Eternity Enshrined

Когда б случалось так, Чтоб умирали люди Из-за тоски, что принесла любовь, О, тысячу бы раз тогда, наверно, Я умирала б вновь и вновь! Манъёсю, книга 4: 603 Сукуна пробудился, когда его поглотили. Его проклятая энергия проникла в кровеносную систему тела, захватывая и измеряя его. Вены не разорвались от его силы, плоть не распалась; Сукуна мог сказать, что этот мальчик был сильным. Хорошо. И в воздухе висело что-то знакомое, отдаваясь эхом того, что он откуда-то знал. «Да, - решил Сукуна. - Этот сосуд подойдет». Его древняя сила распространялась, наслаиваясь на клетки, мышцы, все частицы этого человека. Его скрытая проклятая энергия подскочила, шипя и сопротивляясь, но в конце концов уступила, как и все остальные существа. Сукуна открыл один глаз, потом два, затем четыре. Его аура пульсировала, уничтожая паразита перед ним, и его останки вместе со старым пеплом печати осыпались с него, как пыль, и как же это было волнующе – почувствовать мир впервые не просто за тысячу лет, но и за те сотни, что были до. Сукуну охватила эйфория, ослепительный восторг. Наконец-то! Он мог чувствовать: свое лицо, свой рот, свои... две руки — ну, неважно. Откуда-то издалека Сукуна слышал собственный смех, яркий и блаженный. Как давно это было! На протяжении веков, что он провел как проклятие, это ощущение было утрачено для него. Ближе всего к этому ощущению он был в ту ночь на озере, когда высоко над ним возвышалась луна — луна. Этот бледный свет окутывал кожу, и он сорвал с себя одежду, чтобы впитать его. Ликование охватило Сукуну, когда он почувствовал ветер, ночь, вкус недавнего разрушения. Воздух был пропитан искусственными запахами, и даже отсюда Сукуна слышал отдаленный гул людских голосов. Его острые ногти блеснули в лунном свете, и кровь забурлила в жилах при мысли о том, чтобы вонзить их во что-нибудь… в кого-нибудь. Он жаждал бойни, хотел насытиться ею, ощутить сладкий вкус страха в момент, когда весь этот сброд поймет, что никому не убежать. Да, ликовал разум Сукуны. Да, это оно! - Это будет настоящая резня! - рассмеялся он, почти чувствуя, как теплая кровь стекает по его пальцам. Его пальцам... В эту секунду тревога вытеснила его. Тело схватило его без команды, и Сукуна отступил назад за перила, внезапно утратив ощущение своих конечностей, сохранив лишь сомнительный контроль и удивление. Сосуд подавлял его? Затем справа от него раздался голос, и тело Сукуны повернулось. И это было… Игрой света, непривычного зрения его сосуда, видением его собственной ослепляющей проклятой энергии. Сердце Сукуны учащенно забилось, отдаваясь где-то в ушах: Мегуми. И Сукуна каким-то образом узнал его. Та же фигура, те же глаза, те же руки, крепко сжатые в напряжении. Его энергия бурлила. Края воспоминаний были размыты, большинство фрагментов полностью отсутствовали. Но Мегуми был хорошо знаком Сукуне, его душе, даже этой единственной его части. Могло ли это быть на самом деле… “Я буду там”, - донесся до него голос Мегуми шепотом из прошлого. "Фейерверки" - это слово пришло Сукуне в голову вместе с воспоминанием о пламени благовоний и аромате дыма в холодной ночи. До него сквозь время донесся оглушительный звон храмового колокола. - Не двигайся! - закричал Мегуми. - Ты больше не человек! Сукуна моргнул, прислушиваясь к этому голосу, который был так неправильно обращен к нему, с таким злобным и испуганным сожалением. Его сердце внезапно сжалось. Это был он, это был Мегуми, его, его, его Мегуми, и он был расстроен, и Сукуна... ...не удержал контроль. Сознание мальчишки вернулось в тело, и Сукуне оставалось только наблюдать. Кровь текла со лба Мегуми, и, о, как же ему захотелось вытереть ее, залечить царапину, убрать волосы Мегуми с лица и поцеловать ее. Но из ниоткуда возникло мощное присутствие проклятой энергии: колдун с белыми волосами и повязкой на глазах небрежно склонился над Мегуми. - Учитель Годзё? – выдохнул Мегуми, и это имя промелькнуло в сознании Сукуны, пробудив далекие воспоминания. Разочарование терзало его из-за неясности воспоминаний. Казалось, ответы были перед ним, но в момент, когда он попытался их вспомнить, они исчезали, точно сон. Осознание вспыхнуло только в захороненной части, куда Сукуна не мог добраться. Что-то сверкнуло, как молния. Внимание Сукуны вернулось к колдунам. Годзё направлял на Мегуми какой-то предмет, и сознание Сукуны на мгновение прояснилось: телефон, похожий на ту треснувшую металлическую штуку, которую показывал ему Мегуми. Но теперь мальчик что-то говорил, используя рот Сукуны, о съеденном пальце. Годзё наклонился ближе. - Черт, он и правда в тебе, - сказал он, смеясь. - Занятно. Сукуна ощетинился. Ярость пробежала по его коже. Власть сопляка над телом была невыносимо непробиваемой, но этот идиот согласился отдать Сукуне контроль, и да, он собирался разорвать этого человека в клочья. Тогда Мегуми, МегумиМегумиМегуми, будет принадлежать ему одному. Ограничения сосуда рухнули, и душа Сукуны просочилась обратно в тело. Он согнул пальцы и взмыл высоко в воздух, подняв ветер под ногами. Это чувство, эта свобода… Сукуна снова был жив, и он собирался поубивать нахуй всех. Он ухмыльнулся, дикость растекалась по его венам, и, не сводя глаз с Мегуми, Сукуна тяжело приземлился. Это дрожь, эти широко раскрытые от удивления глаза, звук его вздоха. Среди грязи, поднявшейся от удара, очертания и ощущения были прежними: Мегуми. Сукуна смотрел и смотрел, и ему было больно от того, что Мегуми смотрел в ответ, не испытывая ничего, кроме шока и страха. В нем не было того обожания, которого, понял Сукуна, где-то внутри себя он ожидал, жаждал, и теперь чувствовал себя странно опустошенным. Его охватило иррациональное разочарование, за которым последовала досада. Почему эти эмоции разрывали ему сердце? В них не было ясности, но они были острыми, и он ненавидел это чувство непонимания, ощущения чего-то за пределами его видения, и — Этот тупица Годзё сидел у Сукуны на спине, на что Сукуна сначала не обратил внимания, но теперь он открыл свой глупый рот, чтобы поболтать, и Сукуна больше не мог игнорировать его. Он развернулся к нему, жажда крови бушевала в его теле. Но Годзё оказался не просто быстрым, а тело Сукуны было таким слабым. “Он сильнейший”, - каким-то беззвучным эхом прозвучало в его голове. Сукуна почувствовал, что летит, отброшенный назад. Ебучие заклинатели, не только этот, а все они. Они собирались убить его, прервали его размеренную жизнь, принесли эти печати и заставили погрузиться в спячку — Зубы Сукуны ныли от желания вонзиться в этих колдунов и содрать плоть с их костей. Он бы выпотрошил всех до единого. - Вот же блядь, - выдохнул Сукуна, его проклятая энергия накапливалась, гул нарастал. Два колдуна стояли неподвижно, такие хлипкие. - Вы, маги, всегда были занозой в заднице, независимо от эпохи! Он прыгнул. От удара Сукуны камень, стекло и металл врезались в то место, где они стояли. Его охватило удовлетворение от радости своей победы, но подождите, разве Мегуми не?.. Осознание, искра паники, и затем вдруг каким-то образом из облака обломков, ухмыляясь, появился Годзё. Рядом с ним на земле вздохнул Мегуми, неподвижный и невредимый. Какой-то импульс внутри него еще сильнее удивил Сукуну. Он почувствовал, что его с силой толкают назад. Этот сосуд, это отродье Итадори — он снова захватил власть. Блядь. Выпусти меня, в ярости взревел Сукуна в его голове. Выпусти, выпусти, выпусти меня. Скрытое течение, растворившийся в нем Мегуми, хлестало его по лодыжкам, как кровь. Тут Годзё вырубил его сосуд, и сознание Сукуны померкло. *** Сукуна почувствовал еще одну частичку своей души в руках Годзё, когда они проснулись. Она была узловатой, искривленной, слабо излучающей его проклятую энергию и неопровержимым доказательством того, что произошло с Сукуной. Он, конечно, знал (воплощение в этой эпохе дало понять, что он был запечатан), но он не помнил как. Недостающие фрагменты казались такими осязаемыми, но когда Сукуна попытался ухватиться за них, они ускользнули. Было лишь смутное представление о заклинателях, интригах и... печали. Он без особого интереса молчал, пока Годзё, продемонстрировав, насколько несокрушима его плоть, рассказывал сопляку об отсроченной казни и планах поглотить всего Сукуну, прежде чем с ними обоими расправятся. Как будто это могло произойти до того, как мальчик будет убит; он был идиотом и не разбирался в проклятиях. Поэтому позже, в комнате с погребальным костром из камня и металла, окруженный гудением электричества, Сукуна не удивился, когда Итадори согласился съесть еще один палец. Он был готов пробиться на поверхность, когда появится сила. По мере того, как в него вливалась пьянящая энергия, Сукуна расширял свои владения, раздвигая границы сосуда. Но мальчик был крепким, Сукуна не смог взять верх. Когда его разочарование и ярость улеглись, Сукуна с удивлением обнаружил, что его разум немного прояснился. С легкостью, как если бы они всегда были в пределах досягаемости, всплывали утраченные воспоминания о его запечатывании: Ураумэ, ее бесконечная преданность, приготовления с Кэндзяку по пояс в снегу и Мегуми, раскрывающий секрет Сукуне в красно-оранжевом лесу. Эмоции, сопровождавшие мысли о Мегуми, немного прояснились