Eternity Enshrined

Когда ночами полные печали Звучат у моря крики журавлей И дымкою туман Плывет в морские дали,— Тоскую я о родине моей! Манъёсю, книга 20: 4399 Мысль о том, чтобы пошевелиться, казалась далёкой. Тело Мегуми существовало отделено от него, ноги онемели, боль в окровавленных руках притупилась. Но мысли о пальцах заставили его подняться. Сложенные горкой и завернутые в печати, они лежали там, где он их оставил, безвредные и неподвижные. Отчаяние охватило его. Мегуми медленно протянул к ним руку и увидел, что его пальцы сильно дрожат. От отвращения у него скрутило живот, и он почувствовал тугой ком в горле при мысли о том, чтобы… прикоснуться к ним, держать их, глумиться. Отвернувшись, едва держась на слабых, дрожащих ногах, Мегуми опорожнил желудок тем немногим, что было внутри. К рвоте примешивались слёзы, и он впивался ногтями в землю, сжимая кулаки. Он чувствовал, что и сам он на вкус как рвота, как кровь, как соль. Из горла вырвался сдавленный всхлип, и в безмолвном лесу он показался резким и громким. Мегуми снова обернулся к пальцам и рухнул рядом, не отрывая взгляда от них, от этой груды костей. Его дыхание было прерывистым. Легкие не принимали воздух, сопротивляясь тому, чтобы жить, чтобы идти вперед. Нет, он не мог пошевелиться, не мог подняться с земли. В этом не было смысла. Все, чего хотел Мегуми, — это дать волю слезам и захлебнуться в них. Он должен был остаться здесь, безжизненный и опустошённый. Спустя время его кожа уйдет под почву, земля слой за слоем будет покрывать его, пока время будет обходить стороной его блаженно бездыханное тело. И, может быть, через тысячу лет Сукуна придёт сюда и найдёт могильный курган, в который превратится Мегуми. Наступила ночь, внезапно стемнело, и Мегуми уставился на деревья над головой, на тонкий полог, освещённый звёздами, и почти не видел их. Пустота между рёбрами распространилась на его чувства. Реальность не казалась реальной. Этого просто не могло быть. Эта тропа, этот лес — как они могли привести его в то же место, где они с Сукуной обещали друг другу золотые горы? Тот день, он начался так прекрасно: Сукуна играл с Куро и хотел показать Мегуми светящиеся листья гинкго. Но монах этого самого храма отравил Мегуми, а по дороге обратно в храм Мегуми рассказал Сукуне о печатях, и теперь оно преследовало его – это исполнившееся пророчество. Тот монах всё ещё был жив. Но какое это имело значение теперь? Часть Мегуми на мгновение задержалась на мысли о правосудии, но эта мысль быстро растворилась в тумане угнетающей усталости. Месть никого не спасла; да и потом, он едва ли мог винить этого человека за случившееся. Было уже слишком поздно. Небо было светлым, когда Мегуми снова обратил на него внимание. Спал ли он? Он не чувствовал себя отдохнувшим или не отдохнувшим. Мегуми лежал безвольно, пропитываясь водой и чувствуя ее под собой. Он провёл рукой по лицу, по прохладным влажным щекам и почувствовал, как засохшая кровь царапает ладони. В конце концов, не чувство ответственности заставило его подняться. Вокруг жужжали мухи, привлеченные зловонием, исходившим от тела Минамото, и Мегуми не обращал внимания на стрекот их крыльев, даже когда они садились на него. Но когда муха опустилась на пальцы Сукуны, он почти инстинктивно смахнул ее. Он заставил себя подняться, протянул руку и притянул их к себе. И пальцы так легко и без всякого сопротивления скользнули вниз по стопке, будто ничего не весили. Мегуми сглотнул вставший поперек горла ком. Он снял свой хантэн. Кислота осела на языке, когда он прикоснулся к испачканным печатям, за которыми ощущалась форма пальцев Сукуны. Мегуми сложил их в ткань один-за-другим-один-за-другим-один-за-другим и так все двадцать. Не было ничего личного в том, как он пересчитал их заново, и нести их вот так было небезопасно. Но Мегуми не мог вынести мысли о том, чтобы запереть Сукуну в своих тенях, когда он уже поймал его в ловушку. Это ощущение того, что все идет неправильно – оно будет преследовать, он знал это. Каждый его вдох, каждое движение пальцев, каждое движение век вызывали в памяти образ Сукуны, чьи останки он спускал вниз с горы. Когда Мегуми вывернул рукава и связал их, он со стыдом вспомнил, как Сукуна попросил у жителей деревни эту зимнюю одежду для него. Сожаление — это не просто пустыня, где можно спокойно прогуливаться; это зыбучие пески, и Мегуми хотелось, чтобы они затянули его. Позволить горю обернуть его также, как печати оборачивали пальцы Сукуны. К тому времени, как он встал, держа в руках, словно младенца, потерянные части своей души, Мегуми плакал, слезы текли по его щекам и дрожащему подбородку. Потребовалось огромное усилие, чтобы встать, и еще больше усилий, чтобы идти. Мегуми не мог ни о чем думать, не мог смотреть на землю, тянувшую его просто лечь и уснуть. Вот сейчас, подсказывал ему мозг. Еще один шаг и достаточно. Он вынес Сукуну из темной грязи кровавой бойни. Но ноги Мегуми продолжали идти вперёд и вперёд, таща его за собой. Кровь стекала в лужи, засыхая и покрывая ржавчиной вход в храм Минаси. Какая-то привычка привела его сюда, аварийный автопилот его разума. Мегуми не остановился, не посмотрел на два тела. Что они могли значить? В этом храме Мегуми слишком рано оплакивал город и людей, которых убил Сукуна, не зная вкуса настоящего горя, не предвидя того, что должно было произойти. Воздух наполнился эхом, и каждый шепот терзал его. Здесь, на этих ступенях, они вместе выписывали свои имена в канун Нового года. Здесь, в главном зале, они вместе ели. Здесь, в этой комнате, в этой постели, они сливались воедино, словно части одной души. Храм был полон Сукуны, их совместной жизни. Мегуми не мог здесь оставаться; его сердце уже билось учащенной дрожью. Очаги и фонари были потушены, но стены и полы, казалось, горели. Дым и пепел окутывали его. Всё осталось таким, как они и оставили. Простыни были смяты и сбиты после их последней ночи. Как же Мегуми жалел, что так часто отталкивал Сукуну в последние недели. Сожаления о произошедшей в деревне резне почти не ощущались, погребённые под осознанием того, что Сукуна и Мегуми никогда — никогда больше не будут вместе. То, что сделал Мегуми, было ужасно. Куда бы он ни посмотрел, везде были свидетельства жизни, которую он отнял у Сукуны и у себя самого: сборники стихов, книги, глиняные фигурки Мегуми. Даже его сумка с вещами из будущего, хранившаяся на нижней полке, была пропитана воспоминаниями о рассказанных им историях. Теперь у него кружилась голова от страданий. Сближение с Сукуной — что оно принесло ему, кроме трагедии? Он небрежно вывернул рюкзак, и его телефон с грохотом упал на пол. Пуговица от формы покатилась по полу. Мегуми медленно, осторожно, дрожащими руками положил внутрь пальцы Сукуны. Он закинул рюкзак на грудь и обхватил руками. Надев свои поношенные ботинки, Мегуми ушёл. Больше он ничего с собой не взял. Он не верил, что всё будет хорошо. Кровь всё ещё стекала с его рук. Он не мог остановиться, не мог остаться. Он бы уже распался и превратился в ничто, если бы не пылкая, бредовая ответственность: он должен был отнести пальцы Сукуны куда-нибудь — куда-нибудь в безопасное место. Дорога, занявшая час или, может быть, в три раза больше, не осталась в памяти. Впервые с тех пор, как всё рухнуло, Мегуми спустился в деревню, если ее ещё можно было так назвать. Тела убрали, и всё, что осталось, — это уцелевшие здания, обгоревшие и едва держащиеся на фундаменте. Воздух был серым, пепел смешивался с грязью; при каждом оцепенелом шаге Мегуми поднимались клубы пыли. Не здесь, не здесь. Он не мог остановиться здесь. Почерневшие руины трактира рассыпались, и