делал.       Солнце не касалось его кожи; дождь не ощущался мокрым. Ветер проносился по планете мимо него, и в то время как деревья вновь обретали цвет, а трава пробивалась сквозь последние морозы зимы, Мегуми по-прежнему увядал как человек, сделанный из тлена, застрявший в гнилой почве. Они заключили договор, чтобы сохранить свою жизнь, но это едва ли тянуло на существование.       Разрыв между Мегуми и Сукуной увеличивался с каждым днем, хотя это происходило не из-за отсутствия цепкого, тошнотворного отчаяния. Одиночество проникало в Мегуми через его пустые руки, скорлупку тела, и оно приглушило чувство вины настолько, что он уже не мог держаться.       Он засыпал один в своей комнате, пока не просыпался, покрытый тонким слоем липкого пота, и не прокрадывался к Сукуне, чтобы свернуться у него под боком с сердцем, стучащим в горле. По утрам Мегуми вспоминал, кто был причиной кошмаров, которые его мучили, и он вырывал себя обратно. Но Сукуна вскоре приходил к нему, прося: «Мне приснилось, что ты...» и крепко прижимал к себе Мегуми.       Они по очереди искали друг друга по ночам, чтобы заполнить пропасть чем-то, чем угодно, из того, что было. Оно было шатким – равновесие, которое они установили. Сукуна давал все, о чем просил Мегуми, но тот не хотел просить, даже в те моменты, когда ему ничего больше не оставалось. Их взаимодействие было окрашено горем со стороны Мегуми и раскаянием Сукуны. Но Мегуми знал, что Сукуна сделает это снова, если придется, и именно поэтому было так больно от их безутешных метаний туда-сюда.       Его грудная клетка была раскурочена, и, как ухмыляющийся рот Сукуны, она сочилась кровью, сочилась тоской и агонией, и постыдной зависимостью, которая заставляла Мегуми раскрывать свои объятия для Сукуны, раздвигать свои ноги. Он ощущал себя опозоренным, чувствовал себя преданным самим собой. Но он был таким одиноким и унылым, и его сердце жаждало утешения в прикосновениях Сукуны, и его тело знало только, как поддаться этому зову.       Они лежали в главном зале святилища. День ярко заливал как двор, так и покои, пробиваясь сквозь не отремонтированную дыру. Медленно и пылко Сукуна двигался внутри Мегуми. Воздух ныл в его легких.       Эта нежность была частью прошлого, но это была бледная тень, спектакль, порожденный их тоской. Ей нельзя было обмануться, больше нет. Мегуми не хотел, чтобы Сукуна был нежным. Ему было нужно, чтобы он был неистовым, неукротимым, чтобы ранил его и Мегуми мог увидеть раны своей души на теле, физическое доказательство своей боли. Он надеялся, что Сукуна разорвет его и покажет жеоду, которой он стал, застывшую и застрявшую в этом месте с горем и печалью, кристаллизованными в груди.       - Останься со мной, — умолял Сукуна в шею Мегуми. Он провел носом по его челюсти, и рука сжалась на его бедре. Ноги Мегуми обвились вокруг тела Сукуны с низким, болезненным звуком.       Их тела были чем-то второстепенным. Дело было в их тянущихся друг к другу сердцах. Они вместе назвали каждую звезду на небе и пересчитали каждую травинку. Они делили одну жизнь в этом кармане времени. Но они никогда больше не соединятся вновь, как прежде; их края стали неровными, несовпадающими, перекошенными разломом.       Сукуна поцеловал ключицу Мегуми мучительно нежно. Мегуми смотрел на голубое-голубое небо над ними сквозь поломанные стены храма. Он знал, что все кончено.       ***       Суета снаружи нарушила тишину дня. Мегуми подошел к дверному проему, накрытому тенью навеса хайдэна, и нашел Сукуну в дальнем конце территории святилища, с презрением смотрящего на незваных гостей.       