с помощью этого пальца. Он нестерпимо желал, до сердечного бешенства, прикоснуться, обнять... вонзить когти и заставить истекать кровью. Гнев обрушился на Сукуну, точно гром, и так внезапно, что почти удивил его самого. Такая злоба казалась неправильной по отношению к Мегуми; именно он рассказал Сукуне о том, что его запечатали, и помог начать планирование и заключение договоров для воплощения Сукуны. Но он не сообщил им, что сосуд сможет подавить Сукуну, и теперь он был беспомощен и заперт. Слишком многое было пущено на самотек, а у Сукуны не было возможности изменить хоть что-то в подобном состоянии. Ураумэ уже воплотилась здесь, в будущем? Сукуна получил свой сосуд, да, но Кэндзяку все равно мог умереть за эти тысячи лет, или, может быть, заклятие вообще не возымело успеха. В его внутренних владениях кость под кулаком Сукуны треснула, когда он в беспокойстве стиснул зубы. Пребывание в человеческом теле могло бы оказаться приятным, если бы только он действительно мог управлять этой хуевиной. Обман Мегуми о способностях Итадори чуть не свел на нет все приготовления Сукуны. Поэтому, когда вскоре после этого появился Мегуми, забинтованный, руки Сукуны задрожали от желания не вылечить его, а снова вскрыть эти раны. Ебаные заклинатели. Гнев, который Сукуна испытывал сейчас, был... грызущим, глубоким и неоднозначным. Должно было быть что-то большее, чем просто обида на то, что Мегуми скрывал это, но если и была другая причина, почему Сукуна испытывал такую ярость, то он ее пока не помнил. Это бесконечно расстраивало, и до кучи усугублялось еще и необходимостью выслушивать ебучий пиздеж Годзё. Сукуна мог только угрожать, появляясь на щеке Итадори, мог только слушать, не убивая его, как Годзё спокойно говорит: “Я выиграю”. Это было унизительно, даже хуже, чем быть запечатанным без сознания в течение тысячи лет. Он бы предпочел голое знание о том, что его пожирает одно проклятие за другим, такому уединению. Его недостающие воспоминания отсутствовали вместе с другими пальцами. Настоятельная необходимость знать и вернуть свою силу была настолько сильна, что Сукуна на мгновение задумался о туманном предложении Годзё заключить сделку. Но, черт возьми, Сукуна не позволил бы использовать себя в качестве ориентира в надежде получить палец или два. В конце концов, он бы их и так получил. А пока было слишком просто дать волю своему гневу. Он мог быть терпеливым. В какой-то момент они поскользнутся. Заклинатели всегда так делали, побежденные состраданием, отчаянием или любовью, и, по правде говоря, никто не смог бы сдерживать Рёмэна Сукуну вечно. *** Это было почти слишком просто. У мальчишки хватило наглости попросить Сукуну о помощи; он чуть не рассмеялся. Они столкнулись с чем? Проклятием, которое поглотило всего один из его пальцев? Рука мальчика уже была отрезана. И это сосуд, который Кэндзяку приготовил для него? - Эй, Сукуна! Если я умру, ты ведь тоже умрешь, верно? - спросил Итадори. - Если ты этого не хочешь, тогда помоги мне. Сукуна отказался, наслаждаясь вкусом ужаса. Для него это был беспроигрышный вариант. Либо мальчишка умрет, и Сукуна сбежит из этого унизительного плена, а затем позже воплотится в другом, менее неприятном теле, или же он мог получить контроль над телом, а затем обрушить свой гнев на Мегуми за то, что он не сообщил ему о силе подавления Итадори. - Я все еще не могу свободно управлять этим телом, - фыркнул Сукуна, скалясь. - Если ты хочешь поменяться – давай, меняйся. Но как только ты это сделаешь, - добавил он, почти чувствуя привкус крови Мегуми, который его язык знал когда-то... тогда. - Я убью твоего дружка раньше, чем это успеет сделать проклятье! Итадори мучили разные варианты, усугубляя страх за самого себя, за Мегуми. Он велел Мегуми бежать, и Мегуми согласился, к удивлению Сукуны; он не мог точно вспомнить технику или навыки Мегуми, но слабость все равно разочаровывала. Ну, не важно, потому что теперь он с удовольствием наблюдал, как плачет Итадори, избитый до полусмерти. Не было ничего лучше, чем слезы сожаления и страха. Завыл волк. Итадори воспрянул духом, и Сукуна внутри него тоже. Он инстинктивно узнал этот звук: не волк, а Божественная гончая Мегуми… Гончая? Но откуда… Затем Сукуна почувствовал, что его освободили, и тело снова стало принадлежать ему. Это пиздецки раздражало, вот что. Не только Мегуми и девчонка спаслись, но и Итадори даже не умер. Обожженные пальцы пацана… Это зрелище вызвало у Сукуны отвращение. Он исцелил их, предлагая проклятию последовать за ним, но бесконечная тупость низкоуровневых проклятий была повсюду, и этот не желал покидать свои убогие владения. Вместо этого проклятие напало, и Сукуна случайно исцелил руку придурка – инстинкт его тела в этой форме, постоянно ищущий две недостающие руки. Как раздражает. Сукуна терпеть не мог неудобства, ровно как и того, чтобы его использовали, особенно такие идиоты, как его сосуд, и особенно когда он сам ничего от этого не получал. Ну и ладно — этот объебыш умрет, а после Сукуна тратит свое бесконечное свободное время на то, чтобы придумать, какие разрушения учинить в следующий раз. - Ни ты, ни это отродье не понимаете, что такое проклятия на самом деле, - сказал он, позволив ауре своей истинной природы разрастись. У него было мало проклятой энергии, но сила легко поддавалась, и любая схватка, даже такая утомительная, как эта, была достойным развлечением; было забавно снова размять мышцы, поиграть со своей едой и впервые за тысячу лет открыть свою территорию. Но самое интересное началось потом, когда он понял, что Итадори не может снова его подавить. Сукуна стоял на улице, сжимая в руке безымянный палец и подставив лицо проливному дождю. Не важно, что не было солнца; вода ощущалась по-новому, но в то же время это ощущение оставалось старым, как давно утраченная ностальгия по многовековому прошлому. Кровь не так брызгала на кожу, как капли дождя. Он чувствовал себя живым. Мегуми стоял один у ворот, одетый в эту дурацкую униформу, и с надеждой смотрел на здание. Сукуна склонил голову набок, наблюдая за ним. Он сгорал от желания быть ближе и ощутить ауру Мегуми лицом к лицу. Он хотел... узнать его снова, поговорить, понять, как его воспоминания о Мегуми могли быть такими четкими и в то же время такими туманными. Сукуна оказался позади Мегуми, достаточно близко, чтобы почувствовать, как тот напрягся всем телом. - К сожалению, - мягко сказал Сукуна, - он не вернется. Мегуми не обернулся, ничего не сказал и даже едва дышал. С уверенностью и насмешкой Сукуна сказал, как и много лет назад: - Не пугайся так. Я сейчас в хорошем настроении. Давай немного поболтаем. Он обогнул Мегуми, чтобы заглянуть в лицо. Его руки тряслись, испытываемый им страх утолял жажду Сукуна. Ему в голову пришла идея, и он улыбнулся. Ему нужно было как можно больше времени побыть с Мегуми. Было бы неплохо поговорить, еще приятнее было бы довести до отчаяния Мегуми, который сыграл свою роль в том, что помимо всего остального Сукуна застрял в этом ебаном теле. Он почувствовал собственные ногти, разорвавшие его плоть. Схватив бьющееся сердце, Сукуна дернул его наружу, и кровь хлынула из его вен и артерий, но, о, это было совсем не больно, и вот почему: на лице Мегуми застыло выражение восхитительного ужаса. Сукуна мог бы смотреть на это вечно, на это выражение, полное неверия и отчаяния. Сердце блестело на ладони Сукуны. Но через мгновение это зрелище вызвало у него отвращение. В последний раз, когда он раскрыл свое сердце Мегуми, он был обманут насчет запечатывания, и... тяжелое воспоминание увернулось от него, подойдя так близко к поверхности, но все же так ее и не достигнув. Сукуна отшвырнул кусок мяса в сторону и отряхнул руку. Теперь Мегуми, вероятно, попытается сразиться с Сукуной, чтобы заставить его вылечить сердце прежде, чем Итадори восстановит контроль, и в этом случае… Сукуна вытащил палец. - А вот это для надежности, - сказал он. Увидев, как расширились глаза Мегуми, он с легкостью проглотил палец. На этот раз Сукуна ожидал новую волну воспоминаний, нахлынувших на него без промедления. В одну секунду все было как в тумане, а в следующую - как будто эти его части никогда и не исчезали, там было... неверие, ярость, предательство. Разбитое сердце. Мегуми — его Мегуми, с которым он жил, спал, ел и делил свою душу, — Мегуми взял этот дар и запечатал его? Гнев, все это время кипевший в Сукуне, теперь обрел смысл, вырисовываясь на фоне их совместной жизни; предательство резко контрастировало с ней. Сукуна почти слышал, как Мегуми, солгав, почти позволил Сукуне умереть, а потом еще больше оскорбил его раны, расплакавшись, будто происходящее было совсем не тем, что он задумывал. Сукуне хотелось взять в руки это измученное лицо и избить его до полусмерти. Не имело значения, что Мегуми не знал, не помнил того, чего с ним еще даже не случилось. Он заставит Мегуми пожалеть о том, что вообще встретил Сукуну, что он еще встретит. - Теперь можешь бояться. Я убью тебя, - сказал Сукуна голосом, полным смертоносного намерения. Затем, почти смеясь над этим Мегуми, который нихуя не понимал, добавил: - Просто так. Без особой причины. - Ты не понимаешь, - ответил Мегуми, и, ах, в нем был огонь, который знал