чувство неправильности забурлило в Мегуми из-за того, что не мог выдавить из себя ни одной эмоции. Он помнил, как горевал о смерти Сато, о смерти местных жителей, но сейчас это глубокое чувство покинуло его. Он крепко обхватил рюкзак, прижимая пальцы Сукуны к своей груди. Каждый удар его измученного сердца отдавался в них. Мегуми был сломлен, его разум был не на своем месте. Завернутый в свое горе, он был отрезан от мира. Все, что от него осталось, - это оборванная нить, связывавшая его с этими пальцами. Какая-то беспокойная мышечная память проложила знакомые, теперь уже обугленные, дороги. Мегуми шел все дальше и дальше. В какой-то момент на его пути сгустились сумерки, но Мегуми это едва заметил. Так давно, на этой самой тропинке, Сукуна, встревоженный его криком, нашел Мегуми плачущим. Тогда он утешал его, как умел, а Мегуми этого и не понимал. В тот день Мегуми выбрал счастье, ища теплое сияние Сукуны, которое облегчало даже его тоску по дому. Он последовал за Сукуной по этой тропе обратно к святилищу… К этому дню. Лесная тропинка вывела на пустую поляну. Весна ещё не наступила, но трава уже разрослась. У корней деревьев виднелись молодые побеги. Под ними не было никаких признаков жизни – ни движения, ни крови, ни костей, - и всё же поляна была полна призраков, видений, нарисованных прямо в воздухе. Здесь Мегуми ждал, пока гасли огни. Это здесь они тренировались, и здесь же Мегуми приручил своих кроликов. Они пили сакэ при лунном свете. Именно здесь Мегуми впервые спросил Сукуну о его происхождении, именно сюда он впервые пришёл, чтобы предложить себя. Он хотел переехать сюда обратно после того, как Сукуна вернулся в конце декабря, но они договорились подождать, чтобы тот мог быть уверен в безопасности и комфорте Мегуми. От иронии у него защипало в глазах. Подождать чего — этого? В конце их ждало лишь отчаяние. Он хотел позвать Сукуну, беспомощный и безрассудный: «Приди, откликнись на мой зов!» Но он не пришел бы. Даже остатки ауры Сукуны исчезли. Пройдет тысяча лет, а эта поляна так и останется пустой. Саженцы превратятся в деревья, сильные, с крепкими стволами, и их ветви будут тянуться, пока всё пространство не займёт лес. Возможно, со временем на этом месте вырастет город. Но оно исчезнет - это место, где они создавали свои воспоминания, изменённое временем и его неумолимым движением. Мегуми оставался на поляне ещё мгновение, минуту, час. Она манила его, привлекала, тихий шелест ветра говорил ему, что нужно лечь в отпечаток их старой спальни, просто положить туда голову. С каждой секундой это становилось всё более заманчивым, натягивая потрёпанные нервы, проглядывающие из-под его обнажённой кожи. Но Мегуми знал: не здесь, снова не здесь. Ему нужно было продолжать идти, чтобы ноги не увязли в грязи. И он бы пошёл, пошёл, просто… Сукуна. Последний долгий взгляд Мегуми был полон муки и боли. Затем он почувствовал позади себя чье-то присутствие, и мир застыл. Неизвестная сила отбросила его назад, и он успел только обхватить свёрток руками, чтобы защитить его, прежде чем его конечности сковало. Мегуми резко вдохнул, когда леденящий холод проник в него. Лед сковал его до самой груди, включая пальцы Сукуны, которые он сжимал в своих руках. Он не удивился. Его губы сложились в инстинктивном призыве, но когда Мегуми открыл глаза, слова покинули его, вытесненные видом лица, искажённого яростью. Безмятежная, спокойная Ураумэ теперь превратилась в бурю, ее черты исказились. В ней была не только ярость, но и недоверие, и боль. — Ты… — прорычала Ураумэ, хватая Мегуми за воротник. Она трясла его, и Мегуми не сопротивлялся. — Все эти слова о помощи, о спасении! Но ты забыл сказать, что запечатаешь его ты! Мегуми уставился на нее, чувствуя себя так, словно он смотрит откуда-то издалека. Все могло бы быть так же, как тогда, когда Ураумэ угрожала Мегуми. Но Сукуна не мог — не мог — появиться и прогнать ее. Лед стал толще, острее. Он попытался оказать какое-то сопротивление, но обжигающий холод был почти желанным. - Я не знал, - наконец ответил Мегуми. Его голос был хриплым, это были первые слова, которые он произнес с тех пор, как... с тех пор, как. Ураумэ снова резко дернула его. - Ты, чертов коварный колдун. Ты вообще из будущего? — спросила она с отвращением. — Было ли хоть что-то из этого правдой, или ты всё спланировал: пришёл из школы заклинателей, продал своё тело ради возможности причинить боль самому Королю? Даже если бы Мегуми мог подобрать слова, он не смог бы защититься. Неважно, что это было последнее, чего он хотел, что он любил Сукуну каждой частичкой своего существа, что, возможно, именно это было ответом. Единственное, что имело значение, — это то, что он запечатал Сукуну. Это было таким явным, таким неизбежным, что всё остальное отходило на второй план. Объяснения сделали бы только хуже: запечатывание спасло Сукуне жизнь только потому, что Мегуми с самого начала спланировал его смерть. Вблизи Мегуми увидел растрёпанные волосы Ураумэ, мешки под глазами, и это зрелище разбило вдребезги все расплывчатые ответы, которые он был готов дать. Однако их отсутствие разозлило Ураумэ, и по ее пальцам пополз лёд. Зазубренные ледяные шипы не впились в шею Мегуми. Ураумэ оглядела его с ног до головы, и на лице отразилось крайнее отвращение. С треском лёд раскололся, и Мегуми внезапно оказался на свободе, но его тут же дернуло вперёд и отбросило через поляну. Мир закружился. Он тяжело упал на землю, ободрав руки, поднятые в защитном жесте. Сукуна… - Сразись со мной! – закричала Ураумэ. - Сопротивляйся, чтобы я могла покончить с тобой. Чтобы я могла... Мегуми заметил момент, когда Ураумэ увидела пальцы. Она замерла. — Это... это он? - спросила Ураумэ твердым и внезапно ставшим смертельно тихим голосом. — В па... пальцах? Мегуми крепче обхватил себя руками, вжимаясь в очертания запечатанных пальцев. — Ураумэ... — Отдай их мне, — сказала Ураумэ. Слова полились из нее потоком, пока она в отчаянии приближалась к нему. — Отдай их… Дай мне его увидеть! Ураумэ схватила сумку, рванув ее на себя, и Мегуми безуспешно пытался отбиться от ее настырных рук. Его охватила паника. — Остановись! — его голос вырвался из горла, громкий и тревожный. Мегуми отпрянул, вырвав сумку из рук Ураумэ. Он упал навзничь, когда она поддалась: не Ураумэ, а ткань. Сумка порвалась, не выдержав их борьбы, и сердце Мегуми остановилось, когда пальцы Сукуны беззвучно высыпались на землю. Наступила тишина. Они оба уставились на разбросанные пальцы. Некоторые из них остались лежать под ногами, другие откатились дальше, увязнув в траве. Паника Мегуми схлынула, и под ней оказалось все то же пустое отчаяние. Он задрожал. Наклонившись и взяв в руки один из пальцев, ощущая бумагу печатей, края нахлестов, Мегуми заметил, что его рука дрожит. Вот и все, что осталось от Сукуны, - эти неодушевлённые, безжизненные, уязвимые пальцы, которые не могли двигаться. Это было неправильно, очень неправильно. Быстро смаргивая подступившие слезы, Мегуми поднял второй палец, затем третий. Краем глаза он увидел, как Ураумэ упала на землю. Прижавшись грудью к коленям, она протянула руки и, подняв палец, прижала его ко лбу склонившейся головы. В тишине поляны Мегуми слышал ее тихие всхлипывания. Он тяжело сглотнул, затем опустил голову и взял другой палец. Он не знал, что сказать. Но новая волна слёз застилала ему глаза при каждом прерывистом вздохе Ураумэ, при каждом тихом, отчаянном воззвании: «Мастер Сукуна». Когда Мегуми собрал пальцы, опустился на колени в траву и стал прочёсывать камыш, он плакал навзрыд. Он кусал губы, стараясь не шмыгать носом слишком громко, надеясь просто