Eternity Enshrined

На руки, что любимый мой сжимал И говорил мне, сердце открывая, Что тысячи веков любовь живет такая, — На руки те гляжу, об этом вспоминая, И не могу сдержать своей тоски! Манъёсю, книга 17: 3940 За окном Мегуми плыл весенний утренний туман, такой же, как и тысячу лет назад, когда он встретил Сукуну. Листья слегка покачивались на легком ветерке, и маленькая коричневая птичка перелетала с одной ветки куста на другую. Звуки природы, однако, были приглушены: стены были изолированы лучше. Здесь. Это место. Это время. Разрозненные фрагменты прежней жизни Мегуми пытались встать на место, но пустота уже заполнена. Даже сейчас, лежа в постели, он чувствовал себя стянутым. Сердце билось где-то в желудке. Мир не имел смысла. Он перевернулся, матрас легко просел под ним. На часах было 5:15 утра. Слишком рано для подъема, если он не хотел, чтобы кто-то вертелся рядом и спрашивал, все ли у него в порядке. Но сон не шел. В конце концов, в той неиспользуемой спальне в храме Минаси, а затем в школе в Хэйан-Кё, когда он был всего лишь оболочкой человека, сон был для него тяжелым испытанием. И сейчас, в наши дни, тоже. Он просто бесконечно лежал без сна. Когда Мегуми выглянул на улицу, он снова поразился тому, насколько различны были звуки двух эпох. Странное жужжание в комнате давило на него. Если отбросить животных и пение птиц, эпоха Хэйан была почти беззвучной по сравнению с этим непрекращающимся жужжанием. Часы противно тикали, вода со скрипом бежала по трубам, низкий гул кондиционера резкой вибрацией отдавался в ушах. Прошла уже неделя с тех пор, как Годзё привез его сюда из Киото. Весеннее равноденствие наступило и прошло незаметно. Мегуми с запозданием вспомнил о дне рождения Итадори, но и тогда он передал через Годзё лишь короткие поздравления, поскольку у него не было ни телефона, ни желания им пользоваться. Сердце Мегуми готово было выскочить из груди при одной мысли об Итадори прямо сейчас, о... о Сукуне. Единственными посетителями этой неприкосновенной спальни были Годзё и Иэйри. Окружающее должно было быть обыденным и знакомым, но, хотя старинная архитектура школы успокаивала, воспоминания, запечатленные в стенах, никак не помогали Мегуми преодолеть постоянную усталость. Контрасты были слишком резкими. Все напоминало о том, чего ему не хватало. Кровать была слишком высокой, ткань одежды – слишком мягкой, а лампа включалась без единого мерцания, совсем не так, как… У Мегуми замерло сердце. Совсем не так, как когда в камине вспыхивал огонь. И как могло что-то здесь успокаивать, когда сам воздух оплакивал потерю Сукуны: его присутствие, его голос, его громкий, дерзкий смех? Даже Годзё был до того странным, что действовал Мегуми на нервы. Редкая озабоченность сдерживала его легкомыслие, и их разговоры выходили в основном односторонними, пока Годзё бестолково катался туда-сюда на стуле Мегуми, рассказывая о событиях прошедшего года. Мегуми почти не отвечал ему. Всего постоянно было слишком много и недостаточно одновременно, поскольку Годзё рассказывал ему каждую строчку в меню новой сэндвич-лавке неподалеку, но никогда не поднимал более серьезных тем, возможно, видя состояние Мегуми и стараясь не перегружать его. Мегуми не знал, почему именно сейчас Годзё решил попробовать развить в себе чувство такта, но это бы означало, что он должен спросить, говорить об этом, думать об этом. Сегодняшний день был почти таким же. Мегуми молчал, когда Годзё пришел часом или двумя позже с завтраком для них обоих. После бессмысленной болтовни о последних заданиях Годзё предложил: - Тебе еще что-нибудь нужно? Но на этот раз, вместо того, чтобы просто пожать плечами, Мегуми тихо спросил: - Как Цумики? Годзё откинулся на спинку стула, вертя в руках очки. -По-прежнему. Мегуми со вздохом одернул слишком мягкие рукава его свитера. Облегчение и печаль смешались в нем; он ничего не упустил, но и упускать было нечего. - Семья Годзё временно взяла на себя заботу о ней вместо школы, - добавил