Сукуна. В нем была смелость, благодаря которой Мегуми не умер после их первой встречи. - Итадори вернется. Даже если это означает, что он умрет. Такой уж он человек. Сукуну охватило раздражение. Мегуми поверил в этого хныкающего, плачущего идиота? Как наивно. Что ж, скоро он поймет. - Ты слишком высокого мнения о нем. Сукуна видел, как крепнет решимость Мегуми. Он хорошо знал это выражение его глаз. Напрасно Сукуна попытался вспомнить технику Мегуми. Все, что он получил, — это смутное воспоминание о текучих тенях и этот... этот собачий вой у него в ушах. Даже несмотря на новый приступ ярости из-за предательства Мегуми, Сукуна не смог сдержать любопытства. Он хотел посмотреть, на что способен Мегуми, увидеть, как он это сделал. Мегуми призвал птицу сикигами — “Нуэ - не птица”, услышал Сукуна в своем сознании, - и ринулся на него. Началось. -Раз уж я наконец-то на свободе, - сказал Сукуна, чувствуя, как в нем нарастает предвкушение, - давай используем пространство. Как же прекрасно ощущались дождь и ветер. Крылья сикигами взрывали воздух над ним, и это тоже было ощутимо. Улыбка растекалась по лицу Сукуны, пока он уклонялся от бесполезных ударов Мегуми и уходил от пикирующих когтей птицы. Как мило. В воспоминаниях о Мегуми, хотя ему все еще чего-то не хватало, Сукуна на самом деле никогда не видел, как он сражается. Но это было… — Занятно. Призвал сикигами, но все равно нападаешь на меня сам. Сукуна пригнулся и увернулся, уходя от нападения Мегуми. Это был признак силы – его готовность к рукопашной схватке, но атаки были беспорядочными; его решимость была отчаянной, и он больше сосредоточился на идее спасти Итадори, чем на Сукуне. И, о, так не пойдет. Мегуми сделал это с ним, и он не позволит ему забыть об этом, даже когда этому Мегуми нечего было помнить. Сукуна помнил жизнь, помнил смерть, но он не помнил самой смерти, о том, что предшествовало ей, пока не съел этот третий палец: обманутый этим глупым, слабым заклинателем, подавленный тенями, разорванный на двадцать частей, и все из-за Мегуми - того самого, кто оживил его настолько, что запечатывание оказалось неизбежным. Тогда, когда все только началось, Сукуна не хотел, чтобы Мегуми легко и нудно подчинялся. Он жаждал борьбы, хотел увидеть, как Мегуми сопротивляется, но поддался безумному удовольствию своих низменных инстинктов. Мегуми, достигшего разложения, - вот что Сукуна хотел увидеть сейчас. - Еще, - Сукуна хотел видеть такой же кислый взгляд, как у Мегуми, который причинил ему боль тысячу лет назад. – Еще, - он перехватил кулак Мегуми, крепко вцепившись в него. Прикосновение его кожи, его ладонь в руке Сукуны, - это засасывало. Он крутанул Мегуми, ощущая его вес, и притянул к себе, достаточно близко, чтобы расслышать за дождем, как у Мегуми перехватило дыхание. Сукуна чувствовал, как по его лицу расплывается жестокая усмешка. - Вложи больше проклятой силы, - потребовал он, желая, чтобы этот Мегуми был похож на того, что был в его воспоминаниях, тут он отпустил Мегуми, чувствуя себя почти диким от вкуса охватившего мальчика страха, и ударил Мегуми по щеке, - в следующий удар! Мегуми смог устоять на ногах, и тут из-под земли появилась гигантская змея. Сукуна моргнул, когда ее пасть накрыла его; эта змея не фигурировала в его воспоминаниях, даже не ничего не напоминала. Она подняла его в воздух, и птица спикировала на Сукуну, атакуя его молниями. Внезапно Сукуна снова разозлился. Все это предвкушение новой встречи с Мегуми - и это все, что он получил? Этот Мегуми был совсем не таким, каким его помнил Сукуна. У него была змея-сикигами, он не умел драться, не пользовался оружием и не умел расширять свои владения. Сукуна хотел, чтобы Мегуми разозлился, чтобы его злость оказалась направлена на него. Где негодование, проклятия? Мегуми был тем же во многих отношениях: в том, как он держался, в решимости, отражавшейся в его глазах, в его проклятой энергии. Но он был не тем. Один импульс его проклятой энергии уничтожил змею, и Сукуна приземлился позади Мегуми. - Эй, что я только что сказал? - спросил он. Хватит играть. Его пальцы так крепко сжали одежду Мегуми, что костяшки побелели. - Используем пространство! Сукуна швырнул Мегуми за деревья, насладившись вырвавшимся у него сдавленным вздохом. Этот чувство, это удовлетворение… Сукуна жаждал его более тысячи лет. Наконец-то появился тот, кого он искал, и теперь-то он отомстит и разорвет его на части. Он прыгнул вслед за Мегуми и на этот раз ударил его с ноги, почувствовав, как удар отозвался в теле. Для него он изогнулся всем телом, и Мегуми влетел в крышу, пролетел по ней, врезаясь в камень и металл… Тут же Сукуна оказался рядом и ударил его снова. Сила от удара прошила его руку до локтя, и, блядь, да, это было то, чего он так сильно хотел. Злобная мстительность захлестнула его, вскипая. Тело Мегуми бессильно вертелось, как соломенная кукла, и Сукуна пожирал взглядом то, как он пробивал стены здания – бум-бум-бум-бум-бум – и снова в воздух. Гнев и обида, накопившиеся в нем за долгие годы сна, вырвались наружу. - Отличная техника, - поддразнил он. Его кулаки почти затрещали, обрушившись на спину Мегуми, ударом сбив его и его ебучую птицу до самого основания здания. Это было то, что он заслужил за то, что предал Сукуну, за то, что предал… их. Он приземлился на землю и уставился на Мегуми в плачевном состоянии. Он выглядел почти жалко. Да, Сукуна хотел посмотреть, как Мегуми сгорит, заставить его пожалеть. Но этот Мегуми, – Сукуна, разочарованный, едва не простонал – этот Мегуми еще не принадлежал ему. Какой в этом был смысл? Нуэ исчезла, а Сукуна хмыкнул себе под нос. - Теперь я понял. Значит, ты создаешь своих сикигами из теней. - И что с того? – с раздражением спросил Мегуми. Теперь, когда Мегуми, избитый, лежал среди обломков, палящая злость стала понемногу утихать. И сейчас, заново изучая эту его новую грань, Сукуна поймал себя на размышлении. Эта техника была сильной и редкой. Это была техника Десяти теней. - Не понимаю, - сказал он. - Почему ты убежал тогда? Конечно, Мегуми был натренирован; в конце концов, Годзё называл его своим драгоценным учеником. Но видеть его таким неуверенным в себе… — Какая пустая трата таланта. Мегуми не ответил, но Сукуна заметил его сосредоточенность и легкое удивление. Даже раненый и подавленный, Мегуми все еще цеплялся за его слова, и раздробленная душа Сукуны содрогалась от этого зрелища. Это… было больно. И это было хуже всего. Они оба в этой эпохе, такие далекие от жизни, которую они построили, и все ради чего - гордости, убеждений, долга? - Неважно, - вздохнул Сукуна. Он указал на дыру у себя в груди. - В любом случае, этого недостаточно, чтобы подлатать это место, - почему Мегуми настаивал на том, чтобы подвергать себя опасности ни за что? Какая раздражающая привычка в человеке, приводящем в бешенство. - Рискуешь своей жизнью ради такой глупости. А ведь сопляк этого даже не стоит. На лице Мегуми промелькнуло смирение. Сукуна хорошо это знал и видел, как снова заныла пустота в его груди, когда Мегуми, пошатываясь, встал и сжал руки в кулаки. Проклятая энергия хлынула синим потоком. Глаза Сукуны расширились. Эта атмосфера… Сукуна уже чувствовал ее раньше, в тот день, когда все рухнуло. В прошлый раз аура Мегуми дрогнула, но на этот раз… Сукуна почувствовал, что улыбается все шире. Теперь Мегуми был больше похож на себя, на того, кто принадлежал Сукуне, с этой силой и готовностью использовать ее. - Чудесно, - промурлыкал он. – Вот оно. Вижу, ты наконец-то решил действовать всерьез, - Сукуну захлестнула волна проклятой энергии. Что-то темное росло по мере его приближения, предвещая ту же трагедию, с которой они уже столкнулись. - Теперь я понимаю, - сказал Сукуна, почти смеясь. Он так и не узнал, что именно Мегуми собирался призвать тогда заклинанием, не подкрепленным сильным и четким намерением. Но теперь было ясно, что он думал покончить со всем этим, с ними обоими. - Что ж, в таком случае... Сукуна хотел, наконец, увидеть это. Этому Мегуми он был безразличен, и он не остановится. Возможно, в конце концов, это действительно был беспроигрышный вариант для них обоих – погибнуть вдвоем. - Покажи мне все, Фушигуро Мегуми! - крикнул Сукуна. Очаруй меня. Заставь меня влюбиться в тебя. Покажи мне человека, который предал меня, и позволь мне узнать тебя еще раз. - Реликвии покачиваются, звеня, - начал Мегуми, и в глазах Сукуны его лицо изменилось на то, которое, испачканное кровью, говорило те же слова годы и годы ранее. – Клинок восьми... В воспоминаниях Сукуны он потянулся и схватил Мегуми за руки, удерживая его от мучительной, пугающей битвы, в которую он тогда собирался ввязаться. Здесь, в этом времени, Сукуна… Что он делал? Он остановился, понимание, как стена… И Итадори снова взял верх. Сукуна все еще стоял с широко раскрытыми глазами, застыв на месте, когда снова оказался в своих родных владениях. Он опустил взгляд на свои сжатые руки. Он чуть было… - Просто, чтобы ты знал, — сказал Мегуми, обращаясь к Итадори, а вместе с ним и к Сукуне, запертому внутри. - У меня нет логического объяснения, почему я тогда спас тебя. О, Мегуми, подумал Сукуна. Как они умудрились дойти до этого? - У меня были сомнения, - продолжил Мегуми. - В