раствориться в земле. Но он не мог успокоиться, пока… Одиннадцатый, двенадцатый… Ураумэ нарушила гнетущую тишину. — Я искала твоё тело, — сказала она тихим, почти неслышным голосом. - Я думала… Когда я обнаружила, что его нет, когда я увидела тела тех колдунов, я подумала: «Конечно, Мегуми сражался бы вместе с ним». Я знала… Я знала, что ты был обижен на него, но я об этом даже не вспомнила. Я думала, что тебя должны были убить. Ты должен был умереть, потому что иначе это означало бы, — ее голос дрогнул, — что ты его бросил. - Я… - Мегуми сидел, уставившись на пальцы в зарослях сорняков, и не мог вымолвить ни слова. Оставшийся гнев Ураумэ сменило страдание. В отчаянии она продолжила: - Я искала… Весь тот день. Лес, храм. Но всё, что я нашла, — это следы твоего ухода: твои безделушки в спальне. Ты запечатал его и сбежал, - ее голос звучал потерянно, мучительно, озадаченно. - Я думала, что он значит для тебя столько же, сколько ты для него. Сердце Мегуми сжалось. - Так и было, — жалобно сказал он. — Лжец, — тихо и обиженно сказала Ураумэ. В ее голосе не было прежней злобы, но печальное, колкое замечание пронзило Мегуми. В конце концов, ему пришлось прибегнуть ко лжи. Мегуми спокойно наблюдал со своего места на траве, как Ураумэ нашла несколько пальцев и с параноидальной страстью сжала их. Он так остро осознавал, что забрал у нее. Глядя на запечатанные пальцы, Ураумэ сказала: -Ты хоть представляешь, кем ты был для него? Он бы сжёг ради тебя весь мир. Но ты запечатал его из-за жалкой человеческой деревеньки. Мегуми выдохнул, чувствуя тяжесть в груди. Ураумэ была права: даже если действия Сукуны были излишними, возможно, иррациональными, когда он широкими кровавыми мазками расписывал деревню, это было ради его защиты. — Так не могло продолжаться, — сказал Мегуми те же пустые слова, которые он говорил себе тысячу раз. — Сукуна убивал людей, выжившие мстили ему, а потом умирали от его руки. Дело было не в деревне и не в каком-то монахе. — Мегуми сглотнул. — Я хотел только его, но я не мог… Я не мог быть с ним, зная, что это будет продолжаться до бесконечности. - И ты поэтому предал его? – Ураумэ невесело рассмеялась. — Тот, кому он так много дал... - она резко оборвала себя, покачав головой. - Знаешь, этот монах мертв. Мегуми непонимающе уставился на нее. -Сукуна?.. Ураумэ разразилась лающим смехом. - Я, идиот! Ты действительно думал, что мастер Сукуна просто позволит этому колдуну сохранить голову? С договором или без. Вздохнув, Мегуми опустил голову. Когда Сукуна убил тех двух колдунов из рода Минамото, Мегуми был в ярости и чувствовал себя преданным из-за того, что тот нарушил договор по духу, по смыслу. Но теперь он чувствовал лишь смирение. — Видишь? — спросил он. — Вот почему. — Свои суждения оставь при себе, — усмехнулась Ураумэ. — Он — проклятие. Чего ты ожидал — прощения, милосердия? Мегуми покачал головой, ковыряя тростинку. - Он говорил то же самое, что такова его природа. Но я знаю, что это было не так, по крайней мере, не вся она. Еще более оскорбительно предполагать, что он не мог обуздать свои инстинкты, как будто он позволял управлять собой исключительно прихоти своей натуры. Нет, это было связано не с его природой проклятия, а с ним самим. - И в чем разница? Люди — они всё равно ничего для него не значили. - Потому что он мог остановиться, — сказал Мегуми, снова чувствуя ту старую беспомощность. — Он мог остановиться, но не остановился… Не захотел. Иногда он говорил с ними, знаешь, когда они приходили в храм. Сукуна мог видеть в них людей. Но он выбрал это. — Выбрал... - проклятая энергия Ураумэ выплеснулась наружу, прежде чем она успела взять себя в руки. - Осторожнее с выражениями, - предупредила она, - или ты все-таки можешь просто подтолкнуть меня к тому, чтобы я тебя убила. Подняв взгляд, Мегуми спросил: - А ты не собираешься? Он попытался найти в себе иной отклик кроме безразличия, но внутри него было пусто. Ураумэ фыркнула, желая казаться надменной. - В отличие от тебя, я не нарушу слово, данное моему господину, а он сказал, что тебе нельзя причинять вреда. Мегуми попытался вспомнить эти слова, которые казались ему отдаленно знакомыми. - Но его больше нет, - беспомощно сказал он. - Нет, это не так, - ответила Ураумэ, крепче сжимая пальцы Сукуны. - Но даже если бы он был мертв, его воля продолжала бы жить. Неважно, что он запечатан, неважно, что это сделал ты, - она прерывисто вздохнула, - планы мастера Сукуны на будущее касаются тебя, и это тоже остается неизменным. Мегуми почувствовал странное давление в груди – новая боль от старой раны. - Каким образом его планы касались меня, когда он сам запретил мне заключать договор с тем же колдуном, что и ты? Ураумэ провела рукой по одному из пальцев Сукуны, нежно и задумчиво. - Мастер Сукуна был упрям во всем, что касалось тебя, — сказала она. — Он думал, что у него есть время найти другой способ. До нас доходили слухи о новом проклятом предмете, о кубе, созданном монахом по имени Геншин, который мог запечатывать людей, тем самым делая их бессмертными. Ее слова упали к ногам Мегуми, умоляя о том, чтобы о них расспросили, изучили… Что же, Сукуна вел свои поиски, желая забрать Мегуми с собой. Но стал бы он так усердно искать, если бы не знал, что с ним случится? О чем говорит то, что очень скоро после того, как Сукуна узнал о своем запечатывании, появились два способа путешествия в будущее? У Мегуми не хватило ни энергии, ни желания, чтобы спросить и подтвердить то, что он и так знал о собственничестве Сукуны в отношении его, которое удерживало Мегуми независимо от его желаний. Ураумэ вздохнула. - Ты отнял это у него, - ясно сказала она. - Время. Итак, теперь я завершу его приготовления, насколько смогу. О проклятом предмете Геншина ничего не известно. Я скажу Кэндзяку, колдуну, с которым мы заключили договор, чтобы он предложил тебе такой же. Потерянный в боли и чувстве вины из-за запечатывания Сукуны, Мегуми в последнюю очередь думал о том, что станет с Ураумэ. Вскоре ей предстояло умереть, а после быть проклятой и запечатанной. И всё же Ураумэ говорила об этом спокойно, как о чём-то обыденном, словно ее страдания были связаны не с ее собственной судьбой, а только с судьбой Сукуны. Через мгновение Мегуми спросил: - Ты не расстроена? Что тебе придётся… отказаться от своей жизни, стать проклятием? Брови Ураумэ сошлись на переносице, и она задумчиво склонила голову набок. - Из каких же разных миров мы родом, — задумчиво произнесла она, а затем ответила: - Стать проклятием может оказаться… эволюцией. И если запечатывание означает, что я смогу видеть мастера Сукуну, следовать за мастером Сукуной, то для меня нет лучшей участи. У Мегуми внутри всё сжалось от слов Ураумэ, от ее тона, как будто всё было так просто. Насколько же преданной была Ураумэ, что она была готова пожертвовать всем, лишь бы исполнить волю Сукуны. Мегуми разрушил ее жизнь, запечатал ее судьбу, как и судьбу Сукуны. Чувство потери переполнило его — не только из-за Сукуны или себя, но и за Ураумэ. Это погасило крошечную искру, которую зажёг в нём этот разговор. Поэтому, когда Ураумэ встала, всё ещё держа за пальцы, Мегуми не остановил ее. Так было проще: Ураумэ позаботится о Сукуне лучше, чем Мегуми. — Куда ты пойдёшь? — спросил он. — На север, чтобы подготовиться, - Ураумэ посмотрела на Мегуми, который все еще сидел, сжавшись. - А ты, готова поспорить, бежишь в школу заклинателей, верно? - горько усмехнулась она. - Я должна была догадаться. Она порылась в своей одежде, что-то вытащила и бросила Мегуми. - Забери. Я не хочу воспоминаний о тебе. Это была пуговица от униформы Мегуми, найденная в их