Три колдуна со вспыхнувшей проклятой энергией стояли там же с оружием наготове. Во главе группы был молодой заклинатель, Минамото, с кем они встретились несколько месяцев назад и которого Мегуми выгнал из деревни. Мегуми услышал, как он объявил, что все трое происходят из одной семьи – из богатого и могущественного ответвления императорской династии.       -Мы положим конец твоему правлению террора! — прорычал главный Минамото. Он был все также полон злости, как и в тот день, когда они встретились.       Он размахивал несколькими бумажными талисманами в руке, и даже отсюда Мегуми мог видеть силу, которую они источали. Это были совсем не те потрепанные самодельные печати, которые Мегуми ожидал бы увидеть у колдуна любительского уровня Минамото. Страх или какая-то нервная эмоция, вроде предчувствия, застряли в горле Мегуми.       Его ноги задвигались. Когда Мегуми вышел на яркий дневной свет, взгляд Минамото поймал его, оторвавшись от Сукуны. Шок исказил его черты.       -Ты!       Он сделал шаг назад, его уверенность пошатнулась.       - Ты должен был умереть! Монах сказал, что яд... — он оборвал себя, но было уже поздно.       Словно издалека, Мегуми почувствовал, как в нём вспыхнуло удивление. Ну конечно! Виновниками были не только нервный монах и Кида, старый фермер с обидой. Это было спланировано: яд из лечебных препаратов Хида Кокубун-дзи, чтобы устранить Мегуми, и печати Минамото, который искал ослабленного, лишенного поддержки Сукуну.       - А, — протянул Сукуна, его голос был отточенным лезвием клинка. - Так отравление было твоим планом?       Он согнул руку, ногти стали острыми и блестящими.       Страх заполнил вены Мегуми. Смерть неминуемой тенью замаячила в воздухе. Он ринулся вниз по лестнице, крича:       - Подожди!       Но территория святилища была слишком длинной, а Сукуна – слишком разгневанным. Он щелкнул пальцами, и двое колдунов, пришедших с Минамото, рухнули, их головы были ополовинены. Их тела содрогнулись в последнем вздохе. Смерть настигла их быстрее, чем на землю пролилась кровь.       Мегуми замер, ужас закрутился в его легких. Только Минамото остался живым, забрызганный плотью своих братьев. Он тоже застыл, его глаза были широко раскрыты, в них отражался испуг. И Мегуми хорошо знал эту сцену — он некогда был ее частью: Сукуна играл со своей жертвой, вытягивал страх, пока его вкус ему не приедался. Минамото отшатнулся, споткнувшись о ногу своего товарища.       -Показать тебе, что случается с людьми, которые мне не нравятся? - Сукуна широко и чудовищно ухмыльнулся.       Мегуми не мог на это смотреть. Им двигали не паника, беспокойство или усталость; внутри него скрежетала горькая ярость, и он помчался по территории святилища, крича:       - Стой, Сукуна!       Возможно, из-за вспышки его проклятой энергии или гнева в голосе, но на этот раз Сукуна услышал его крик. Он отвернулся от Минамото, резко вскинувшись:       -Зачем?       Мегуми врезался в Сукуну, хватая его за руку обеими руками, и посмотрел на него, умоляя:       -Не надо.       -Отпусти меня, — сказал Сукуна с явным нежеланием просто вырваться из хватки.       -Оставь, Сукуна, — попросил Мегуми. - Я устал умолять, устал от того, что ты меня игнорируешь. И я так устал, — его голос дрогнул, — от смерти и убийств. Мы заключили договор, так что мы могли бы оставить все, как есть, а ты уже...       Он оглянулся на вход в святилище, где лежали два мертвых тела, с отчаянием, густеющим в легких.       Казалось, что Минамото удалось сбежать, скрывшись в лесу с помощью своей скоростной техники. Сукуна проследил за взглядом Мегуми и тоже это заметил, уставившись на потерю третьего тела, которое он хотел искромсать.       - Он не один из твоих драгоценных жителей, — сказал Сукуна. – Он чужак, не из этого региона и не из тех, о ком ты заботился. Он спланировал отравление, Мегуми. Я этого так не оставлю. Ты не заключил договора с тем, чтобы сохранить ему жизнь.       Но это не было правдой, понял Мегуми с потрясением. Он спас и Минамото тоже, выгнав его из деревни и дав избежать ранней, бесплодной смерти от рук Сукуны. Это нарушит договор, если Сукуна убьет его… если Мегуми отпустит Сукуну.       Осознание встало поперек горла вместе с ужасной болью от того, что Сукуна без проблем нарушил сущность их договора. Он знал, что Сукуне было ясно намерение Мегуми, и все же он исказил смысл в соответствии со своими целями, что позволило ему убить двух заклинателей из Минамото без последствий и преследовать другого.       Это никогда не прекратится, понял Мегуми. Такой и будет она, его жизнь. В следующий раз, когда школа заклинателей нападет, Сукуна будет отрывать плоть от костей, вырывать позвоночники из спин. И Мегуми придется остаться, потому что он поклялся.       Это был даже не гнев, этот едкий привкус в его сердце. Скорбь, презрение, долг — они соединились в Мегуми и затвердели там, застыв от холода. Огни погасли, и все, что осталось, — это темнота в пещере. Сукуна оставался внутри, но это был его призрак.       Мегуми чувствовал себя пустым, таким пустым, когда он поднял взгляд на Сукуну и увидел его как будто сквозь толщу воды.       - Да, ты прав, — солгал Мегуми. И он отпустил Сукуну.       Соблазн отомстить был слишком силен. На мгновение воцарилась тишина, но выражение лица Мегуми осталось ровным; в нем не было страха, что Сукуна разгадает его блеф; ​​в нем вообще ничего не было. И поэтому, в последний раз сжав руку Мегуми, Сукуна отправился охотиться на Минамото в лесу.       Мегуми оставили там, у внезапно затихшего святилища. Он пустым взглядом смотрел на тела колдунов, их кровь, густую лужу под тории и на лес за ними. Жизнь только-только заново нарождалась в мире. Приближалась весна. Но Мегуми окружала только смерть.       Он знал, что в конечном счете это была вина Сукуны, убившего сестру Минамото и сотворившего столько низостей, что школа заклинателей прежде всего попыталась вмешаться. Но в этот момент внутри Мегуми переполнился ненавистью к Минамото. Он спас его, а Минамото упустил его, этот шанс на жизнь за пределом цикла возмездия. А теперь он разрушил жизнь Мегуми, принеся ту же смерть и месть к его порогу.       Сукуна… умрет? Мегуми стало тошно от одной мысли об этом. Убьет ли его договор?       Мегуми принял решение, дав Сукуне понять, что действие договора не распространяется на Минамото. Прошла уже минута, а Мегуми так ничего не сделал и не сказал, чтобы позвать Сукуну обратно. Но мог ли он действительно позволить Сукуне просто… умереть или столкнуться с последствиями, которые на него навлечет договор?       Страх охватил Мегуми. Образ Сукуны, страдающего в одиночестве в лесу, был… ужасным, пугающим, особенно на фоне этих небольших осколков воспоминаний о его ранимости: неявные, довольные улыбки Сукуны, его умоляющий голос: «Останься», честное признание Урауме и Мегуми, что он будет скучать по ним, — по их дружбе — когда его запечатают.       Мегуми знал, что Сукуну нужно остановить, что он должен заплатить за резню в деревне. Он знал. Но он не хотел, чтобы он умер. Эта уверенность наполняла Мегуми из самой глубины его души, чего-то основообразующего, вроде своего имени, чувства самого себя, теней, запечатанных на внутренней стороне его кожи.       