конечном счете, я пошел на поводу у эгоизма, руководствуясь эмоциями. Но пусть так, это нормально. Я не герой. Я – заклинатель. Выражение лица Мегуми было несчастным и печальным, но слова были тверды. Он посмотрел на Итадори, и Сукуна посмотрел в ответ. -Так что я никогда не пожалею о том, что спас тебя, - сказал он. И Сукуна больше ничего не слышал. *** Итадори в очередной раз показал себя скучным идиотом, который вообще не думает. Ему следовало бы попытаться навязать свои условия для договора, но вместо этого сопляк напал на Сукуну. Впрочем, импульсивность можно было использовать. Даже если ему было неприятно снова ввязываться в договор, учитывая то, как закончился предыдущий, это было... это было ради Мегуми. Сукуна не лгал, сказав Итадори до этого, что ему все равно, если две частички его души умрут. Но теперь к нему вернулись воспоминания с третьим пальцем, и Сукуна не хотел упускать этот шанс, эту близость к Мегуми. - Ситуация изменилась, - сказал он мальчишке. - В ближайшем будущем я смогу увидеть кое-что интересное. Мегуми пока еще не был тем Мегуми, которого он знал, но тот и не сильно отличался от него. Возможно, осталось не так много времени до того, как Мегуми овладеет техникой расширения территории, заполучит крупную Божественную Гончую и слона. Как случится путешествие во времени и когда? Его мучило любопытство. Сукуна хотел видеть, наблюдать за тем, как Мегуми становится заклинателем, который впервые пришел к Сукуне, который убил дракона и изгонял проклятия для жителей деревни, который запечатал его. И вот тогда, возможно, Сукуна убьет его, и его месть будет еще слаще. Сукуна разрубил голову придурка пополам, радуясь, что наконец-то смог порезать его на куски, и исцелил его сердце. Он ожидал, что сопляк вернется к своим однокурсникам, но, конечно же, этот пидор Годзё просто обязан был встать поперек глотки. Итадори был изолирован от драк, от школы, от Мегуми. Так что Сукуне пришлось смотреть... фильмы. Поневоле он оказался заинтригован. Он многое узнал об этой эпохе из воспоминаний мальчишки, но почти ничего не видел своими глазами. Большинство сцен были чужеродными, откровенно смешными, но некоторые вещи Сукуна узнавал по историям, которые ему рассказывал Мегуми: парки и пешие прогулки, телефоны, небоскребы, города, конвейерные ленты с суши, ярко-белые больницы, космические путешествия и астронавты. Сам факт того, что изображения появлялись на “телевидении”, был поразительным. Итадори смотрел фильм, где герои сражались световыми клинками и стреляли лучами из ружей, и при этом они издавали звук, напоминавший треск льда на замерзшем озере, как и говорил Мегуми. Он много улыбался тогда, той зимой, пока не... Сукуна вздохнул. Были и другие досадные препятствия. Владения Годзё его заинтересовали, но какой-то никчемный мудак из проклятых духов, который подстрекал Сукуну принудить Итадори к новому договору, только раздражал. Заботиться о ком-либо еще было ниже его достоинства. Сукуну действительно не волновало, что происходит, если это не касалось Мегуми. *** Когда они, наконец, присоединились к другим студентам и Мегуми (очень трогательное воссоединение между ним, пацаном и всеми остальными), Сукуна обнаружил, что они втянуты в какую-то дерьмовую политическую борьбу. Это пиздецки раздражало. Он не понимал, почему Годзё подчиняется этим идиотам; заклинатели размякли за эту тысячу лет. Его сосуд оказался отделен от Мегуми в самом начале тренировочного состязания. В основном Сукуна пытался заглушить шум. Его мысли постоянно возвращались к Мегуми, как побитая собака, выпрашивающая объедки, вместе с нарастающим разочарованием из-за отсутствия ясности в воспоминаниях. В них по-прежнему оставались моменты, о важности которых Сукуна не просто знал, но чувствовал их значимость, и все же они были для него потеряны. Когда объявилось неожиданное проклятие, Сукуна понадеялся, что это как-то связано с ним, что он получит от него еще один палец. Но пока Итадори бежал туда, он услышал крик Мегуми. Его проклятая энергия пришла в движение, то поднимаясь валами, то опадая, и все размышления Сукуны покрыла внезапная тревога. Итадори влез в драку, и Мегуми был там, раненый, но в безопасности. Его постепенно охватило облегчение. Сукуна не хотел, чтобы Мегуми тратил себя на людей или проклятия, которые того не стоили — ни его самого, ни его жизни. Проклятый труп в форме панды унес Мегуми с поля боя, и Сукуна вздохнул, давая выход беспокойству. Он вернулся к своему занятию, прислушиваясь к звукам битвы Итадори. По крайней мере, мальчишка становился сильнее; он не умрет так просто. *** Что бы там ни думал Годзё, Сукуна не мог вот так взять и ощутить остальные части своей души, особенно тихие, дремлющие. Но когда палец был активен и находился рядом, почти требуя внимания, его сенсорные ощущения возвращались к нему, как будто его душа напрягалась, чтобы преодолеть разрыв. Владениями Мегуми была темнота космической ночи. Сукуну пронзила дрожь, давление, подобное океанским глубинам. Он был уверен, что чувствовал это раньше, но источник этой уверенности по-прежнему был для него потерян, возможно, заключен в частичке души, в следующем пальце. Тем не менее, притяжение было захватывающим. Началось перерождение Мегуми; даже если провалы в памяти еще оставались, Сукуна знал, что Мегуми близок к тому, чтобы стать тем же, кто провалился в прошлое. - Это превосходно! – усмехался он, поддаваясь предвкушению. Он уже не мог дождаться. И потом, как удивительно удобно, что его сосуд обладал интеллектом собаки, так что он протянул руку за пальцем, как раз чтобы Сукуна мог съесть его с рук Мегуми. И снова он был готов к нахлынувшим воспоминаниям: объяснения техники Мегуми с разных сторон, Сукуна исследует внутренности его владений, Мегуми медленно рассказывает о своем детстве в школе. На этот раз не было никаких серьезных сюрпризов, но ясность почти причиняла боль. С четкими, заточенными краями предательство — воспоминание о том моменте, когда он понял, что Мегуми знал и все равно позволил ему преследовать того колдуна, - врезалось в Сукуну. Оно стало еще более ошеломляющим на фоне предшествовавших ему ярких, наполненных жизнью месяцев. Сукуна остался в недоумении. Он не мог заставить себя рассмотреть эти воспоминания вблизи – что он найдет там, кроме трагедии и предательства? Скоро Мегуми исчезнет из этого времени. Он вспомнил, как заклинатель сказал ему: “Я научился управлять своими владениями всего за несколько месяцев до того, как оказался здесь. Они все еще не закончены”. Какое-то непонятное чувство тяжело засело в желудке Сукуны: кислый голод, тепло, глубокая яма тревожного ожидания. *** Как и предсказывал Мегуми, это случилось в середине марта. Мегуми, Итадори и Годзё оказались вовлечены в погоню за проклятым духом в виде журавля. Это едва ли можно было назвать боем; проклятие использовало свою технику, основанную на времени, чтобы просто сбежать или, возможно, тщетно пыталось найти лазейку для атаки. Тем не менее, эта способность причиняла магам много неудобств. Они продолжали замирать, застревая во времени, только для того, чтобы мгновение спустя моргнуть и обнаружить, что проклятие уже на расстоянии двух-трех секунд. Так что Сукуна заметил между вспышками, как птица времени нацелилась на Мегуми: в один момент проклятие было прямо перед Итадори, а в следующее мгновение оно было дальше в лесу, рядом с Мегуми. Мгновение - и его крылья широко распахнулись, руки Мегуми сомкнулись; снова все застыло, а когда время продолжило свой ход, Мегуми исчез. Как и проклятие. Сукуна молча наблюдал, как Годзё и Итадори безрезультатно и со все нарастающим беспокойством обыскивают лес. Сукуна решил, что, зная о том, что произошло, приятно было хоть разочек посмотреть, как растерялся самонадеянный дурак Годзё. Они продолжали поиски два дня, прежде чем Годзё насильно вернул Итадори — и Сукуну — в школу и, предположительно, продолжил свои усилия по спасению Мегуми в одиночку. Итак, застряв в скучных коридорах, где теперь не было Мегуми, Сукуна снова ушел в себя. Где-то сейчас, но тысячу лет назад, Мегуми начнет ориентироваться в эпохе. Через две недели, когда Годзё вернулся в школу, горестно качая головой, без новостей, Мегуми должен был отправиться в школу заклинателей Хэйан-Кё просить о помощи, но там он обнаружил бы только магов, недавно разбитых Сукуной. Две недели спустя, в середине апреля, они официально объявили Мегуми мертвым, а Мегуми разыскал Сукуну. Несмотря на тысячелетний сон и обрывочные воспоминания, Сукуна легко вспомнил тот день. Когда Мегуми бесстрашно вломился к нему, Сукуна очаровала вовсе не его храбрость, а его отчаяние. Сукуна был единственным существом, которого Мегуми знал в ту эпоху, и, следовательно, его единственной надеждой - роль, в которой Сукуна никогда раньше не выступал. Ирония была забавной. Но каким же недальновидным он был, раз ни разу не подумал о том, что другая сторона этой иронии ударит его самого: Король Проклятий повержен тем же колдуном, жизнь которого он сохранил, вместо того чтобы отнять. За все свои столетия он никогда не встречал никого, кто бы заинтересовал его так быстро и основательно, как Мегуми. У него было несколько запоминающихся встреч — с