спальне. Это напоминание, разговор о школе заклинателей, проклятом кубе Геншина, и все это на поляне, где когда-то жил Мегуми! Распутанные нити его разума гудели, как статические разряды. Он безучастно наблюдал, как уходит Ураумэ, унося с собой слабое чувство родства и общей утраты, пока он снова не остался один. Мегуми сидел, держа на коленях разорванный рюкзак, пуговицу от своей униформы и большую часть пальцев Сукуны. Холод отступил, и пустота вернулась. *** Когда сознание Мегуми снова нашло его тело, был день. Он засунул оставшиеся пальцы в разорванный рюкзак, крепко обвязал его вокруг туловища и заставил себя подняться. Боль от того, что он покидал поляну, была приглушена горем и презрением Ураумэ. Безжизненный пустырь на месте деревни, душа Сукуны, не подающая признаков жизни, Ураумэ, готовая вскоре лишиться своей жизни… Может быть, для Мегуми было бы лучше присоединиться к ней. Но хотел ли он заключить договор с этим колдуном, с Кэндзяку? Был ли другой способ – проклятый предмет, о котором упоминала Ураумэ? Сердце Мегуми разрывалось при мысли о возвращении в будущее, к… к Сукуне. Он едва мог вынести мысль о том, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, о гневе и ярости Сукуны, и всё же Мегуми отдал бы всё, чтобы просто увидеть его снова. Забота о пальцах, однако же, прижатых к груди Мегуми, была для него в приоритете. Школа была неплохим вариантом: пальцы всё равно оказались бы там, и это было лучше, чем если бы их сожрали проклятия. До Хэйан-Кё было неделю пути, который Мегуми уже однажды проделал, когда шел из школы в храм Сукуны. Тогда Мегуми двигала вперед отчаянная надежда, но на этот раз это была естественная потребность и не ради его пустого "я", а ради Сукуны. Солнце стояло высоко, и так продолжалось все дни его пути. Сияние раскалывало небо, превращая его в зияющую рану, и у Мегуми начинала болеть голова, пока он брел, как в тумане. Пролетали часы, но когда он приходил в себя, он находил, что идет все по тому же бесконечному пути, только тот становится то темнее, то светлее. Мегуми не понимал этого – мира, где погода была как будто даже приятной. Он путешествовал от деревни к деревне, люди выходили из своих домов и с улыбкой поднимали лица к небу, хотя света вообще не должно было быть. От места к месту Мегуми оцепенело переходил из одного постоялого двора в другой, съедая безвкусную еду, чтобы набраться сил и волочить ноги дальше. Когда он смотрел на этих людей, — живых, настоящих — он чувствовал себя так, словно в его голове зияла дыра, и удивлялся, как они не понимают, насколько всё неправильно, что мир сошёл с ума. Иногда он почти надеялся, что заболеет, что его хрупкое тело рухнет и умрёт вместе с ним, чтобы он мог просто остановиться. Но каким-то образом он продолжал жить, инстинкты были сильнее его измученного разума. Его душа, должно быть, была на пути к той лесной тропе, где он запечатал Сукуну, потерял его, потерял себя и все, что делало его человеком. Он был странником, исчезающим одиноким призраком, медленно проплывающим между деревнями и людьми. Горе было оглушительным. Мегуми выжимал из себя слова, обращаясь к людям, трактирщикам и монахам, которые указывали ему путь. Он добрался до школы заклинателей и стал предметом их благоговения, когда они поняли, что он нес. Колдуны говорили с ним, ему, но молчание Сукуны по-прежнему оставалось единственным, что слышал Мегуми. Его отсутствие было громким и пронзительным, как низкий гудок в прервавшемся звонке. — Ты победил Рёмэна Сукуну? — спрашивали его. — Как тебя зовут? Из какой ты семьи? Никто не узнал Мегуми. С прошлого года школа немного изменилась, и Мегуми не увидел ни одного знакомого лица. Он был благодарен; слова не шли у него с языка, что уж и говорить о предрасположенности к общению. Мегуми по-прежнему держал пальцы сложенными и прижатыми к телу, пряча Сукуну от любопытных рук. Вопросы волшебников лились на него, топили, и в конце концов их щебет просочился в щели и промежутки его разума. Реальность его положения стала очевидной: они видели в нём… героя, понял Мегуми. Нахлынувшее отвращение пробило пустоту, и внутренности Мегуми сжались. Посмотрите, во что он превратился, перемещённый во времени, чтобы стать причиной своих страданий и быть за это награжденным. Заклинатели усадили его за еду, и Мегуми подчинился, несмотря на тошноту, сопровождавшуюся тревожным биением сердца, потому что у него не было сил протестовать. Жадные взгляды обратились к нему за объяснениями, за историей. Но Мегуми отвечал на их вопросы покачиванием головы или коротким отказом, позволяя им верить, что его состояние было связано с травмой, полученной в битве. Какой битве? В том лесу не было ничего, кроме него, Сукуны и предательства. Впрочем, эти вопросы дали Мегуми представление о том, что он упустил, пребывая в своём собственном отдельном мире вместе с Сукуной. Знаком ли он с пользователем Безграничной техники из семьи Сугавара? Поддерживал ли его клан Фудзивара? Они спросили, был ли Мегуми одним из воинов, посланных императорским двором, чтобы убить Сукуну, - выследить его после того, как Минамото были убиты. Мегуми не ответил, его слабый разум ухватился за эту мысль: цикл мести закончился; имперские колдуны никого не найдут, а Ураумэ не стала его убивать. Все было кончено. Но облегчения не было. Мегуми не заботило предотвращение мести или правосудия. Тем, что он оплакивал, были невинные жизни. А теперь еще и Сукуна. - Ты правда заклинатель? - спросил один из молодых людей, провожая Мегуми в отдельную спальню. Мегуми моргнул и оторвал взгляд от того места, где он держал пальцы. Он почти чувствовал, как отвечает, но слова не шли у него с языка. - Твоя проклятая энергия… — пояснил колдун, увидев непонимающий взгляд Мегуми, и покачал головой. - Ну конечно, учитывая её количество, ты заклинатель. Но она… нестабильна. Мне не доводилось встречать заклинателя твоего уровня, который утратил бы контроль над своей проклятой энергией. Ты просто обязан рассказать нам, как победил Рёмэна Сукуну. Слова растворились со слабым эхом. Мегуми бессознательно уставился на мужчину. Его проклятая энергия… В эти дни она казалась такой же далёкой, как и его тело. Через мгновение выражение лица колдуна изменилось. - Прошу прощения, я не имел этого в виду, — поспешно сказал он и отвернулся. Мегуми медленно моргнул, затем повернулся и вошёл в комнату, которую освободили для него. Было странно снова спать в помещении. По пути сюда Мегуми дожидался момента, пока не вымотается настолько, что просто рухнет на землю, словно марионетка, которой перерезали нити, и отдыхал на любом мягком клочке мха, который только мог найти. Но здесь он столкнулся с перспективой провести ночь, отделённую от дня, часы, когда ему полагалось отдыхать, и не было ничего другого, чем он мог бы заняться. Но футон… он не мог. Пальцы Сукуны вжимались в его ладони, и Мегуми продолжил рассыпаться. В конце концов, ему осталось лишь свернуться калачиком в углу комнаты, крепко обняв Сукуну, и ждать наступления утра. Любопытство волшебников постепенно угасало в течение следующих одного или двух дней. Мегуми обнаружил на территории школы уединённое дерево и часто сидел там, прислонившись к его стволу. Он прижимал к себе связку пальцев, отупело размышляя о том, почему же он медлит; он достиг своей цели, и здесь было безопасное место, но Мегуми смотрел на этих юных, большеглазых заклинателей и не мог не прижимать пальцы крепче к себе — только не их, пока нет. Мегуми знал, что они попытаются уничтожить пальцы, потому что заклинатели не раз пытались это сделать в будущем: рубили их, атаковали проклятой энергией, сжигали. Теперь