Годзё и, когда Мегуми удивленно вскинул голову, сухо пояснил: - Из-за того, что ты прекратил выполнять работу заклинателя, верха отменили стипендию. Но теперь, после твоего возвращения, все вернулось на свои места. - О, - глухо произнес Мегуми, и на него снизошло ледяное осознание. – Этого следовало ожидать. Итак, это вернулось в его жизнь – заклинательство и смерть, подчиненные прихотям коррумпированных политиков. Раньше он не возражал, не тогда, когда это касалось Цумики, не тогда, когда он спасал людей. Но вкус исчезновения остался у него на языке, и послевкусие было горьким. Голос Сукуны звучал в нем, как далекое видение, сотканное из печали: «Я все не мог понять, почему у меня не получилось вмешаться и спасти тебя от этого. Я хотел». Грудь Мегуми сдавило от боли, его разбитое сердце ныло и саднило. Он тоже этого хотел. *** В те дни Мегуми постоянно мучили вопросы о Сукуне. Что он делает сейчас и знает ли он, что Мегуми вернулся в это время? Итадори не приходил, и Мегуми был этому почти рад. Он нервничал, думая о встрече с Сукуной, испытывая одновременно тревогу, горе и страстное желание. Заговорит ли он вообще с Мегуми? Что бы сказал ему Мегуми, если бы мог? Ни одна из его грез не отзывалась в нем радостью. Каждая в равной степени была омрачена надеждами и чувством вины. Размышления только затягивали разум Мегуми в еще более тугие узлы, пока страдание не просачивалось сквозь прорехи. Было больно даже думать о Сукуне – том, который принадлежал ему. В первый день после возвращения в токийскую школу Годзё принес Мегуми завтрак на подносе. Но рядом с дымящимся рисом был... мисо-суп. Мегуми чуть не разрыдался в тот же момент, ударившись лбом о гору воспоминаний. Его спасло только то, что Иэйри, бросив на него взгляд, вывела Годзе с едой и всем остальным. Мегуми заплакал навзрыд, когда реальность обрушилась на него. Больше месяца назад он распадался, работая на топливе какого-то разлагающего режима выживания. И все, что осталось от него, - это ржавый мешок с запчастями, гремящими без дела, почти уже забыв, каково это – быть целым. Но в современном мире при его раздражителях было невозможно продолжать предаваться унынию. В школе Хэйан-Кё заклинатели относились к нему с достаточным уважением, чтобы не беспокоить, но Годзё не разделял их взглядов. Мегуми... в некотором смысле был этому рад. По крайней мере, он говорил себе, что компания Годзё была для него лучше, чем ничего, даже если ему не всегда так казалось. Мегуми просто устал от всего, в том числе и от удушающего давления отчаяния. Он устал от пустых разговоров, которые они с Годзё вели каждое утро за тостами с яичницей, и от того, что он был заперт в этой комнате. И еще у него была тайная надежда увидеть как-нибудь Сукуну, и желание быть самим собой настолько, насколько сможет выдержать. Решимость возникла из того же источника, к которому он обратился, согласившись на предложение проклятия времени. Он хотел ухватиться за все, что ему еще оставалось в жизни, и держаться, потому что теперь он знал, каково это - потерять все. Поэтому каждый день Мегуми заставлял себя вставать с постели. Он умывался и ходил в туалет, попытался удержаться от того, чтобы не подпрыгнуть при звуке спускаемой воды. Пока Мегуми чистил зубы, на него смотрело отражение с растрепанными волосами и худощавой фигурой. Каждый раз у него кровоточили десны. Затем, в душе, когда вода из холодной становилась теплой, а затем горячей, Мегуми погружался в нее и позволял себе вспомнить прошедший год, пытаясь примириться с тем, что произошло. Как если бы его горе было омертвевшей кожей, сдираемой под воздействием пара, он обнаружил, что воспоминания под ней все еще были яркими, хотя и заживающими. Он вспомнил, как Сукуна водил его к горячему источнику, помогал ему мыться, как однажды спрятал одежду Мегуми, когда тот мылся в реке, как отмокал вместе с ним в храме. Было почти удивительно и в то же время вдохновляюще, что Мегуми все еще мог чувствовать себя