магами, владевшими редкими и могущественными техниками, с исключительно красивыми людьми, учеными, строившими теории об их мире, — но никто из них не был похож на Мегуми, который был одновременно всеми тремя и даже больше. Он вспомнил тот вызывающий взгляд, когда Мегуми повернул к нему голову, все еще тяжело дыша и извиваясь от удовольствия, едва удерживаясь от падения на пол на ослабевших руках, и предложил доказательство своей истории Сукуне. Он едва не спровоцировал Сукуну на несогласие блеском своих глаз, который, как позже узнал Сукуна, был триумфом. Поначалу Мегуми был просто забавой, но путешествие во времени — весьма редкое явление. Знание о том, что Сукуна некогда был человеком, являлось слабым доказательством, но вполне приемлемым; безделушки, которые носил Мегуми, его манера говорить и истории, которые он рассказывал, были более убедительными. Сукуна обрел свою власть не самодовольством. Столкнувшись с потенциально новой техникой, он искал ее, отправив Ураумэ отследить слухи и поговорить с учеными в конце весны. Он поймал себя на том, что рад, что история Мегуми, похоже, оказалась правдой. То, как Сукуна привязался к Мегуми, было неожиданным, но не нежелательным. Его восхищали противоречия, которые он обнаруживал в Мегуми: его истории были фантастическими и в то же время рассказывались всерьез, он был заклинателем, но не хотел спасать всех подряд, а его дерзость полностью уравновешивалась его покорностью в тот момент, когда Сукуна ставил его на колени. Единственной простой чертой Мегуми была его любовь к еде и блюдам, которые готовила Ураумэ, - в этом они сходились. После исчезновения Мегуми прошло два месяца. Аой-мацури пришел и ушел без празднования, но в прошлом жители деревни оставляли подношения в храме Сукуны впервые с тех пор, как прибыл Мегуми. Размышляя об этом теперь, возможно, именно в тот день у Мегуми впервые возникли мысли и планы сделать Сукуну божеством, которому станут поклоняться. К июню, хотя Итадори и Кугисаки все еще были подавлены, они тренировались вместе с другими учениками, которые были на год старше их. Годзё преимущественно отсутствовал, привозя с собой только свою глупую улыбку, сувениры и истории с миссии. Сукуна решил, что он все еще ищет Мегуми или проклятие времени, если вера Мегуми в этого человека чего-то стоила… С другой стороны, вера Мегуми и раньше оказывалась неуместной, не так ли? В прошлом Сукуна находил Мегуми... привлекательным. Сопровождая его в прогулках по лесу, исследуя дикую природу, обсуждая различия между природой их эпох, Сукуна получал удовольствие, наблюдая, как Мегуми погружается в свои мысли, а затем обнаружил, что получает еще большее удовольствие, отвлекая Мегуми от его размышлений и веселя. Он до сих пор помнил, как впервые услышал открытый смех Мегуми вместо улыбки или тихого хихиканья. «Я... не часто», - сказал Мегуми, и Сукуна подумал про себя: «Какая потеря». Как же больно было сейчас вспоминать те недели, которые они провели вместе в начале лета, гуляя по реке, исследуя лес, трахаясь и разговаривая, разговаривая, разговаривая, пока у Мегуми не садился голос, пока Сукуна не выжимал из него последние ответы. Здесь, в будущем, они с трудом и без прежнего рвения добрались до лета. Отсутствие Мегуми ощущалось среди студентов и в мыслях Итадори, жизнерадостных, но часто печально замирающих, когда они проходили мимо старой, пустой комнаты Мегуми. Даже Сукуна, несмотря на то, что именно этот год принес ему множество воспоминаний, обнаружил, что ему не хватает Мегуми во плоти. Он часто думал о том, как опьяняюще Мегуми жаждал его прикосновений, а также о том, как быстро он пустил корни в жизнь Сукуны. Мегуми, несомненно, был колдуном, если судить по тому, как он докучал Сукуне из-за проклятия дракона на Курайяме. Несмотря на свой интеллект, острый ум и любопытство, Сукуна никогда по-настоящему даже не задумывался о нем, как об угрозе, - никто бы не стал. Сукуне ничего не стоило потерять бдительность и подпустить Мегуми достаточно близко. Итак, когда он узнал о плане Мегуми с драконом, — о том, что он хотел превратить Сукуну в бога, — первым, что пришло Сукуне в голову, было явное недоверие: Мегуми подверг себя такой опасности из-за этого - такой глупости, такого безрассудства? Затем пришли гнев и недоверие. То предательство было безделицей по сравнению с укоренившейся в костях болью, которую Сукуна испытывал сейчас, но тогда оно казалось значительным. Он просчитался в отношении Мегуми, и ему было больно осознавать, что Фушигуро оказался в той же гнилой куче колдунов, что он такой же коварный и представляет собой угрозу. В последующие недели июля он был груб, желая впиться ногтями в Мегуми и заставить его истекать кровью за то, что вообще имел наглость привлечь Сукуну. «Ты доволен собой?» - ехидно спрашивал Сукуна, затыкая ему рот пальцами, в то время как Мегуми только ошеломленно смотрел на него, покрываясь красными пятнами. Сукуна мог бы сделать так, чтобы Мегуми пожалел об этом, но он не хотел заходить так далеко. Ему было любопытно, хотя теперь Сукуна жалел, что когда-то согласился на задумку Мегуми. Если бы он не был местным божеством, люди никогда бы не отравили Мегуми. И он, и Сукуна жили бы спокойной жизнью в его лесу, зима бы приходила и уходила без проблем, и они были бы… Но Сукуна понимал до ужаса ясно: изменить ничего нельзя. Он согласился сбросить драконью чешую на деревню Мегуми, а когда орда проклятий заполнила пустоту в Курайяме, он позволил ему защитить людей и от этой угрозы тоже. Первые несколько дней борьбы Мегуми заинтриговали Сукуну, наблюдавшего, как тот уходит перед рассветом и возвращайся в сумерках. Ему было интересно, насколько далеко зайдет Мегуми в своем представлении. Если все, что было до, являлось притворством, думал Сукуна, то и это тоже. Но бесконечная борьба продолжалась. Такую сильную и изнурительную усталость было трудно подделать, так что он задумался, действительно ли Мегуми был в таком отчаянии. Все в те недели было невыносимо… раздражающим: Мегуми проводил время вдали от храма, служа жителям деревни больше, чем Сукуне; а что еще хуже – люди стали приходить к Сукуне за помощью напрямую, как будто их жалких монет было достаточно, чтобы купить его силу. Сукуна хотел вынести решение по Мегуми, найти его недостаточным, убедиться в его ненадежности, чтобы он мог убить его, а затем и деревню, и покончить с этим окончательно. Раздраженный, он размышлял над этим, когда услышал это, крик, Мегуми, и Сукуна вскочил на ноги прежде, чем успела родиться какая-либо рациональная мысль. Для него было неожиданностью обнаружить Мегуми, рыдающим в лесу. Все сомнения Сукуны рассеялись из-за этой истерики, из-за того, каким потерянным казался голос Мегуми – Сукуна понял, какого ему было, заблудившемуся во времени, - из-за низкого тона голоса Мегуми, когда он открывался Сукуне, обнажая себя под пристальным взглядом без осторожности и инсценировки. Это была искренняя, неторопливая история, которая лилась из него с нарастающей скоростью: что он скучал по своей жизни в будущем; «С каждым днем я теряю все больше...» – и сознание Сукуны заполнило невысказанное; сказанное прямо: «Даже ты мне больше не доверяешь». Наблюдая той ночью за спящим Мегуми, после того как залечил его больные мышцы и помог ему помыться, Сукуна решил уничтожить остаток роя проклятий. Он знал, что это заработает ему еще больше обожания со стороны людей. Но Мегуми в кои-то веки выглядел таким умиротворенным, словно его слезы унесли с собой все, что его гложило. Тем не менее, Сукуна не позволил Мегуми сбежать без последнего предупреждения, особенно когда он проснулся на следующий день, готовый вернуться в Курайяму, и, похоже, не усвоив ничего сказанного Сукуной. «Тогда я убью их», - сказал Сукуна одновременно с угрозой и насмешкой, с каким-то подлым озорством, когда вел их мимо деревни к горе. Возможно, какая-то часть его хотела увидеть еще и то, как выражение лица Мегуми переходит от паники до благоговения. Ему безмерно льстило это цветущее обожание на лице Мегуми. Сукуна знал, когда кто-то желал его, и в отношении Мегуми это было всегда. Но между ними возникло влечение похожее, но другого рода; Сукуна наслаждался не только телом Мегуми, но и его разумом, и присутствием. К тому времени, когда стало очевидным, что поклонение в Хиде влияет на его проклятую энергию, Сукуну это почти не волновало, тем более что даже в таком его состоянии не было существа, достаточно могущественного, чтобы бросить ему вызов. Интересные блюда и предметы, принесенные в храм, тоже подкупали, и постепенно, по мере того как дни с Мегуми становились менее напряженными, чем раньше, желания Сукуны перешли от сеяния хаоса к телу рядом с ним. Такая жизнь была проще, спокойнее, но не такой уж и плохой, когда их дни были заполнены дружеским общением, пусканием камней по поверхности реки и совместными трапезами. Печальные детали детства Мегуми озаботили Сукуну. На мгновение он задумался, почему он не вмешался и не спас Мегуми от продажи или того, чтобы ему навязали заклинательство, не оставив выбора, и понадеялся на то, что, если возможно изменить время, он сделает это. Только сейчас, вспоминая об этом, он почувствовал острую боль. Мегуми запечатал его, в