он понимал, что это прошлое неизбежно приведёт его в мир, из которого он пришёл. Но пальцы останутся. Мегуми не знал, почему, если кожа Сукуны поддалась его зубам и мечам, возможно, не сразу, но всё же она поддалась. Он мог только предполагать, что причиной этого были последние недели: резня в деревне, густой туман страха и потрясения, последовавшее крушение их с Сукуной жизни; а ещё обман Мегуми и то, что это был именно он, что он и никто другой брал мечи и отделял душу Сукуны от его тела. «Конечно, это ты», — эхом отозвался внутри голос Сукуны. Могло ли это быть правдой? В агонии предательства, в полыхающем гневе, выплескивающемся угрозами и оскорблениями, проклятая энергия Сукуны возросла, снова сделав его и его пальцы неуязвимыми. И это тоже совпадало с тем, что Мегуми знал о современном мире. Если бы заклинатели просто оставили пальцы здесь, под замком в своей школе, тогда пальцы не оказались бы съедены проклятиями, не вели бы к убийствам. Но Мегуми смирился с суровой реальностью: не важно, сколько он будет предостерегать их, пальцы будут разбросаны. Было ли причиной тому высокомерие или же наивность, которые привели заклинателей к тому, чтобы использовать пальцы для защиты от проклятий или других целей, эти части Сукуны были утрачены в течение тысячи лет и стали доступными для тех, кто мог причинить вред с их помощью. Жизни, отнятые проклятиями-носителями в будущем — люди в тюрьме, жертвы проклятия моста и многие другие — Мегуми мог предположить, что долгая история пальцев была полна подобных событий, и вот он здесь, причина всего этого. *** По мере приближения весеннего равноденствия, до которого оставалась неделя и несколько дней, Мегуми, или то, что от него осталось, бродил по школе, почти не общаясь с другими. Он сидел неподвижно под своим деревом, глядя то на ветви, то на цепочку ползущих внизу муравьев. Это было самое обычное дерево, одно из многих, какие он видел, а это были самые обычные муравьи, каких он наблюдал всю свою жизнь. Было странно, как некоторые вещи через века оставались все такими же и как многие другие изменились. Рука Мегуми продолжала гладить сверток, и он закрыл глаза, надеясь на сон без сновидений. — Итак, — обратился к нему голос. Мегуми не обращал на него внимания, пока тот не продолжил: — Вот и другой хранитель святилища Сукуны. Пульс Мегуми участился, он медленно открыл глаза и окинул мужчину взглядом. Его аура не была угрожающей, но Мегуми сразу же насторожился, возможно, из-за швов на лбу или слащавой улыбки, растягивавшей его лицо с той же жестокостью. Этот мужчина знал больше, чем должен был, больше, чем кому-либо следовало теперь. — Другой? — спросил Мегуми через мгновение. Его голос был хриплым. — Я имею в виду, кроме Ураумэ, — заискивающая улыбка мужчины стала шире. — Сукуна не рассказывал тебе обо мне? Мегуми ощетинился, прищурившись. Так это был Кэндзяку, колдун, с которым Ураумэ заключила договор и которого искал Сукуна. — Ураумэ сказала тебе найти меня. — Значит, ты все-таки слышал обо мне, — сказал он. — Тогда позволь мне представиться должным образом. Я — Кэндзяку. Мегуми промолчал, но когда Кэндзяку поднял брови, ожидая ответа, он выпалил: - Фушигуро, - а затем добавил: - Вы здесь, чтобы предложить мне тот же договор, что и Ураумэ. Последовала короткая пауза. - Судя по твоему голосу, ты уже отказываешься. Кэндзяку с любопытством наклонил голову. Мегуми сделал вдох, чтобы успокоиться. Он вспомнил тон Сукуны, жесткий и резкий, когда тот назвал Кэндзяку сумасшедшим, сказав Мегуми, что не доверяет ему. И когда Мегуми пригрозил, что уйдет, что найдет этого таинственного колдуна, ярость Сукуны достигла своего пика, прежде чем он сам предложил договор. Возможно, если бы другого выхода не существовало, он бы принял предложение этого человека. Возможно, он бы даже принял это с благодарностью - умереть и проспать тысячелетие. Но Мегуми не мог принять предложение Кэндзяку, когда Сукуна так яростно выступал против. На этот раз он не отвергнет стремление Сукуны защитить его. Слухи о проклятом кубе, сделанном из останков Геншина, дошли и до школы; Мегуми слышал, как колдуны обсуждали его во время трапезы. Если бы у него было больше времени, если бы он мог постепенно собраться с силами, чтобы двигаться, искать, он мог бы найти его. Тогда он снова увидел бы Сукуну, сказал бы ему что-нибудь. Мне жаль. Я не должен был этого делать. Я бы хотел, чтобы всё было по-другому. Мегуми издал тихий, неуловимый выдох. — Я отказываюсь, — сказал он, подбирая слова, выдавливая их из себя. — Это не то решение, которое можно принять так легко, — сказал Кэндзяку, и в его голосе больше не было приятного тона. — Многие заклинатели уже согласились стать проклятиями. У тебя нет сожалений? Тебе не хотелось бы заполучить вторую жизнь? Мегуми едва не расхохотался, и это почти напугало его. Ирония ярко горела в его глазах. Он был полон сожалений. Однако ему нужна была не вторая жизнь, а возвращение к своей первой. - У меня нет такого желания, - сказал он. Оттолкнувшись от земли одной рукой и крепко сжав пальцы другой, Мегуми поднялся. - Если я не найду другого выхода, возможно, мы поговорим еще раз, - допустил он. - Это недальновидно, — начал Кэндзяку, но Мегуми покачал головой. Он зашагал прочь, прислушиваясь к постороннему движению или шуму. Но всё, что он услышал, был голос Кэндзяку, тяжелый и давящий: - Я не закончил говорить. Мегуми слегка обернулся. - Мне больше нечего от тебя услышать. Твои договоры, твои планы — они не для меня. Не сейчас. Передай Ураумэ, что я пойду своим путём. - Очень хорошо. Я не занимаюсь принуждением людей к заключению договоров, — на лице Кэндзяку отразилось раздражение, но его губы растянулись в фальшивой, злой улыбке. — Фушигуро, верно? Я запомню (п.п.:и запомнил, если вы понимаете, о чем я). Бросив на Кэндзяку последний твердый взгляд, Мегуми отвернулся и вернулся в свою комнату. Он сделал судорожный вдох, чувствуя, как воздух становится разреженным и его охватывает тревога. Казалось, что всё вокруг него закружилось, когда реальность обрушилась на него с новой силой. Мегуми схватился за связку пальцев и наклонил к ним голову, охваченный новой волной боли. Он ушел, Сукуна ушел, туда, куда Мегуми еще не мог добраться, и воспоминания о том, чем они были, портило чувство вины Мегуми, смешанное с осознанием того, как он поступил с Сукуной: использовал его доверие, чтобы совершить предательство, утаивал, что его сосуд подавит Сукуну, и держал его лицо в ладонях, в то время как его тело исчезало - последнее надругательство над его волей после того, как Сукуна отвернулся, прорычав: “Не прикасайся ко мне”. Мегуми нарушил волю Сукуны, запечатав его, проигнорировав гневное заявление о том, что тот предпочел бы умереть, независимо от того, правда это была или нет. Это требовало от Мегуми невозможного. Но он не станет снова действовать наперекор Сукуне теперь, что означало не только отказать Кэндзяку, но и не прозябать здесь, а придумать, как отправиться в будущее. Но где он найдет силы? После визита Кэндзяку прошел день, и Мегуми все это время стоял у входа в школу, пытаясь представить, какого это - снова отправиться в неизвестность. Мир снаружи казался ослепительно ярким, оживлённым в преддверии начала сельскохозяйственных работ, и Мегуми в сравнении с ним чувствовал себя опустошённым. Он не продержится долго, блуждая один, один, совсем один. Его тело… Можно ли это назвать телом? Он был мешком с костями, едва способным поддерживать в себе жизнь из-за того, как сильно еда и сон напоминали ему о Сукуне. Всё остальное в нем — продолжение жизни — заставляло мозг трещать, как