Гул его сердца, любовь, которую он питал к Сукуне, — все это побуждало Мегуми пойти, сделать что-то, что угодно, лишь бы быть там и взять на себя ответственность. Ему нужно было покинуть святилище, чтобы последовать за Сукуной, и это нарушило бы его часть договора. Но Мегуми был лишь мешком костей и сердечной боли. Беспрекословная вера в судьбу воцарилась в нем. В этот момент как его могло волновать то, что договор забрал бы и его?       Мегуми призвал Кона. Его сикигами посмотрел на него, готовый подчиниться, и он приказал:       - Отведи меня к Сукуне.       Кон двинулся еще до того, как он успел закончить. Это было проявление его души. Мегуми последовал за ним. Он перешагнул через мертвые тела у входа в святилище и не взглянул под ноги, устремившись вперед, когда переступил порог.       Неизвестная сила не наказала его тут же за это второе предательство. Мегуми тяжело сглотнул, дрожа от тревоги, и двинулся дальше. Либо часть договора Сукуны к этому моменту уже была нарушена, либо для Мегуми последствия возникнут позже. Но в любом случае ему нужно было торопиться.       Он побежал за Коном по горной тропе. Вскоре они отклонились от маршрута, который вел вниз к руинам деревни. Вместо этого Кон повел Мегуми к соседнему городу, тому, где был Кокубун-дзи. Этот путь… Он был тем же самым, по которому они шли в декабре, чтобы посмотреть на листья. Тогда Сукуна нес Мегуми на плечах, позволяя ему коснуться ветвей.       Кон вел их все дальше и дальше, а Мегуми бежал, пока его легкие не начали гореть. Он не знал, на что надеялся: остановить Сукуну, спасти или просто увидеть его. Но ему нужно было...       Там, вдалеке, фигура Сукуны тяжело прислонилась к дереву. А на земле лежал Минамото, или, скорее, его тело, изрезанное на куски. Сукуна был...       Мегуми смотрел с растущим ужасом, все медленнее подходя к нему. Кровь текла из брюшного рта, пропитывая кимоно, и руки Сукуны впились в ствол дерева, удерживая тело в вертикальном положении. Его глаза были закрыты, но звук шагов Мегуми заставил их открыться.       На мгновение время застыло, повиснув в воздухе, словно они снова встретились в первый раз.       А затем Сукуна с трудом оторвался от дерева и прорычал:       - Мегуми.       Его нога зацепилась за корень, и он пошатнулся, едва не упав.       - Сукуна! — крикнул Мегуми, инстинктивно рванувшись вперед и застыв, как был, с руками, протянутыми к нему.       -Ты знал, — обвинил Сукуна, его проклятая энергия вскипела.       Пот выступил на лбу Мегуми, и сердце дрогнуло от страха. Даже когда Мегуми убил дракона и раскрыл свой план Сукуне, тот не смотрел на него с такой яростью. Это был... это был тот же безумный гнев, каким сверкали его глаза в день, когда Сукуна впервые обрел тело.       - Ты здесь, — выплюнул Сукуна, грудь вздымалась не от затрудненного дыхания, но от ярости, — потому что ты знал, что я нарушил свою часть договора, убив его. Ты знал это, верно, Мегуми? Что он был одним из тех, кого ты спас.       - Сукуна... — начал Мегуми, но слова не давались ему. Он не мог отвлечься от состояния Сукуны, от боли, которую он испытывал. Его разум оказался обездвижен.       - Ты позволил мне пойти за ним, и ты ждал достаточно долго, чтобы я убил его, не так ли? Так, чтобы этот договор — ха! — мог ослабить меня. Ты хотел сам прикончить меня? – Сукуна содрогнулся от спазма, затем широко и смертоносно ухмыльнулся без всякого веселья. – Или просто смотреть, как я умираю, Мегуми?       Мегуми тупо покачал головой. Каждое обвинение, каждая дрожь, сам вид его рвали из груди сердце Мегуми.       -Я не хотел... — попытался было он, но не смог заставить себя ни снова солгать, ни сказать правду.       - Ты или дурак, или стараешься прикинуться дураком, — усмехнулся Сукуна, — если действительно думаешь, что я поверю, что ты этого не хотел.       