лучше. Когда однажды утром в начале апреля Иэйри усадила Мегуми подстричь ему волосы, он почувствовал, что расслабляется от нежных прикосновений к голове и мягких щелчков ножниц. Это тоже напомнило ему о Сукуне, о тех временах, когда Мегуми позволял ему стричь волосы – распутывать, подрезать ногтями, а после аккуратно мыть их – но это было приятное воспоминание и боль, следовавшая за ним, была болью от ностальгии, а не от страдания. Дни текли безостановочно. Постепенно разговоры Мегуми с Годзё и Иэйри становились длиннее. Он тихо расспросил о других учениках, и Годзё купил ему телефон, в котором уже были контакты каждого. В руках Мегуми смартфон казался громоздким. По большей части он лежал экраном вниз на прикроватном столике, но, тем не менее, это был еще один шаг к нормальности. И все же, несмотря на его решимость, по мере того, как он продвигался вперед, в душе Мегуми нарастало чувство вины. Каждый день, каждый час, каждую минуту он отказывался от прошлого ради настоящего. Какая-то часть его, какая-то эгоистичная, жалкая частичка внутри, не хотела исцеляться, если это означало потерю чувств, укоренившихся так глубоко. Кем он станет… после Сукуны? Мегуми страстно желал вернуться в это время, в эту жизнь. Но тоска по-прежнему отдавалась эхом в щелях его сердца, словно рябь на краю сознания. Он не мог забыть, как закончилась их совместная жизнь: не только из-за лжи и запечатывания, но и того, что случилось раньше – из-за Сукуны и сожжения города. Он не смог вернуться туда – в то время. Все было кончено. И это продолжалось достаточно долго, чтобы сердце Мегуми перестало бороться с ним. Утро, прием пищи и вечер проходили без Сукуны. Итак, Мегуми собирал здесь фрагменты своей жизни и день за днем открывался этому пыльному существованию, которое он когда-то знал. *** Шел дождь, когда Иэйри и Годзё пришли в гости снова в одно и то же время. Тихий стук в окно нарушал тишину, и Мегуми наблюдал, как одна капля дождя скатывается по стеклу, сливаясь с другой. - Как ты себя сегодня чувствуешь? - спросила Иэйри после того, как они поели. Ответ Мегуми прозвучал легко, непринужденно. -Неплохо, - сказал он. - Сегодня лучше. - Это хорошо, - кивнула она, поигрывая кончиками волос. - Если ты готов к этому... Мегуми насторожился. Он посмотрел на них и осторожно спросил: - К чему? Затем Годзё наклонился вперед, и Мегуми, пораженный блеском глаз, скользнувшим по оправе очков, инстинктивно понял, что он собирается спросить. Он собрался с духом. - Не хочешь поговорить об этом? Мегуми вздохнул, прищурившись. - О чем тут говорить? Вы, должно быть, разговаривали с Тэнгеном, чтобы знать, что я был в прошлом, - встреча с Годзё в школе Киото был достаточным доказательством. – Я... я пришел в школу в Хэйан-Кё, когда понял, где нахожусь. И, эм... — Мегуми прервался, сбиваясь на бессвязную полуправду, - Вот и все. Вот почему я был в Киото, когда вернулся. Потому что я был там, в прошлом. В комнате воцарилось странное молчание. Мегуми уставился на свои колени, не желая проверять, убедил ли он кого-нибудь из них. Краем глаза он заметил, как Годзё обменялся взглядами с Иэйри. - Мегуми, - начал Годзе, и сердце Мегуми упало. Только однажды, с Цумики, он был таким нерешительным. – Мегуми, еще было… Мы также слышали о Сукуне. Мегуми удивленно вскинул голову, затем снова опустил, но ущерб был нанесен. Он выдал себя, выдал правду о том, что сообщил им Тэнген. После паузы, необходимой, чтобы сделать вдох, Мегуми спросил: - Тэнген рассказал тебе о Сукуне? Годзё вздрогнул. - Тэнген... теперь другой, - сказал он. – Его взгляд на мир изменился за последние десять лет. Он не вспомнил о тебе, пока, ну, - внутри у Мегуми все похолодело, - Сукуна не сказал мне, где ты. Иэйри подалась вперед, проявляя такта не больше Годзё. - И что ты был с ним. - Сукуна... - прохрипел Мегуми, знакомое имя впилось в его пересохший язык. Он прислонился спиной к стене и уставился в потолок, стараясь не поддаваться нарастающему беспокойству. Что