то время как Сукуна хотел обеспечить его безопасность… Что ж, возможно, Сукуна просто хотел оставить его себе. Он был... удовлетворен Мегуми, особенно когда Сукуна открывал значение близости через него: он мило дулся, подставлял затылок под прикосновения, засыпал, когда ему было удобно и тепло, для чего Сукуна всегда старался. Поэтому, когда Мегуми, наконец, попросил Сукуну помочь ему вернуться в будущее, у Сукуны был готов ответ. «Некоторые вещи даже мне не под силу», - сказал он не совсем искренне. Несмотря на то, что он узнал некоторые слухи и исследовал их, ему было не под силу дать Мегуми ложную надежду, позволить ему преследовать безумных — опасных — колдунов, несущих чушь, или быть запечатанным в проклятом предмете, созданным Геншином, монахом, стремящимся к смерти и перерождению. Тогда он сказал, убедив Мегуми в том, что это правда: «Возможно, выхода нет». Мегуми принадлежал ему, он должен был остаться в храме, где Сукуна хотел его видеть. С чего бы ему помогать Мегуми уйти? Но он не был готов к чувству вины, которое возникло вместе с этой ложью. Даже тогда его поразило разочарование на лице Мегуми. То же самое тревожное сомнение охватило Сукуну и сейчас. «Ты расскажешь им? Когда я исчезну в будущем, ты расскажешь учителю Годзё, что со мной случилось, что я здесь?» - спросил тогда Мегуми. Сукуна легко мог бы это сделать, но он так и не подошел к этому за три месяца, и хотя активные поиски Мегуми прекратились, а Годзё и его ученики больше ничего не могли, Сукуна все еще не планировал этого делать. Старое чувство вины снова взыграло, но Сукуна был существом собственных удовольствий. С чего бы ему сообщать Годзё сейчас? Эти предстоящие месяцы были самыми счастливыми для него и Мегуми. Преждевременно отправлять Мегуми в будущее было бы так же жестоко, как и оставлять его там. С каждым днем, проведенным с Мегуми, Сукуна все меньше и меньше переживал о том, что отказывается от своих планов по поиску оружия и проклятых предметов для своего арсенала. Ему нравилось быть рядом с Мегуми, проводить с ним время. Тренировать и дразнить его, видеть его владения, слышать его смех, когда он приручал этих бесполезных кроликов… Было восхитительно то, как Мегуми краснел, когда он волновался, и как легко было привести его к этому состоянию... за исключением тех моментов, когда он удивлял Сукуну своей дерзостью и безрассудством. Вкус по-прежнему ощущался на большом рте Сукуны, призрачное ощущение этого маленького тела. Поцелуй Мегуми в живот удивил Сукуну, — никто этого не делал прежде — и именно новизна и в то же время привычность этого прикосновения вызвали у него какое-то расцветающее чувство теплого удивления. Это нашло на него без сильного потрясения, без какого-либо насилия вообще, что само по себе было неожиданно. Вместо этого сердце Сукуны, словно лист, плавно опустившийся с ветвей, беззвучно, но навсегда, раскрылось под нежным взглядом Мегуми, когда он склонил голову и прижался губами к телу Сукуны. «Прикоснись ко мне», - выдохнул Мегуми, и Сукуна вспомнил, как смотрел на него сверху вниз и чувствовал, как внутри у него все переворачивается, как сжимается грудь. Каким это было зрелищем: румяные щеки, приоткрытые губы, блестящие и искусанные, страстное выражение лица, когда он двигался вместе с Сукуной. И воздух застревал у Сукуны в горле. Это был момент, о котором Сукуна вспоминал бесчисленное количество раз. Мегуми, вокруг которого вращались его мысли, Мегуми, его любовь. *** В те дни он так крепко обнимал Мегуми, что чувствовал его прикосновение на своей коже, даже когда они были разлучены. Фактически они и были в конце октября, после того как Мегуми узнал, что рацион Сукуны иногда включает в себя человеческое мясо. Странно, что Мегуми не знал об этом; Ураумэ никогда не скрывала, что готовит особые блюда для Сукуны, и тогда он думал, что это очевидно. Но нет, очевидно, это было не так, раз уж лицо Мегуми исказило отвращение, когда его рвало на краю территории храма. Впервые за долгое время Сукуна был растерян. Его попытки поговорить были встречены сердитыми взглядами, слезящимися глазами, Мегуми, сбежавшим от него и скрывшимся в их комнате. Сукуна дал ему время и был готов дать еще, когда пришел к нему той ночью, хотя для него было облегчением увидеть Мегуми скорее подавленным, чем злым. Стихи было единственным, что придумал Сукуна, чтобы заполнить тишину. Он думал, что, возможно, Мегуми постепенно смирится, привыкнет к этому как к части природы Сукуны, но вместо этого Мегуми стал избегать его. Мысль о том, что Мегуми станет пропускать их трапезу, предпочтет блюда, приготовленные в таверне, где не подавали даже мяса… Это приводило в бешенство. После сбора урожая в октябре было так много всего съестного, так много такого, чем Сукуне хотелось бы поделиться с ним. Он решил как-нибудь примириться с Мегуми, и в тот же день заклинатель вернулся в храм раньше, чем ожидалось, явно желая того же. Они поговорили, и все происходило так просто, даже в те моменты, когда не должно было, потому что они оба знали друг друга, как знали и то, что хотят продолжить эту совместную жизнь. «Я знаю, что такова твоя природа, - сказал Мегуми. - Но меня тошнит от одной мысли об этом». Сначала Сукуна вздохнул, отказываясь от идеи изменить эту давнюю привычку. Но голос Мегуми был мягким, печальным и таким серьезным, когда он продолжил: «Я не могу смириться с мыслью о том, что буду сидеть рядом с тобой и знать». В конце концов, это было не так уж сложно, если подумать об их пище, о том, как Ураумэ иногда интересовалась, что хотел бы Мегуми в следующий раз, и о простой радости сидеть рядом с Мегуми за столом и смотреть, как он ест. Мысль о потере этого причиняла физическую боль. «Тогда этого больше не будет», - ответил Сукуна и увидел, как расширились глаза Мегуми. Он крепко сжал руку Сукуны и прошептал: «Спасибо». Как Сукуна мог даже представить, что скажет ему «нет»? Он хотел, чтобы все желания Мегуми были исполнены. «Чего бы тебе ни хотелось, ты можешь попросить меня», — неожиданно для себя произнес Сукуна, давая обещание. Он так сильно желал подарить Мегуми весь мир, что его сущность дала трещину, и из нее потекло горящее пламя. Но Мегуми, дорогой Мегуми, всего лишь наклонил голову со своей загадочной улыбкой и попросил не весь мир, а только Сукуну, сказав: «Поешь со мной». *** В середине ноября ученики перешли на зимнюю форму. Дни становилось холоднее, а вслед за ними и дни в воспоминаниях Сукуны. Прохладный ночной воздух окутывал их, пока Мегуми, румяный от холода, хихикал. Его глаза прищурились, когда он встретился взглядом с Сукуной. «Эй», - прошептал Мегуми. Сукуна вечно мог бы держать его в своих объятиях. Ему ничего не оставалось, кроме как подчиняться каждому требованию Мегуми о поцелуе, потому что Сукуна хотел отдать ему все. «Отведи меня куда-нибудь, Сукуна, - попросил Мегуми, и его переполнил восторг. - Куда угодно. Туда, где тебе нравится». Выбор был прост — единственное из любимых мест Сукуны, которое было не запятнано битвами и людьми, что Мегуми не понравилось бы. Озеро, спрятанное в небольшой долине в горах, принадлежало ему на протяжении веков. Когда-то, будучи человеком, он добрался сюда, чтобы заживить раны, и плеск воды о узкий берег, рыбы и деревья поддерживали и укрывали его. Приведи он Мегуми, это объединило бы два его дома. Широко раскрытые от удивления глаза Мегуми заставляли сердце Сукуны петь. Он спросил Сукуну, не приводил ли он сюда еще кого-нибудь, кроме него, и, проглотив шутку, готовую сорваться с его языка, Сукуна ответил честно. Освещенный лунным светом, Мегуми был самым прекрасным зрелищем, которое он когда-либо видел. У них были разные ощущения: проклятый дух и колдун. Сукуна согревал Мегуми, а тот в взамен был полон решимости преодолеть непроницаемость кожи Сукуны, напомнить о том времени, когда Сукуна был человеком. И ему это удалось; на берегу того озера, какое бы ни сохранялось между ними расстояние, оно исчезло, очарование луны тянуло их друг к другу, пока они не стали единым целым. Как источник, оно разлилось между ними, это чувство. Сукуна чувствовал до мозга костей то, где Мегуми прикасался к нему. Его проклятая плоть искрилась. Как давно никто не прикасался к Сукуне подобным образом; он даже не осознавал, как изголодался по этому, пока Мегуми не накрыл его своим телом, осыпая поцелуями, улыбаясь ему в губы. Он по-прежнему чувствовал, даже теперь, какими нежными и жадными были прикосновения Мегуми. Отпечатки, которые он оставлял, ощущались как свежие раны. Он, конечно, знал, что у Мегуми были секреты о будущем, но считал их неважными. Теперь, после стычки в тюрьме, стало очевидно, почему Мегуми не стал вдаваться в подробности. «Я узнаю тебя», - пообещал ему Сукуна, и он узнал. Он узнал его, но в гневе сделал именно то, что накладывало на лицо Мегуми тень. Листья в Токио покраснели в ноябре, но из-за холода увеличилось и количество проклятий. Когда студенты подняли шум по поводу момидзигари, был уже декабрь. В середине месяца ударили первые сильные морозы в сезоне, пришедшие позднее из-за проблем с окружающей средой в эту эпоху. Внутри Итадори Сукуна страдал и ничего не рассказывал, а тысячу лет назад он накинул одеяло на плечи Мегуми и