Страх Мегуми поглотил растущий гнев. Проклятая энергия Сукуны все еще била по нему, но она была рваной, изношенной и знакомой Мегуми.       - А может, это ты дурак! — воскликнул он. — Раз ты вообще не понимаешь, почему это произошло! Это ты вырезал деревню, предложил договор и нарушил его!       - Чтобы защитить тебя, — сказал Сукуна. - Но ты... солгал мне!       - Ты поставил мою безопасность выше меня, моей воли! Ты знал, что я просто хочу… мира. Что в какой-то момент он у меня был. С тобой. Но тогда… Ты был не вправе решать убить всех ради меня.       - Избавь меня от философствований! Я был в своем праве поступить так, как я поступил. И ты был в своем, сделав то, что ты сделал. Ну как, тебе доставляет удовольствие, что твои решения привели к этому — исполнению твоего первоначального плана с драконом? Ты сделал меня богом, уменьшил мою силу, Мегуми, а теперь ты убил меня.       Мегуми моргнул, пытаясь сдержать жгучие слезы на глазах.       - Все, чего я хотел, - Сукуна оборвал себя, отворачиваясь от этого отравляющего, тяжелого взгляда. - Теперь это едва ли имеет значение.       Его глаза нашли разбросанные куски тела Минамото, его голову, лежавшую лицом вниз в грязи. Это сделал Сукуна, даже зная о желаниях Мегуми. Минамото был молод, вспомнил юноша. Мегуми презирал его тогда, но теперь он чувствовал только глубокий укол сострадания.       Рука Минамото лежала отрубленная. Его ладонь все еще сжимала печати, бежевые ленты с надписями. Вздрогнув, Мегуми узнал их: нет, вовсе они не самодельные, а, возможно, созданные его кланом, одни из самых могущественных талисманов, которые он видел, и... Это были те же печати, что оборачивали пальцы Сукуны в будущем.       Зрение Мегуми, казалось, сузилось до этих печатей. Его разум замер, зацепившись за них. Был ли это...       Сукуна закашлялся и пошатнулся, привлекая внимание Мегуми обратно. Кровь каплями стекала по его подбородку. Колени впечатались в землю, но он удержался на двух руках, затем издал сухой лающий смех, сердитый и презрительный. Он потешался над собой.       - Проглотил язык? — усмехнулся Сукуна, когда Мегуми не двинулся, застыв на месте. Одна из его свободных рук безуспешно вытерла рот от крови. – У тебя всегда есть столько всего рассказать, сказочник. Так скажи мне: чем закончится эта история? Моя душа распадается на части, пока ты смотришь, победитель?       Мегуми не мог собрать воедино ни одной здравой мысли. Он дрожал, как сухой лист на ветру, чувствуя себя слабым и маленьким. Потому что теперь он понял. Осознание встало на место, связав талисманы и Сукуну. Договор расколол его душу.       - Тебя запечатают, — сказал Мегуми, почти не помня себя. Сказал то же самое, что он когда-то сказал Сукуне на этой самой дороге.       Сукуна усмехнулся.       - Когда? После того, как я уже умру? Слишком поздно для...       Он замер, и его широко раскрытые глаза нашли Мегуми. Какое бы выражение он ни увидел на его лице, оно вызвало лишь горький смешок.       - Конечно, — прошептал Сукуна, опустив голову. - Конечно, это ты.       Кровь Сукуны брызнула на землю. Мегуми не мог заставить себя пошевелиться, возвышаясь над ним, и чувствовал, будто наблюдает за ними обоими издалека. Между ним и Сукуной была бездонная пропасть.       - Я убью тебя за это, — сказал Сукуна, его голос был тихим и напряженным, но яростным. – Буду отрывать от тебя кусок за куском, пока не останется даже тела. Думаешь, я просто позволю тебе...       Одна из свободных рук Сукуны дернулась, и инстинкты Мегуми взяли верх. Деревья позади него оглушительно треснули, встретившись с режущим ударом, но Мегуми увернулся. Он перекатился в сторону, вскочил на ноги и оказался за спиной.       