сказал им Сукуна? У Мегуми не хватило смелости спросить. Слегка выдохнув, он склонил голову набок и посмотрел на них, а затем признался: - Да. Годзё поджал губы. - Целый год? - спросил он тихо. - Я пришел к нему через месяц после перемещения, - сказал Мегуми. Он старался, чтобы его голос не дрожал. Вероятно, ему это не удалось, судя по тому, как нахмурился Годзё. – И... и я был с ним до конца февраля. Последовала долгая пауза, в воздухе повисло беспокойство. Воспоминание о предательстве Сукуны свинцом опустилось на дно легких. Молчание Годзё было наполнено чем-то еще… Беспокойством. Мегуми внимательно наблюдал за ним, пока Годзё снимал очки и вертел их в руках, сгибая и разгибая душки. Мегуми понял это за долю секунды до того, как Годзё заговорил — о боже, они знали. — Сукуна сказал, что ты был... Что в обмен на помощь вернуться в это время, что ты был с ним, - Мегуми уставился на него, охваченный паникой, гадая, в какой круг ада занес его журавль, что он был втянут в этот разговор. Но Годзё продолжил: - Он…он надругался над тобой, изнасиловал тебя, Мегуми, и… Мегуми рефлекторно выпрямился, застигнутый тревогой врасплох. - Он не!.. – начал Мегуми и тут замолчал. Они уставились друг на друга, он и Годзё, и Мегуми почувствовал, что краснеет. Щеки у него запылали, он отвернулся. - Все было не так, - пробормотал он. - Мегуми, - начал Годзё, и Мегуми вздрогнул от одного его тона, - когда ты живешь с кем-то достаточно долго, когда ты с ним настолько долго, иногда трудно увидеть правду. Мегуми покачал головой, сжав кулаки. У него внутри все сжалось от обвинения Годзё - твердая глыба, которую он не мог проглотить. Он правда не обращал внимания на многие пагубные наклонности Сукуны, принимал их как его природу, как того, кого Мегуми любил. Но в то же время их жизнь была куда больше. Эта злоба была не всем, что было в Сукуне. - Я действительно это видел, - сказал Мегуми. Нервный комок застрял у него в горле. - Я знал правду о нем. Но я не обращал на это внимания или прощал это, потому что... - он судорожно вздохнул, чувствуя тяжесть прошедшего года на своих плечах. - Потому что, возможно, вначале… не все было гладко. Но для меня он был... он был таким... - Он был проклятием, - вставил Годзе. - Даже если он мог заботиться о тебе, даже если он так и делал, он все равно оставался проклятием. Старый стыд жег нутро Мегуми, но с ним поднималось и разочарование. - Какое это имеет значение? – выплюнул он. — Все продолжают говорить, что он был проклятием, как будто я не знаю! Как будто... — «я не запечатал его сам», этого Мегуми не сказал. - Но он заботился обо мне. Благодаря ему я прожил целый год. Это было совсем не то, о чем ты подумал. - Он убийца, - возразил Годзё. - Смерть и разрушение - вот все, что он знает, Мегуми. В Мегуми вспыхнул гнев, усиленный чувством вины. Это был не Сукуна, не весь он, но Годзё так упорно настаивал, особенно когда... - В таком случае ты, как никто другой, должен знать, каково это! — огрызнулся Мегуми. Годзё замер, и Иэйри, стоявшая рядом с ним, тоже. Призрак их собственного прошлого повис в комнате, как искореженное, пережеванное проклятие. Покорно вздохнув, Иэйри присела на край кровати Мегуми. - Мы не... стыдим тебя за то, что ты был с ним, - сказала она. - Мы беспокоимся, что он причинил тебе боль, Фушигуро. Что те... чувства, которые ты испытываешь сейчас, - результат того, что он с тобой сделал. Чувства? Единственными чувствами, которые остались у Мегуми, были горе и тоска, и оба были порождены его собственной рукой. - Что бы он ни сделал со мной, с кем бы то ни было еще, - сказал им Мегуми, думая о горожанах, о крови на руках Сукуны. - Я уже отплатил ему. Я... Иэйри с любопытством склонила голову набок. -Как же? Мегуми встретился с ней взглядом, затем посмотрел на Годзё. - Я запечатал его, - просто сказал он. Их шок был очевиден. В голосе Годзё проскользнули оттенки, говорившие о его собственных воспоминаниях, когда он, помолчав, спросил: - Серьезно? - Да, - с горечью подтвердил Мегуми, затем продолжил. - Я был тем, кто это сделал. Я запечатал его, затем… Затем отнес пальцы в школу в Хэйан-Кё, где и встретил Тэнгена. В наступившей тишине Годзё откинулся на спинку стула, недоверчиво уставившись в потолок. Его губы были плотно сжаты, возможно, от злости. Но затем он разразился недоверчивым смехом, первым, который Мегуми услышал от него с тех пор, как вернулся, пусть это и был грубый, маниакальный смех. - Что, черт возьми, произошло, пока ты был там? - пробормотал он почти в пустоту. Мегуми был рад, что он не спросил об этом напрямую. Раны были слишком свежи, для него прошло всего несколько недель. Что-то было нереальное в том, чтобы слышать, как Годзё говорит о том времени, словно это было так давно, так далеко. Поудобнее завернувшись в одеяло, Мегуми проворчал: - Неужели тебе нечем заняться, кроме как сидеть здесь весь день и задавать вопросы? Улыбка на губах Годзе исчезла, и он снова стал серьезным и задумчивым. - Лучше, чем убедиться, что с тобой все в порядке? - он нахмурился. - Что ж, возможно, но я не собираюсь этого делать. Он посмотрел на Мегуми, словно сопоставляя эту новую информацию с тем, что он представлял, и тихо, отягощенный старыми переживаниями, произнес: - Я думал, что потерял тебя. И как мог Мегуми не отозваться на это признание? Прошедший год был таким разным для них двоих. Пока Мегуми проводил с Сукуной жизнь, которой он дорожил, Годзё оплакивал его. - Я не хотел, чтобы ты волновался. Я надеялся, что ты получишь весточку от Тэнгена раньше, чтобы знать, где я и что со мной все в порядке. - Сукуна сообщил нам об этом только в январе, - сказал Годзе. - И то, как он это сказал, создало впечатление, что... ну. Мегуми вздохнул. - Ну конечно, он так и сделал, - пробормотал он, не успев себя остановить. Когда он поднял глаза, Годзё с любопытством разглядывал его. Возможно, именно этот фамильярный тон окончательно убедил его, потому что остававшееся напряжение окончательно спало. Возможно, Годзё думал о Гэто, о его способности проявлять как жестокость, так и теплоту. Возможно, он думал о том, что убил его. Но его обычная раздражающая интонация вернулась, когда Годзё сказал: - А, теперь я понял. И Мегуми понял, что это правда. - Заткнись. Годзё надулся. - Ты уверен, что не хочешь рассказать об этом своему любимому учителю Годзё? - Будто я стал бы, - Мегуми закатил глаза. На мгновение он перестал чувствовать себя человеком вне времени. *** В последующие дни активность вокруг Мегуми возросла. Оправдания, которыми он пользовался, чтобы оградить себя от пристального внимания верхов, иссякли через месяц после его возвращения, и поступило официальное требование доложить по исчезновению Мегуми. Пришел Годзё, размахивая газетой перед лицом Мегуми, чтобы определиться с их версией. - Они пронюхали о том, что это Сукуна сказал о тебе, но давай позволим им поверить, что он насильно удерживал тебя, - сказал ему Годзё. - Они больше ничему о нем не поверят, а если и поверят, то заклеймят тебя либо сумасшедшим, либо колдуном. Мегуми неуверенно согласился. Ему было все равно, что подумают о нем и Сукуне эти продажные дураки из высшего руководства, но истории из их совместной жизни были бесценны, и Мегуми хотел оставить их себе, крепко прижимая к груди, подальше от назойливых расспросов. Когда яркий свет экрана перестал резать глаза, Мегуми начал искать знакомые места в Хиде. Единственным городом в округе была Такаяма, где находился Хида Кокубун-дзи. Храм Минаси… Он все еще стоял. Но когда веб-сайт загрузился, Мегуми охватило холодное чувство неправильности происходящего. Это было почти… кощунственно видеть эти места через экран телефона. Он не хотел читать историю таким образом, только не снова. Мегуми жил в тех краях, в прошлом ярких и процветающих. Возможно, он мог бы... он мог бы пойти туда и посмотреть, в конце концов, когда сможет думать о Сукуне без такой боли. По мере выздоровления Мегуми к нему приходило все