высохшие старые кости на ветру. Это было не только сожаление или чувство вины. Его руки были полны одиночества. Мегуми постоянно думал о Сукуне, о неправильном и неизбежном, что запутывало в нем клубок печали. Счастье было запятнано горем. Каждое воспоминание о них причиняло боль, как почерневший синяк. Он чувствовал себя потерянным. Как его сердце могло помнить о нем или его тенях, когда в нем хранилась и его любовь к Сукуне? И всё же оно предавало Мегуми - это постоянное биение. Тем летом Мегуми стыдился, потому что думал, будто из-за своих чувств к Сукуне он стал хуже тех, кого отказывался спасать. По мере того, как они сближались и Мегуми становился счастливее, он стал считать, что Сукуна изменился, встав в один ряд с теми, кого Мегуми хотел защитить. Но теперь он понял, что Сукуна просто существовал, вне его убеждений. И что же он за заклинатель, если может защищать Сукуну, самое опасное из проклятий? Может быть, Мегуми больше не был им. Когда он в последний раз использовал проклятую энергию? Его техника бездействовала, а Мегуми представлял собой испускающую дух машину, наполненный статикой и тусклыми воспоминаниями о жизни. Как мало времени они провели вместе в итоге: всего один год. И всё же это был океан в капле, с приливами и отливами, сокровищами в затонувших кораблях на морском дне и водоворотом, который затягивал Мегуми всё глубже и глубже. Зачем? Зачем Мегуми были дарованы эти месяцы и так внезапно отняты? Почему в тот день, год назад, он был проклят духом времени? Мегуми одновременно хотел, чтобы у него было больше времени и вместе с тем, чтобы его не было вовсе. Он жалел, что его отправили сюда. Это было проклятием — так остро осознавать быстротечность времени, которое всегда проходит, и быть вынужденным идти по следам прошлого, когда он уже жил в его будущем. Одиночество, чувство вины и сожаления, гнев на себя и Сукуну, скорбь — всё это превратилось в гноящуюся массу негативных эмоций. Какая разница, как Мегуми называет эту уродливую рану в его душе? Всё было одинаково: жалкое, печальное печальное печальное существо, плачущее в складках своей плоти. Мегуми хотел избавиться от этого, изгнать эту боль. Больно, больно, больно. Что-то жалкое и скорбное скручивалось в его душе, и… Мегуми почувствовал это раньше, чем увидел. Проклятая энергия сочилась из его пор, как пот, просачивалась сквозь линии его ладоней, набухала, как кровь из тысячи порезов, а затем сгущалась, становясь осязаемой. Крики его сердца рвались в воздух. - Ну что ж, привет, - сказало проклятие. - Узнаешь меня? Мегуми моргнул. На его глазах проклятие приобретало форму, обрастая белыми перьями, вытягивая черную шею, тонкие ноги и клюв. Журавль. Он появился… Появился из-за него, из его проклятой энергии. Он никогда не слышал о таком раньше, но проклятый дух был невероятно реален. Он отлепил язык от неба и облизал пересохшие губы. Ошеломленный, Мегуми прохрипел: -Что... ты... Журавль склонил голову набок, уставившись на Мегуми глазами-бусинками. - Давай, колдун, - сказал он. - Приободрись. Что случилось с твоим боевым духом? Понимание проникло в сознание Мегуми, стекая в его сознание, как тающий лед. - Я знаю тебя, - сказал он, широко раскрыв глаза. - Ты то… Проклятие времени. Проклятие, которое вернуло его сюда. То, с которого все это началось. - Ну, меня зовут не “то”, но на этот раз я оставлю как есть, - сказал журавль. Мегуми уставился на него. В последние недели он был совсем потерянным, умоляя Вселенную впиться в него пальцами и поглотить. Он забыл себя и теперь понимал, насколько нестабильной и бурной была его аура. С трудом Мегуми обуздал её, вобрав энергию обратно в своё тело, и начал чувствовать себя более похожим на себя прежнего. — Я создал тебя, — сказал он, подразумевая вопрос. Журавль заклекотал, звук получился пронзительным из-за его клюва. — Ты бродишь вокруг, как необученный ребёнок, со всей этой проклятой энергией, а потом удивляешься, когда порождаешь проклятие? — он издал звук, похожий на вздох. — Что ж, полагаю, в ту эпоху, откуда ты родом, колдун, порождающий проклятие, — редкость. Мегуми смущённо нахмурился. — Это потому что я не контролировал свою проклятую энергию и не давал ей выхода. — И потому что сейчас ты сам не свой, — мягко сказал журавль, снова хрипло рассмеявшись. Он внимательно посмотрел на него, а затем быстро ударил крылом по лицу. Мегуми отпрянул, прикрываясь рукой. — Сосредоточься, колдун. Мне нужно, чтобы ты очнулся. — Я очнулся, — проворчал Мегуми, и это была правда впервые за несколько недель, с тех пор как город был уничтожен. Ржавые шестерёнки в голове Мегуми начали медленно вращаться. И тогда он понял, что проклятие было здесь, в этом времени. Это было чудо, или могло бы им считаться, если бы Мегуми не сам создал это проклятие. - Я создал тебя, — повторил он, ошеломленный тем, как все сложилось воедино, - а ты… В будущем, ты отправишь меня сюда. Глаза журавля, казалось, заблестели. - А через год после этого ты породил меня (п.п.: донылся). Так что теперь, раз ты такой умный волшебник, тебе должно быть ясно, почему я вообще отправил тебя в прошлое. Мегуми не мог перевести дух. - Потому что тебе нужно было, чтобы я был здесь, в эту эпоху. В первую очередь, чтобы создать тебя. -Бинго! - пропел журавль. Он уставился на него пронзительным взглядом. - Ты думал, это совпадение? Что тебя отправили сюда, в это время? Мысль с громким ревом пронеслась в голове Мегуми, как поезд, вылетающий на станцию, как самолет, тяжело приземлившийся на шасси. Его отправили сюда именно за этим, чтобы с ним случилось именно это: прожить здесь год, создать проклятие журавля, быть с Сукуной, причинять ему боль. — Ты сделал это со мной, — голос Мегуми дрогнул. — В каком-то смысле, — признало проклятие. — Но ты согласился на это. С бешено колотящимся сердцем Мегуми смог спросить только: - Что? Волосы на руках Мегуми встали дыбом, когда журавль наклонился слишком близко к нему. - Слушай внимательно, Фушигуро Мегуми, - сказало проклятие. - Путешествовать с кем-то еще во времени - это совсем не то же самое, что совершать такие прыжки самому. Даже расширение моей техники не даст мне серьезной силы. - Значит, у тебя есть и другие ограничения для себя, - добавил Мегуми, думая о сверхурочных Нанами. - Какие, например? Журавль зашуршал перьями. - Ты знаешь, сколько живет журавль? - спросил он. Мегуми нахмурился. - Я не... — вздохнул он, разочарованный уклончивостью и отсутствием объяснений. - Тридцать лет? - Не обычные, старые и скучные, - сказало проклятие времени с издевкой. - Журавли из мифов. Последовала пауза, и, как только все это уложилось в его голове, Мегуми ответил: - Тысячу лет. Журавль кивнул. - Тысяча лет — в пределах этого срока я могу отправить тебя в будущее или прошлое, Фушигуро, — сказал он. — И, помимо всего, чтобы это произошло, тот, кого я перемещаю во времени, — то есть ты, — должен согласиться на это, должен сказать «да». - В этом нет смысла, — сказал Мегуми, чувствуя, как в груди нарастает тревога и беспомощность. — Я не сказал «да», когда ты напал на меня в будущем, когда отправил меня сюда. - Ты еще не сказал, - признал журавль, - по крайней мере, в твоем понимании времени. Но соглашение уже было заключено в самом времени. С сокрушительным чувством понимания, Мегуми выдохнул: -Потому что я скажу «да» сейчас. Крылья проклятия затрепетали. — Это прич... - Нет, - оборвал его Мегуми, поднимаясь на ноги. Это была ужасная мысль, камнем засевшая в его мозгу. Он покачал головой. - Я не буду. - Через мгновение, почти с отчаянием прозвучало: - Я не могу. С чего бы ему соглашаться на такое, на то, чтобы его отправили обратно сюда? Этот год, проведенный с Сукуной, запечатлелся в биении сердца Мегуми, и он любил это, конечно, любил, он любил Сукуну, своего Сукуну. Но все закончилось трагедией. Сукуна убил жителей деревни, затем нарушил договор, и все привело к запечатыванию — к тому, что Мегуми запечатал его. И теперь Мегуми едва ли напоминал человека, разлагающийся и тоскующий за своей оболочкой. И все же… и все же его душа тосковала. Потому что, несмотря на все плохое, время, что они провели вместе, было лучшим в жизни Мегуми. Сукуна был… Надеждой, обжигающим жаром прикосновений, вкусной едой и компанией, рассказами летними вечерами, «Мне показалось, что я увидел жука» (п.