прижал его к себе. Он ждал неделями, и волнение его только росло, пока он бездельничал с Мегуми с утра и до обеда. В одну из таких прогулок Куро дразнил Мегуми, прячась от него, Мегуми поддразнивал Сукуну в ответ, что было для него дикостью, впереди разливалась светлая лесная тропа… Та самая тропа, на которой позже Мегуми сказал, что его запечатают… Злость Сукуны еще была жива в нем, ее легко было вспомнить. То, что Мегуми хранил это в секрете месяцами, казалось предательством, и в ту ночь, оставив Мегуми в храме, Сукуна впал в ярость в городке неподалеку от Хиды, испытывая необходимость ощутить, как его сила уничтожит что-нибудь. «Запечатан? – скалился он. – Я? Я?!» Он выпускал стрелу за стрелой по их домам, выжигая свой гнев, пока тот не превратился в пепел. Ураумэ, сопровождавшая его, была глубоко оскорблена тем, что услышала от него. Но когда Сукуна вернулся в свой храм на следующий день, Мегуми ждал его, беспокойство было написано на его лице, и что ж… Оказалось, что Мегуми стал его слабостью во многих смыслах. Они поговорили, признав ошибки, и закрыли тему между собой, но когда Сукуна вместе с Ураумэ отправились на север, чтобы встретиться с Кэндзяку, стало ясно, что Ураумэ тоже придется вмешаться. И хотя Сукуна просил Ураумэ об этом, зная, что она подчинится, он все равно был раздосадован необходимостью заключить договор с таким ненадежным человеком, как Кэндзяку. Вся эта ситуация, необходимость планировать с учетом такой неосуществимой реальности, ужасно сердила Сукуну. Но даже этот гнев позже угас. День рождения Мегуми, день зимнего солнцестояния, в эту эпоху был коротким и мрачным днем. Годзё отсутствовал, и ученики слонялись по коридорам школы, ведя себя тише, чем обычно, даже за ужином. - Представьте, если бы мы устроили ему вечеринку-сюрприз, - сказала Кугисаки с сухим смешком. Попытка Итадори рассмеяться в итоге оказалась слабой. Попытка Сукуны тоже… именно в эти дни в прошлом его владения пали. Он сражался с группой айнских колдунов, когда одна из них раскрыла свои владения. Ответить ударом на удар было бы легко, гарантированная победа, но Мегуми был в храме, нуждаясь в его тепле. Прошла почти неделя, у него не было проблем. Но потом он почувствовал внутри свою проклятую энергию, в этом было что-то странное, как будто она была здесь, а не там, в Хиде… Волна паники была глубокой и режущей, Сукуна так давно не испытывал ничего подобного, что это было почти новым ощущением. Он оставил Ураумэ, велев ей возвращаться, и поспешно вернулся в святилище, вернее, на заброшенную поляну. На мгновение Сукуна подумал, что… Но нет, он чувствовал Мегуми еще дальше, на горе, в храме Минаси. Он был в порядке, в безопасности. Облегчение тоже было новым чувством, потому что когда в последний раз у Сукуны под защитой было что-то настолько ценное для него? Шел дождь, когда Сукуна добрался. Чувствуя себя опустошенным, он направился по длинной дорожке к храму, и Мегуми поднялся ему навстречу: настоящий, не тень, не плод его воображения. Срывающимся голосом Мегуми сказал: «Ты вернулся». И все, что смог выдавить из себя Сукуна, было той же молитвой, которую он повторял всю обратную дорогу сюда: «Мегуми». Позже, когда Мегуми задремал после секса, Сукуна, наблюдая за ним, позволил своим мыслям литься свободным потоком. Как он мог едва не потерять Мегуми, позволить такой опасности достать его? Никогда больше, поклялся Сукуна, убирая волосы с лица Мегуми. Видеть, как поднимается и опускается его грудь, было сродни смене дня и ночи, движению земли. Если бы только Сукуна мог вечно удерживать Мегуми, оберегать его от всех опасностей — нет, он не мог надеяться; он должен был сделать это. В современную эпоху в школе заклинателей отпраздновали наступление Нового года с осэти рёри, которого Сукуна еще никогда не видел. Чудеса из рассказов Мегуми неизменно воплощались в жизнь; он не солгал ни разу, разве что в конце. Воспоминания застывали, каменели в Сукуне, молча наблюдавшим за празднованием. Он постепенно превращался в пережиток собственных сожалений и тоски. Тысячу лет назад канун нового года подарил Сукуне спокойствие, в котором он и не подозревал, что нуждается. Они отпраздновали день рождения Мегуми, который настаивал на том, чтобы этот день считался и днем рождения Сукуны тоже, и когда прибыла Ураумэ, они поужинали втроем. Мегуми и Ураумэ неуверенно топтались вокруг друг друга, примиряясь. «Твой огонь не гаснет», - заметил Мегуми, и это, вероятно, было самым великодушным замечанием, которое он мог сделать в то время. Они сидели вместе на морозном зимнем воздухе под тенями молодой луны, освещенные только пламенем Сукуны на ароматических палочках и очагом внутри святилища. Чистота и ясность поразили тогда Сукуну, спокойно наблюдавшего за происходящим. Мегуми написал имя Ураумэ. Ее губы слегка приподнялись. «Огонь, - вывела Ураумэ. – Ягода». Сукуна прижал к себе Мегуми, когда он задрожал от холода. Подошел новый год. Его приход засвидетельствовали задумчивые сосны, рваные облака, плывущие по темному небу, и они сами. Этот момент был настоящим блаженством, передышкой после мрачных предыдущих недель. Но даже в этом спокойствии, он продолжал держать в уме: эти два человека, его спутники, его хранители — он потеряет их. Время не знает пощады, и Сукуна слышал, как приближаются его шаги с каждым ударом храмовых колоколов. Произнесенное в ночь, чтобы оно тоже могло быть подхвачено быстротечным ритмом ползущего вперед времени, Сукуна сказал тогда: «Когда меня запечатают, подозреваю, что именно этого мне будет не хватать». Так оно и было. *** Сейчас, как никогда ранее, Сукуна понимал отчаянную надежду Мегуми на то, что будущее, временную шкалу можно изменить. Если бы каким-то образом Мегуми удалось вернуть до того, как его отравили, до того, как они... Что ж, возможно, всей этой катастрофы можно было бы избежать. События уже начали разворачиваться во времени; он понял это еще тогда, когда Мегуми кричал: «Я не пытаюсь изменить тебя. Я пытаюсь спасти тебя!» Но воспоминание о собаке Мегуми, своим воем взывавшей к Сукуне, преследовало его, как бесконечное эхо. Страх, который он испытал, обнаружив Мегуми парализованным на земле, с окровавленными губами, все еще сводил его с ума. Жители города совершили это, вынашивали планы против Мегуми, который их защищал. Они заслуживали смерти за то, что имели наглость даже подумать об этом, не говоря уже о том, чтобы причинить Мегуми такую боль, которая едва не убила его, и если бы Сукуна появился на минуту позже… Он знал, что Мегуми расстроится, но Сукуна не мог оставить их в живых. Не мог. На что годилась тогда сила Сукуны, вся накопленная веками мощь, если ему не удалось бы защитить Мегуми? Однажды Мегуми едва не пострадал из-за падения владений Сукуны, и он не позволил бы этому случиться снова. Когда Мегуми очнулся в Сэнко-дзи, ослабевший от лихорадки, Сукуна попытался дать ему пространство, хотя его ногти впивались в ладони от усилия, необходимого, чтобы не протянуть руку, пока Мегуми не потянулся к нему первым. И Сукуна обнял его, чувствуя его пульс, и думал про себя, что все будет хорошо, что с ними все будет хорошо. Но Мегуми хотел уйти, а Сукуна… Сукуна должен был остановить его. Соглашение было заключено в отчаянии, его расплывчатая формулировка стала понятна ему только через несколько дней, когда он приказал Ураумэ убить того монаха. Но имело ли значение, были условия договора продуманными или нет? Мегуми зашел в заброшенное святилище, назвав себя пленником, и укрылся в неиспользуемой комнате. Тот же страх, что и раньше, когда он обнаружил, что Мегуми отравлен, вернулся к Сукуне в те дни, но он ничего не мог с этим сделать: ни разрушить, ни пролить кровь. Он просто наблюдал, как Мегуми медленно распадается на части, растворяется в деревянной конструкции, как будто его вообще не существовало. Тысячу лет спустя Сукуна все еще отчетливо слышал голос Мегуми, его разочарование, надломленные, злые слова: «Я так зол на тебя». Сукуна не знал, что делать. Мегуми хотел уйти, а Сукуна не мог этого допустить, не тогда, когда его могли ранить, убить и вычеркнуть из жизни Сукуны, из их жизни. Было невозможно даже представить это, и все же Сукуна представлял в те моменты, когда Мегуми тихо плакал. Как же его мучило выражение тихой тоски на лице Мегуми, когда тот смотрел на горный склон с границы территории храма. Сукуна скучал по их разговорам, по Мегуми, легким шагом выходящему из их комнаты после спокойного ночного сна, по совместным приемам пищи и дуэлям на палочках за остатки мяса. Не раз он просыпался от кошмара, испытывая острый страх, что Мегуми ранен, только для того, чтобы обнаружить, что Мегуми исчез из их постели, умер… неужели?.. Нет, не умер, но Сукуна терял Мегуми сотней других способов, не только физически. Мегуми искал встречи с ним, но всегда в отчаянии, так явно его ранящем, что Сукуне было больно рядом с ним. Но он тоже был довольно жалок. В те дни Сукуна отдавал все, что хотел Мегуми. Но он знал, что было уже слишком поздно. Пропасть между ними была слишком велика, чтобы ее можно было преодолеть даже Сукуне, который не мог воскресить жителей деревни, да и не стал бы этого делать. К тому времени, когда колдуны пришли в Минаси-дзиндзя, эта