С колотящимся сердцем Мегуми открыл тени под Сукуной. Он обхватил руками его шею со спины и через бесплотную землю переместил его тело так, чтобы оно лежало на спине. Сукуна боролся, скрежеща зубами, но не мог дотянуться до Мегуми. Линия из четырех деревьев упала, рассеченная по диагонали движением пальца.       Тени, подчиняясь одной стратегии, всплывали в виде маленьких карманов, захватывая тело Сукуны, предплечья и кончики пальцев так, чтобы он оказался прижат и подавлен. Его истощенная проклятая энергия тщетно искала Мегуми.       Мегуми не думал — не мог. Он знал, что должен сделать, кем он был на самом деле, но не мог примириться с тем, что это был он. Мегуми был тенью себя в тот момент, а Сукуна — проклятием.       Он вытянул печати из сжатой руки Минамото. Их было больше двадцати. И затем из теневой пустоты Мегуми возник меч. Рукоять ощущалась чужой, как будто ладонь, ее сжимавшая, не была его. Он отрешенно смотрел на Сукуну, и его глаза не видели.       Мегуми опустился на колени, сжимая меч, и поднес его к руке Сукуны. Его глаза нашли цель – основание пальца Сукуны, где он соприкасался с ладонью. Он дрожал; и оружие дрожало в его руке, колеблясь. Этот меч… Он вдруг вспомнил, как Сукуна подарил его Мегуми, помогая в тренировках. Воспоминание, окрашенное нежной поддержкой. И лицо Сукуны, столь дорогое ему, теперь было ранено болью и предательством. Что… что он делает?       Мегуми резко пришел в себя. Реальность разбила оградившую его разум стену, и он словно вынырнул из реки. Звуки перестали быть приглушенными. Лес, окружавший их, сохранял тишину, но дыхание Мегуми было громким даже для его собственных ушей. Сукуна влажно закашлялся.       Меч выпал из его вялых пальцев, и Мегуми склонился над Сукуной.       - О боже! — воскликнул Мегуми, хватаясь за него. Его душа взывала к Сукуне, но было слишком поздно, это было…       — Сукуна, мне так жаль.       Горе из Мегуми лилось через край. Его рука нашла щеку Сукуны, но тот с рычанием дернулся в сторону.       - Ищешь утешения в моем теле после того, как сломал его? — выплюнул он. Сукуна дернулся в своих путах. - Ты гребаный ублюдок! Не оскорбляй меня!       Мегуми отстранился, выпрямляясь. Его плечи были тяжелы от скорби.       - Это спасет тебя, — сказал он. Жалкое утешение. – Так ты не умрешь.       Сукуна рассмеялся насмешливым тоном, который Мегуми никогда раньше от него не слышал.       - Уж лучше бы умер, — сказал он, затем замолчал с болезненным стоном.       Обездвиженный, страдающий от боли, Сукуна мог лишь следить за Мегуми и сердито огрызаться. Это было чудовищно… Желчь горела в горле Мегуми, а его желудок тошнотворно сжимался. Но в конце концов, вопрос не стоял в том, сможет ли Мегуми это сделать или нет. Он должен был это сделать.       Мегуми снова схватил меч – тот, что дал ему Сукуна, более сильный и отточенный, чем любой другой из тех, что принадлежали ему, и одним сильным, резким движением опустил его.       Пауза, и Мегуми отдернул меч. Палец Сукуны остался лежать там, отрезанный от руки. Он потянулся и поднял его, отдалив палец от тела. Из-за дрожи в руках Мегуми потребовалось три попытки, чтобы начать запечатывание правильно. В итоге медленно, неуверенно, но палец оказался скован печатью, полностью покрыт, и первый из двадцати был готов.       Затем снова — и снова — и снова Мегуми проделывал то же самое с другим пальцем, с еще одним. Даже его дрожащая хватка легко оставляла порезы, и это было худшей частью; меч плавно скользил, разрезая плоть Сукуны, ослабленную за месяцы поклонения. Это было неправильно, как будто Мегуми должен бы был с замаха рубить их, но вместо этого пальцы отделялись, и проклятая кровь проливалась на лесную подстилку. Мегуми перешел ко второй руке.       