п.: смотри «Середину июня»), купанием в реке, ощущением прохладной дрожи от его исцеления, совместными тренировками, чтением стихов по ночам, пьяными поцелуями, любованием отражения луны в озере, видом горящего очага, бенгальскими огнями, снегом, супом — он был всем. «Мы должны прийти сюда в твоё время», — сказал Сукуна о месте у дерева гинкго. Мегуми судорожно вздохнул и склонил голову. Его руки поднялись, чтобы коснуться пальцев Сукуны, всё ещё прижатых к его груди. Мегуми почти чувствовал, как они зовут… его. Не чувство ответственности или сожаления было тем, что двигало Мегуми в тот момент, а любовь, лежавшая в основе его существа. Он посмотрел на журавля, ставшего его последним воспоминанием из будущего. Проклятие не могло быть всем, что осталось бы от Мегуми в той эпохе. Журавлю пришло время вернуть услугу. - Я заключу с тобой договор, - сказал Мегуми, его слова были затуманены прошлым, но тверды. - Я скажу “да". И ты отправишь меня в мое время, на тысячу лет в будущее. Если бы журавль мог улыбнуться, он бы это сделал. Его проклятая энергия вспыхнула, и прикосновение ауры заставило Мегуми вспомнить, как он проснулся год назад в неизвестной эпохе. Казалось, это было так давно, но теперь эти месяцы жили в его тени. Не важно, куда он шел или когда, он будет носить их с собой. *** В ту ночь Мегуми не прислонился к стене, а наконец лёг на футон в своей комнате. Он свернулся калачиком на боку, обхватив свёрток рядом с собой. Нежными движениями Мегуми медленно развязал свёрток, позволив ткани раскрыться и обнажить запечатанные пальцы. Он взял один из них и представил, как держит Сукуну за руку, как Сукуна переплетает их пальцы и прижимается губами к костяшкам Мегуми. У запечатывающих талисманов еще не было обтрепанных краёв, и Мегуми тянул за край, пока тот не оторвался, и медленно снял ленту. Как только показалась часть пальца, присутствие Сукуны обрушилось на Мегуми яростным шквалом злобной энергии. Он не смог сдержать дрожь; это был Сукуна, но такой, каким Мегуми знал его в будущем, а не здесь, в этом времени, милый и жадный. Ноготь на пальце был острым, кожа побагровела от проклятой крови. Дрожащим пальцем Мегуми провёл линию от кончика до костяшки. Его сердце болело от силы этого чувства: необъятной любви к Сукуне и желания увидеть его. Мегуми наклонился и поцеловал палец. «Я вернусь к тебе», — подумал он. И это тоже была вера; та же надежда, которая привела Мегуми к Сукуне в эту эпоху, — что он может найти Мегуми интересным настолько, чтобы не убивать, — снова придала ему смелости. Этот год совместной жизни, в конце концов, был отправной точкой для восхищения им в современности. В конце концов, Сукуна, должно быть, узнал Мегуми в школе Итадори, когда перевоплотился; должно быть, он узнал его и в тюрьме. Он сильно избил Мегуми, но не выполнил свои безумные угрозы, так что, возможно, не весь его гнев перенесся. Возможно, Мегуми был прощён. Скоро, почти слишком скоро, журавль отправит Мегуми обратно в его время. Договор был простым и понятным. Мегуми сказал «да», полностью осознавая, что навлекает на себя, и после заключения соглашения проклятие исчезло, отправившись в будущее. В тот самый день, много лет спустя, Мегуми был отправлен в прошлое. Теперь он задавался вопросом, наблюдал ли Сукуна за битвой глазами Итадори, знал ли он, что происходит. Понял ли он, куда исчез Мегуми? Возможно, Сукуна сообщил Годзё, как когда-то просил Мегуми. Он надеялся, что они знают, что с ним все в порядке, и не верят, что он мертв. Мегуми вздохнул. Сукуна, Цумики, Годзё, все остальные — он с трудом мог представить себе возвращение, даже после того, как все спланировал. Проклятью требовалось несколько дней, чтобы восстановить свою силу, но время, казалось, текло для Мегуми теперь быстрее, чем когда-либо прежде, сменяя один день другим. С тихим, печальным вздохом, с которым его не покинуло волнение, Мегуми снова обернул палец. Когда ощущение присутствия Сукуны исчезло, душа Мегуми устремилась за ним, пытаясь уловить последние обрывки его существования. В глубине души он был рад, что никто из заклинателей не постучался к нему, заинтересовавшись аурой. Они были так молоды, так неопытны. Мегуми доверял очень немногим и на следующий день отправился к одному из них: человеку, владеющему техникой, основанной на крови, Камо, клану, который и сейчас считался древним и набирал влияние. - Эти проклятые предметы, - сказал Мегуми. — Пальцы Сукуны, нам нужно спрятать их здесь, чтобы никто не смог до них добраться. Он держал в руках сверток, легкий, но вместе с тем тяжелый. Заклинатель из Камо выглядел испуганным. — Ты говоришь!.. - он оборвал себя и спросил вместо этого: - Ты хочешь расстаться с ними? Мегуми кивнул. - Я скоро уйду. Они... их нужно спрятать. Не будьте беспечными. Если эти пальцы окажутся на свободе, они причинят большой вред. Держите их здесь. — Скоро уйдёшь? — повторил Камо, но, похоже, переключил свое внимание. — Почему бы просто не уничтожить их? — спросил он. Мегуми поморщился — вот оно. — Попробуй, если хочешь, — сказал Мегуми, смиряясь, — но у тебя не получится. Мужчина долго смотрел на него, а потом кивнул. — Я отведу тебя на склад, - он развернулся и пошёл по коридору. Мегуми последовал за ним, осознавая, что всё это происходит на самом деле. - Кое-кто хочет с тобой встретиться. Мегуми взглянул на него. — Кто? — Склад с проклятыми предметами и оружием защищён сильным барьером, и внутри него находится ответственный за всё это человек. Его зовут мастер Тэнген, и он интересовался тобой с тех самых пор, как ты пришел с пальцами. Камо потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что Мегуми застыл у него за спиной. Он обернулся и спросил: - Что такое? - Тэнген здесь, — повторил Мегуми, широко раскрыв глаза. Но ведь… - Я искал его год назад. Даже ненадолго заходил сюда, в школу, но Тэнген тогда не показывался. - Это после битвы, в которой Рёмэн Сукуна убил заклинателей этой школы? - спросил Камо, и Мегуми кивнул. – Тогда вот и ответ. Мастер Тэнген очень осторожен. Мужчина поманил его рукой. -Пойдем, - они снова двинулись в путь, и он стал объяснять. - Еще в период Нара, когда мастер Тэнген проповедовал буддизм и основы магических ценностей, которые в конечном итоге привели к созданию нашего учебного заведения, он был гораздо более открытым. Но для него стало куда безопаснее оставаться в стенах школы. Мегуми задумчиво хмыкнул. — И почему он хочет меня видеть? Колдун рассмеялся. — Ты победил многовековое проклятие, самое сильное из всех, что мы когда-либо знали. Почему бы мастеру Тэнгену не захотеть тебя увидеть? Они подошли к неприметной двери, но когда Камо отодвинул её, за ней оказалось широкое пространство помещение. Слева стояло небольшое здание. — Это склад, — сказал он и протянул руки. — Я позабочусь о пальцах за тебя. Впереди мастер Тэнген. Я уверен, он знает, что мы здесь. Мегуми уставился на него, на этого заклинателя из клана, который вот-вот должен был