пропасть заполнилась океаном невыполненных обещаний. Если бы они пришли в храм помолиться, Сукуна отпустил бы их по желанию Мегуми; но он столкнулся с колдунами, один из которых спланировал это и хотел видеть Мегуми мертвым… Красная пелена застелила взгляд Сукуны, ярость полыхнула в нем, как лесной пожар. Все признаки хитрости Мегуми, его лжи, ускользнули от его внимания в этой ослепляющей ярости. Последним прикосновением друг к другу было то, как Сукуна сжал руку Мегуми, прежде чем броситься в погоню за своей жертвой и разорвать ее на куски, а затем… Боль прошила его, его душа свернулась, раскололась, а затем разорвалась от осознания того, что Мегуми солгал, предал его. Даже сейчас воспоминание было как открытая, ноющая рана: срыв Сукуны, вынужденного подчиниться Мегуми, медленное осознание того, что он теряет себя, пока не отобрали и его. В конце концов, Мегуми спас его, сделав из себя пророческого оракула. И теперь Сукуна пожинал то, что посеял, не только убийством горожан и того колдуна, но и ложью Мегуми, удержанием его в прошлом, сохраняя ему жизнь, любя его. Общее чувство, душераздирающий крах их доверия из-за взаимного предательства проявилось в виде проклятой энергии, наполнило Сукуну сожалением и увеличило его проклятую силу. Но это было бессмысленным утешением. Сукуна уже потерял силу, чтобы быть с Мегуми, жить в радости, удовольствии и смехе вместе с ним. Какая польза была ему от силы сейчас, когда он застрял в теле Итадори, когда Мегуми все еще был в прошлом, слишком далеко, чтобы достать? Сама идея о Мегуми в ту эпоху без Сукуны терзала его, и еще одна внезапная мысль преследовала его, как проклятие, слой воздуха между ним и миром: что, если Мегуми никогда не вернется? Возможно, Мегуми запечатал Сукуну и прожил остаток своей человеческой жизни в эпоху Хэйан. Злобная часть Сукуны, все еще болезненная, считала, что Мегуми заслужил это. Но беспокойство преследовало его все сильнее. Что, если Мегуми был ранен и некому было его вылечить? Нашел ли он место, где остановиться? Правильно ли он питался? Сукуна знал, что Ураумэ не причинит вреда Мегуми или, по крайней мере, не убьет его. Но он вообразил, что Мегуми был лишен всего: без подношений, без еды, без нормального крова, и ничего не мог поделать с тревогой, мерцающей в груди. Мегуми даже читать не умел, черт возьми. Что, если он никогда больше не увидит Мегуми? Тогда, у дерева гинкго, Сукуна задавался вопросом, почему он ранил Мегуми, встретив его в это время. Что ж, теперь он знал. Но был только конец января, еще не слишком поздно надеяться, что каким-то образом время может измениться и обеспечить им лучшую судьбу. «Я не знаю, что с нами будет, и вернешься ли ты в свою эпоху, - сказал он, хотя никогда не думал, что допустит это, - но мы должны приехать сюда в твое время». Мегуми повернулся в объятиях Сукуны, прижимая его ближе, и в падении этих золотых листья время остановилось. Когда Мегуми поднял глаза на Сукуну, выражение его лица было до краев наполнено теплотой. «Когда я вернусь, - ответил Мегуми, - я приведу тебя сюда». На неделе, когда Годзё вернулся в школу, во время тренировки Сукуна открыл рот на щеке Итадори и сказал ему, что знает, где Мегуми. Годзё остановился. Его безмятежная улыбка ожесточилась. - Так, и что бы это могло значить, Сукуна? Разум Итадори превратился в одну длинную цепочку помех, похожих на ебаную муху, жужжащую вокруг. - Мегуми был проклят тем журавлем с помощью техники времени. Он вернулся в прошлое и закончил тем, что, - Сукуна ухмыльнулся, - оказался со мной. - С тобой? - спросил Годзё, не веря своим ушам. - Со мной, - с удовольствием подтвердил Сукуна. Годзё опустил повязку, и его взгляд пронзил Сукуну насквозь. - Ты говоришь правду, - констатировал он. Сукуна рассмеялся. - Зачем бы мне врать об этом, придурок? Не трать мое время. - Черта с два мы будем тебе доверять, - вмешался Итадори, как всегда, невыносимый. - Тебе когда-нибудь надоедает быть тупым, сопляк? Фушигуро Мегуми, — имя скатилось с языка Сукуны. - Я встретил его тысячу лет назад. Он пришел ко мне, утверждая, что прибыл из будущего. Как же это было? - Сукуна сделал паузу. - Ах, да, верно: «Я могу рассказать тебе о будущем, если ты поможешь мне вернуться». Мегуми думал, что у него есть козырь в руках. - И что? - спросил Годзё стальным голосом. - Что ты сделал? Ликование исказило лицо Сукуны, и он обнажил зубы в широкой, грубой улыбке. - Ну, конечно, я его трахнул! Выражение лица Годзё застыло, а губы сжались в тонкую сердитую линию. С угрожающим спокойствием он спросил: -Правда? - Ты выглядишь сердитым, - засмеялся Сукуна, восхищенный реакцией. - Тебе больно от того, что ты не можешь вырвать его из моих любящих объятий? Аура Годзё вспыхнула пронзительно. Она так давила, что даже Сукуна почувствовал ее изнутри тела Итадори, чистое давление. Возмущение Итадори тоже было ощутимым, но никто из них ничего не мог сделать, если только Годзё не хотел причинить вред мальчишке. И это было восхитительно. Это было лучше, чем большинство видов пыток: крупный план и вид с первых рядов на беспомощность самого могущественного колдуна в мире. - Впрочем, нет нужды беспокоиться о его деликатных чувствах, - продолжил Сукуна, переходя к делу. - Он был еще жив, когда я был запечатан. Мы были в Хида… Гифу, как он это называл; вероятно, он вернулся в школу в Хэйан-Кё. - Почему ты решил нам помочь? Что случилось? - Итадори задумался. — Особенно, если ты... Я убью тебя за то, что ты сделал с Фушигуро. - Я уверен, Мегуми расскажет тебе все об этом, - невозмутимо сказал Сукуна, демонстрируя самообладание, которое, он чувствовал, бесило Итадори, - если ты вернешь его в это время. - Мы все равно это сделаем, даже не зная, чего ты от него хочешь, - угрюмо сказал Итадори. Годзё наклонился ближе, его взгляд был ледяным. Его шесть глаз впились в Сукуну. - Если это часть какого-то плана, - пригрозил он. -И что тогда? - засмеялся Сукуна. - Убьешь меня? Не забегай вперед. Я делаю это не ради тебя. - Тогда почему ты это делаешь? - спросил Годзё, не надеясь на ответ. Его глаза сверкнули. - Хм, интересно. Сукуна не потрудился сказать что-либо еще. Он закрыл глаза и сошел с тела Итадори. Вдох, затем долгий выдох. Он успокоился. Гнев, душевные раны, оставленные предательством Мегуми, со временем затянулись. Но Сукуна хорошо знал Мегуми и понимал, почему тот так поступил. Ему нужно было увидеть его, поговорить с ним, несмотря на планы Сукуны относительно него и его Десяти теней. Сукуна не знал, что он скажет. Но Мегуми жил в нем. Когда горе отступило, он остался в нем, точно остров посреди океана. Их разделяла большая вода, но зимние туманы рассеиились, и отражение луны ярко сияло. Сукуне хотелось дотянуться до нее и вытащить Мегуми из этих глубин, чтобы он снова соединился с ним. Вздохнув, Сукуна откинулся на спинку трона в своем внутреннем пространстве, не в силах сделать ничего, кроме как ждать. Он слышал, как Годзё сказал Итадори, что пойдет и поговорит с директором, с Тэнгеном, который мог что-то слышать. Что ж, этот план был не хуже любого другого. *** В последующие недели он узнал не многим больше. Они держали Итадори — и Сукуну — в изоляции, подальше от поисков и разговоров о Мегуми. Сукуна был рад, что ему не пришлось отвечать на неприятные вопросы, но он также жаждал новостей. Единственные подробности, которые до них дошли, были от Кугисаки; Тэнген действительно слышал о Мегуми, и они узнали, что он вернется в середине марта, незадолго до весеннего равноденствия, то есть немногим более года после его пропажи. Укрывшийся в своих внутренних владениях, Сукуна даже не потрудился сдержать вздох облегчения. Он болезненно провел рукой по лицу. Мегуми вернется. Он вернется в это время. Однажды вечером Годзё зашел в комнату Итадори, и выражение его лица было напряженным, как и всегда, при воспоминании о Сукуне. - Будет лучше, если вы с Мегуми некоторое время не будете видеться, когда он вернется, ты не думаешь? Итадори кивнул, уставившись себе под ноги. - Если Сукуна собирается причинить ему вред... - Ты же не позволишь этому случиться, правда, Юдзи-кун? - спросил Годзе, его слова были добродушными, но тон - каким угодно другим. Мальчишка снова кивнул, на этот раз решительно. - Да, учитель. Ни за что. Они были занозой в заднице, но когда колдуны были другими? Сукуна никогда не позволял этому остановить его. Он мог бы использовать свой договор с Итадори, чтобы взять власть в свои руки. Пусть даже на одну минуту, на одну минуту спустя тысячелетие, это стоило того, чтобы увидеть его… Мегуми, его любовь. Мысли Сукуны метались в беспокойстве, пока они ждали. Прошла уже тысяча лет, но почему-то она казалась короче, чем эти несколько недель, растянутые ожиданием. И вот однажды утром пришло сообщение от Кугисаки. Итадори обнаружил его, когда, зевая, перевернулся на другой бок и проверил уведомления: Мегуми вернулся. Он с Годзё и Утахимэ. Годзё собирается привезти его в Токио звтр, чтобы Сёко могла его осмотреть. Яркая радость прокатилась по Итадори. Внутри Сукуны, словно грохочущий галоп тысячи зверей, забилось сердце, душа воспламенилась. «Мегуми», - пела его душа. Он был здесь, в этом времени. Их дни, проведенные в разлуке, снова сошлись воедино.