Горячие слезы щипали его глаза, но Мегуми сморгнул их, не дав Сукуне увидеть. Он сосредоточился на том, чтобы обмотать мизинец этой руки. Теперь уже его собственные пальцы были скользкими от крови.       - Я должен был убить тебя, когда ты был для меня всего лишь шлюхой, — прошипел Сукуна, разъяренный. Его лицо наполовину потеряло цвет. Мегуми старался не смотреть на него, не реагировать, но дрожь выдала его, и Сукуна рассмеялся жестоко и хрипло.       У Мегуми не мог остановить оскорбления Сукуны, его угрозы. Каждая вгрызалась в него: что Сукуна убьет его, когда воплотится, что он сломает ему ребра, что он оторвет руки Мегуми и исцелит его, и сделает все по новой.       Он мог только продолжать. Было слишком поздно предпринять что-то еще. Кровь Сукуны впиталась в его кожу, окрасив ее в алый цвет. Она жгла кости Мегуми. Один за другим он отрезал пальцы Сукуны по линиям у основания ладони, а затем обернул их талисманами.       Эти печати будут держаться, - не вечно, как знал Мегуми, - но тысячу лет, до его воплощения в современном Токио. А пока что они будут сдерживать Сукуну, позволяя ему пребывать во сне...       Но кого обманывал Мегуми, говоря себе, что это милосердный способ, чтобы остановить буйство Сукуны и не дать ему умереть? Он не делал Сукуне никаких одолжений. Сукуна застрянет в теле Итадори, будет подавлен и до смерти зол из-за этого. Это было предательство. Они оба это понимали. И случилось оно тогда, в святилище, когда Мегуми солгал. Всего несколько недель назад Сукуна был покрыт кровью Мегуми, пытаясь спасти его, а теперь Мегуми резал его, заставляя истекать кровью.       С третьей рукой было то же самое, разве что лезвие начало терять остроту, медленно стираясь об ослабленную плотью Сукуны. Тупой металл застревал в некоторых порезах, и от этого тошнило, потому что Мегуми приходилось пилить сухожилия, чтобы отделить пальцы. Раны получались рваные и грязные.       Сукуна, казалось, не замечал разницы. Он затих, и когда Мегуми взглянул на него, он выглядел отрешенным. Его глаза были открыты, но не видели, тело лежало безвольно, настолько лишенное обычного присутствия Сукуны, что он был уже почти трупом.       По мере того, как каждый фрагмент его души оказывался запечатан, он все больше терял себя. Мегуми не мог думать об этом. Если бы он начал, то не смог бы… закончить, и единственное показалось бы более жестоким — это оставить Сукуну частично запечатанным. Его теневая пустота казалась невыносимо легкой, когда Мегуми вытащил из нее два других меча. Они не продержались бы также долго, но их хватило бы на эти последние семь… Теперь уже шесть. Большой палец…       Ох. Мегуми смотрел, смотрел, смотрел и чувствовал, что падает в муках. Там, вокруг основания большого пальца Сукуны, был след от укуса. Как указание, где резать. Мегуми придется разрезать прямо по нему – там, где его зубы прокусили кожу всего месяц назад, по тому месту, на которое Сукуна посмотрел и сказал:       - Мне нравится.       Беспокойство, которое Мегуми тогда почувствовал при мысли о его ослабевшей неуязвимости… Сукуна был прав; это было кульминацией усилий Мегуми по уменьшению его силы. Слезы навернулись на глаза. Он был весь соткан из вины.       - Мегуми? — позвал Сукуна, когда юноша сдался и коротко коснулся его плеча. Его голос был подавленным и неуверенным, как у растерянного ребенка, слова сливались воедино. - Что происходит? Я не вижу.       Черты лица Мегуми надломились в плаче, и он тяжело, с содроганием вздохнул, когда слезы потекли по щекам.       - Все в порядке, — солгал он, потому что теперь было слишком поздно для честности.       Он направил меч вниз и разом отрубил большой палец. А после сидел там, склонившись лбом к вертикальной рукояти меча, покрытый кровью, и смотрел, как слезы капают на землю. О боже.       Еще одна рука, и все будет кончено. Куча запечатанных пальцев лежала у его колена. Он не мог… не мог этого сделать. Это был Сукуна, его Сукуна – тот, кто делал его счастливым, проводил с ним свое время, беспокоился о нем и заботился, кто сказал Мегуми больше смеяться, а затем приложил все усилия для этого, кто так счастливо улыбался, когда у него получалось.       Но реальность разрушила эту жизнь, казавшуюся мечтой. Теперь Мегуми остались только воспоминания и тлетворная скорбь. Он чувствовал себя пустым, безучастным. Осталось четыре пальца. Затем три. Затем два.       Сукуна пошевелился.       - Мегуми, что-то не так, - в его тоне слышалось беспокойство. С душераздирающей поспешностью Сукуна слабо настаивал: - Мегуми, тебе нужно уйти отсюда. Я не могу… в таком состоянии, я не могу…       - Ты увидишь меня снова, — сказал ему Мегуми, голосом слабым, полным слез. Еще один палец. - Ты узнаешь меня, не так ли? В будущем. Ты знаешь меня, но ты...       Он не мог заставить себя сказать это – правду о ненависти Сукуны.       - Мегуми, не... не плачь, - Сукуна протянул руку, обрубки у его костяшек были рваными и сочились проклятой кровью. Она скопилась в открытых ладонях и теперь струилась вниз по его рукам.       Мегуми закончил оборачивать последний палец.       - Сукуна, - пробормотал он дрожащим голосом.       Он схватился за запястье Сукуны, чувствуя под пальцами влажную кожу и кость. Метка проклятия медленно исчезала.       - Прости меня, - заплакал он. - Мне так жаль!       Мегуми коснулся дрожащей рукой дорогой щеки, Сукуны, своего, который зарылся глубоко в его сердце и изменил его одним своим существованием. Мегуми не знал, как жить отдельно от него.       Но Сукуна был совершенно неподвижен. Договор оказался обоюдоострым мечом, который они сами заточили. И наконец, Король Проклятий был запечатан. Его проклятые метки исчезли, оставив кожу пустой, и под рукой Мегуми тело начало распадаться, не оставляя ничего, кроме пыли для черной дыры в душе Мегуми.       Нет, нет, нет, он не был готов, у него не было сил смотреть на это, он не должен был, нет, нет, не его...       Мегуми упал на то место, где лежал Сукуна, и зарыдал. Его сердце сжалось. Воздух в его легких был ядом, но никого не осталось, — откуда бы им взяться? — из его горла вырвался животный вопль, и Мегуми закричал в тень, которая осталась после него.       Сукуна.       О боже, что он натворил? Вот бы ему умереть за это, за то, чтобы эта агония прекратилась. Пусть дождь утопит его, пусть молния поразит – и это будет милосердно, боже.       Мегуми свернулся на земле в крови, в растекшейся луже собственного духа, выпотрошенный чувством вины. Не было никакого утешения, никакого прощения, никакой жизни в этом мертвом-мертвом-мертвом мире. Сожаление было океаном, и Мегуми тонул.       Правда была в том, что, будь у него выбор, Мегуми все равно остался бы здесь, в этом времени. Даже если бы дорога в будущее была открыта, даже и без договора, Мегуми уже сделал выбор. Его сердце решило за него между едой, разговорами, и ночами, проведенными вместе, и утрами, проведенными вместе.       Но теперь его душе оставалось только истекать кровью от этого выбора, потому что сегодня он сделал другой. Она уже преследовала Мегуми, эта напрасная, тоскливая мечта, — и было поздно, поздно, слишком поздно — что он бы все-таки остался.