стать элитным, терпеливо ожидавшего, когда он отдаст пальцы. Руки Мегуми сжали сверток крепче. Было бы так просто, всего одно движение, положить рюкзак в эти протянутые руки, но его сердце протестовало. «Сейчас», - сказал себе Мегуми. Здесь. Он заставил себя пошевелиться, скорее увидел, чем почувствовал, как дрожат руки, когда он отпустил пальцы, передавая их в руки этого человека. Это было неправильно, неправильно, и Мегуми не мог… Но он сделал. Мужчина так легко, так безразлично отвернулся, что у Мегуми перехватило дыхание. — Подожди… — окликнул он едва слышным шёпотом, который даже не сорвался с его губ. Камо исчез на складе, и Сукуна снова ушёл от него. Руки Мегуми ощущали пустоту, зудели от фантомной крови, которую он давно смыл с ладоней. Оцепеневший, он заставил себя двигаться. Он не поддастся печали снова, не позволит этой пустоте завладеть собой, не тогда, когда он был так близок… Не тогда, когда именно запечатывание Сукуны открыло для него двери в мир заклинателей, и не тогда, когда у него было послание, а теперь и возможность его передать. Тэнген был молодым человеком, на вид лет тридцати с небольшим. Мегуми тихо подошел к нему с невозмутимым выражением лица. - Так, значит, ты и есть тот заклинатель, который запечатал Рёмэна Сукуну, - поприветствовал его Тэнген. — Остальные не знают, из какого ты клана, дитя. Расскажешь мне? Мегуми сглотнул. — Моё имя — да. Но ничего о Сукуне. Я предложу вам другую историю, если вы пожелаете её выслушать. Тэнген пошевелился, оценивающе глядя на него, а затем согласился: -Расскажи мне. — Меня зовут Фушигуро Мегуми, — он сделал вдох, — и я из будущего, которое наступит через тысячу лет. — Тысяча лет, — нахмурившись, повторил Тэнген. — Существуют техники, которые влияют на течение времени, — признал он, — но это гораздо более длительный период, нежели тот, о котором мне доводилось слышать прежде. — Я заключил договор с проклятым духом, использующим технику времени, позволив ему отправить меня сюда, — объяснил Мегуми. — Через несколько дней он вернёт меня в мою эпоху, вот почему я сегодня здесь перед вами. После долгой паузы Тэнген наконец сказал: - Я выслушаю тебя. Но ты должен предоставить доказательства своих утверждений. Я никогда не слышал об этом проклятии и не обладаю способностью читать мысли или намерения. -У меня есть только это, — сказал Мегуми и достал из кармана пуговицу от своей формы. - Пуговица от моей формы – символ школы в моё время. Других доказательств у меня нет, кроме знаний, - кислота обожгла его язык, когда он начал торговаться: - Но разве недостаточно того, что я запечатал Рёмэна Сукуну? Пальцы — достаточное доказательство того, что я здесь не затем, чтобы причинить вред. Тэнген взял пуговицу и провёл пальцем по узору. - Тогда расскажи мне что-нибудь о будущем. Мегуми замолчал и задумался. Он напомнил себе: всё, что он скажет сейчас, он уже говорил. Может ли он ошибиться, раскрыть слишком много или слишком мало? - В мое время, - медленно начал он, - именно ваши барьеры защищают школу заклинателей. Колдовство и проклятия скрыты от людей, хотя проклятая энергия все еще существует и по-прежнему действует на них. Этот период, период Хэйан, называют золотым веком магии. В конце концов, рассказывать Тэнгену было особо нечего. Мегуми не знал достаточно, чтобы вдаваться в детали. Он хотел бы знать больше о последствиях того, что случилось в школе Киото, и о том, какую информацию они получили от мясника, пользователя проклятий. Но что ж, в этом не было смысла: события будущего уже были предопределены. Вместо этого Мегуми рассказал Тэнгену о современном мире, цивилизации и индустриализации, о злополучном прогрессе. История повторялась, и Тэнген прожил достаточно долго, чтобы понять, что за этой его словами стоит правда: мир всегда менялся посредством войны. Поэтому, когда Мегуми медленно начал рассказывать о том, как он переместился во времени сюда, Тэнген поверил ему на слово. -Проклятие, которое отправило меня сюда… Скоро, когда его проклятая энергия восстановится, оно выполнит свою часть договора и отправит меня в будущее. Я окажусь в том же месте, в той же школе, тысячу лет спустя, - Мегуми вздохнул, стараясь не опускать плечи. - Поэтому я прошу вас, мастер Тэнген, просто... скажите им. Людям, которые работают в школе в мое время, человеку по имени Годзё Сатору, — скажите им, где я. Скажите им, что я вернусь через год после того, как исчезну, что со мной все в порядке. Его голос едва не сорвался. Мегуми откашлялся. - Скажи ему, что я буду в школе Киото, когда вернусь. После минутного раздумывания, Тэнген кивнул. - Ход времени никогда нельзя предсказать, — сказал он. — У меня нет уверенности в том, что случится через тысячу лет, что я буду знать нужное время или нужного человека. Но если твои товарищи придут ко мне и спросят о тебе, я запомню твоё послание, путешественник во времени. У Мегуми йокнуло в груди. Если бы они все еще не знали, что Мегуми отправился в прошлое так далеко, они бы не догадались спросить Тэнгена. Но он подавил своё разочарование. Это было лучшее, что он мог сделать. -Спасибо. - Давайте встретимся снова, - сказал Тэнген, - в эпохе, откуда ты родом. Он протянул ему пуговицу от униформы Мегуми, но юноша покачал головой, сказав: - Оставьте ее себе. Он все равно скоро вернется в будущее. *** Три дня спустя журавль времени приземлился перед Мегуми. - Ты готов? – спросило проклятие. Он сидел там же под деревом, надеясь, что в будущем в школе Киото Утахимэ найдёт его, когда он появится, и позовёт Годзё. По крайней мере, Мегуми знал, что мир, в который он попадёт, будет все тем же, просто пройдёт ещё один год. Он совсем ничего не изменил. Мегуми перевёл взгляд с журавля на окружающее его пространство, на этот мир, запечатленный в прошлом: ночное небо с такими яркими звёздами, что они бросали слабый свет на все вокруг, дыхание леса, прорывавшееся с шелестом ветра в его кронах, чистые и прохладные реки. Ему будет не хватать ее, этой безупречной природы. Но был кое-кто, по кому он скучал больше. -Я готов. Проклятие нависло над Мегуми, расправляя крылья, пока они не закрыли все перед ним. Прошлое скрылось за перьями журавля. А потом проклятье взмахнуло крыльями, и воздух закружился в мощном порыве ветра. Проклятая энергия поднялась гигантской волной. Мегуми задохнулся, инстинктивно закрывая глаза, и его отбросило назад, назад, назад… И вперед. *** Когда он очнулся, Мегуми понял, что был без сознания некоторое время. В висках у него пульсировала боль, перед глазами всё плыло. Он смутно слышал свой жалобный стон. Слева от него что-то пошевелилось. Мегуми попытался поднять руку, чтобы схватиться за голову, но его руки были слабыми, дрожали от напряжения, и он откинулся на спину, оглядываясь мутным взором. Первое, что он увидел, — это свет, проникающий сквозь тонкие занавеси на окне… Сквозь шторы. Простыни были… он повернулся… здесь был стол, лампа… У Мегуми закружилась голова, когда он быстро огляделся. Он моргнул, пытаясь осознать увиденное. Это было по-настоящему? Это… это сработало? В поле зрения появилась высокая знакомая фигура. Годзё-сэнсэй присел на корточки рядом с кроватью Мегуми… Кроватью! Он лежал на кровати, а Годзё был в школьной форме и с повязкой на глазах, а Утахимэ, появившаяся позади него, была одета в современную одежду, а не в одеяние мико. Годзё открыл рот и что-то сказал, но у Мегуми зазвенело в ушах. — Я что… — он сглотнул, во рту у него пересохло, в ушах шумело. Годзё снова заговорил, и его голос был таким знакомым и так давно он его не слышал, что глаза Мегуми наполнились слезами. — Мегуми, — мягко сказал он. — С возвращением.