больше посетителей. Старшеклассники заходили к нему с рассказами об учебе и миссиях, а Кугисаки была его самой частой гостьей, приносящей новости о школе, о находках, на которые она наткнулась в магазине, и буквально обо всем, что было у нее на уме в этот конкретный день. Единственным, кто не заходил, был Итадори, хотя он был очень разговорчив в переписке. Одни сообщения были чем-то вроде «надеюсь, у тебя все хорошо», а другие – «Я разбил твою кружку  с псом, когда шарился на полке, ха-ха, извини». Мегуми знал почему. Примечательно, что и о Сукуне никогда не было никаких известий. И хотя его внимание было отвлечено другим, Мегуми все равно скучал по нему больше, а не меньше. Шагая по тропинкам за школьным барьером, он то и дело по привычке оглядывался по сторонам в поисках Сукуны, ожидая, что он будет там. Это стало второй натурой - поворачиваться к нему и передавать все, что приходило в голову, чтобы узнать мнение Сукуны или услышать его смех. По мере того как Мегуми заново знакомился с миром, у него возникало желание показать Сукуне: смотри, вот что я имел в виду, позволь показать тебе больше. Но их разделяла непреодолимая пропасть. Их последнее общее воспоминание было залито кровью, а у Сукуны не было собственного тела. Думал ли Сукуна… Думал ли он о Мегуми так, как Мегуми думал о нем? Был ли он одинок, оказавшись запертым в сосуде? Мегуми потерял его. В воздухе за его спиной осталась пустота. Он ждал, когда Сукуна появится и зависнет над ним, положит подбородок ему на плечо и забормочет над тем, чем был занят Мегуми, покусывая его за шею, прижимаясь к нему носом и целуя в щеку… Как отреагировал бы Сукуна, увидев его? Возможно, он, наконец, отомстил бы этой версии Мегуми, который теперь понял, почему Сукуна был так зол тогда, в тюрьме. Ему даже не нужно было контролировать тело Итадори, чтобы сделать это. Сукуна мог произнести миллион слов, подпитываемых тысячелетней яростью, чтобы заставить Мегуми рассыпаться в прах. В конце концов, не имело значения, по-прежнему ли сердится Сукуна. Мегуми принял то, что он сделал, и если ему суждено было умереть за это также, как Сукуне, когда они соберут все двадцать пальцев, то он умрет. Дело в том, что даже сейчас Мегуми хотел верить в связь между ними. Может быть, он разорвал ее вместе с душой Сукуны, но кем был Мегуми, если не тем, кто рискнул жизнью, приблизившись к святилищу Сукуны в надежде на нечто большее? Итак, на следующий день, за ужином, Мегуми, отложив палочки для еды, пристально посмотрел на Годзё. – Я должен увидеться с ним, - объявил он. Годзё поднял голову, уже зная, кого имеет в виду Мегуми, и не стал заставлять его бороться за это право. *** Итадори навестил Мегуми на следующий день. Увидеть его спустя год было чем-то невозможным. При встрече с Сукуной в прошлом Мегуми заметил только отличия: четыре руки, два вертикальных глаза, его размер и силу. Но сейчас Мегуми искал только сходство, искал Сукуну в Итадори. Он уставился на прорези для глаз на щеках Итадори, которые были закрыты и неподвижны. Был ли Сукуна здесь, слышал ли его? Если он и был здесь, то в тот первый визит он не показался. Мегуми подумывал о том, чтобы спросить, и этот вопрос вертелся у него в голове достаточно долго, чтобы Итадори закончил рассказывать о событиях прошлого года. Но дурное предчувствие заставило его замолчать. Мысль о том, чтобы спросить, когда сам Сукуна сможет его услышать, заставил Мегуми занервничать. Что, если Сукуна откажется с ним встречаться? Он был связан цепями с прошлым, и Сукуна был на другом конце. Но как мог Мегуми освободиться, если он даже не мог с ним поговорить? На следующий день Мегуми все еще не был готов справиться со своим беспокойством, его мысли путались, когда Итадори вошел в комнату. Но, в конце концов, после обеда Итадори сам заговорил об этом. - Учитель Годзё сказал мне, что ты хочешь встретиться с ним, - он указал на свое лицо. – С Сукуной. Сердце Мегуми бешено колотилось, отдаваясь в ушах. Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. - Он что-нибудь говорил? - Не совсем, - покачал головой Итадори. - Он реально тихий, когда ты поблизости. Ну, честно говоря, прошел целый год с тех пор, как ты исчез, и, э-э-э, он ни разу не просил встретиться с тобой или что-то такое. Некоторое время они оба молчали, и Мегуми почувствовал себя совершенно беспомощным. Итадори тихо добавил: - Я обещал учителю Годзё, что не позволю ему причинить тебе вред. Мегуми помолчал. - Он бы не сделал этого, - сказал он, хотя и не был уверен. Нахмурившись, Итадори пододвинулся. - Не знаю, Фушигуро. Разве не похоже, что он уже причинил тебе боль тем, что сделал? Я не понимаю, почему ты хочешь с ним поговорить. Пытаясь справиться с тревожным статическим жужжанием в груди, Мегуми сказал: - Все было не так, даже если Сукуна... так выразился. Прошедший год был для меня... важным, - он сглотнул, не в силах продолжать. По коже Мегуми побежали мурашки. Он почувствовал себя выставленным напоказ, представив, что Сукуна слышит, как он признается в этом Итадори. - Сукуна раньше причинял тебе боль и мне тоже, так что, конечно, в это трудно поверить, но... так оно и было. - Ты имеешь в виду, что... вы были... типа вместе? - глаза Итадори расширились. Мегуми выдохнул, затем резко кивнул. - Я не ожидал этого, когда шел к нему. Но быть с ним... — он не мог смотреть на Итадори, на Сукуну, и вместо этого уставился на свои руки, те самые, которые научились любить Сукуну, буйного и нежного, и запечатали его. Сила этих двух вещей, несмотря ни на что, проистекала из них самих, из их связи. - Он сделал меня сильнее, - признался Мегуми. - Я не знаю, как это объяснить. Не знаю, смогу ли. - Все в порядке, Фушигуро, - сказал Итадори. - Я имею в виду, это Сукуна, так что я не могу сказать, что понимаю, - он нервно почесал щеку, на которой появлялся рот Сукуны. - Но я не стану тебя осуждать, если ты расскажешь, что... - он замолчал, пожав плечами. Впрочем, Мегуми и не сказал, не совсем. Все продолжали просить его рассказать, что произошло тогда, в прошлом. Думать о прошедшем году как о чем-то недостижимом (хотя это и было так) – это наполняло его невероятным горем. Потому что для него это... для него это не закончилось. Как это могло произойти, когда каждую ночь он думал о Сукуне и каждое утро, просыпаясь, ожидал его увидеть? Каждый раз принимаясь за еду, Мегуми задавался вопросом, скучает ли Сукуна по этому так же, как и он: по еде, по общению, по ним. Что-то мокрое капнуло на щеку, и Мегуми потянулся к ней. Его палец стал влажным; с запоздалым удивлением он понял, что плачет. — Я... - дрожа, выдавил он. Скатилась еще одна слеза, и Мегуми почувствовал, как его охватывает отчаяние, ужасная сердечная боль, смешанная со смущением и усталостью. Он безрезультатно вытирал мокрые щеки и бормотал «прости», несмотря на то, что его тело сотрясали рыдания. Итадори придвинулся ближе к кровати, пытаясь успокоить его, но Мегуми крепко зажмурил глаза и задержал дыхание. Счастье с Сукуной значило для него все, и теперь это ушло, было потеряно навсегда. Мегуми задохнулся. У него вырвался стон, когда он попытался подавить рыдания. Это не могло закончиться, просто не могло. - Я не понимаю, почему я плачу. Я просто... Он просто хотел Сукуну… Чья-то рука коснулась щеки Мегуми, нежно и осторожно смахивая слезинку под его глазом. У Мегуми перехватило дыхание. - Не плачь, - тихо сказал Сукуна. Мегуми приподнял голову, смаргивая слезы, и теплая ладонь Сукуны обхватила его лицо. Не двигаясь, он тупо смотрел, как Сукуна, опустившись на колени рядом с кроватью, вытирает его слезы. В комнате было тихо. - Мегуми, - прошептал Сукуна, и мягкий звук его голоса повис между ними, словно призрак. Метки проклятия были яркими. В этом теле его глаза были другими, ясными, у него были только две руки, и он был меньше ростом. Но его нежный взгляд и ладони, его дьявольская энергия, его голос — это был Сукуна, несомненно, тот, который принадлежал трепещущему сердцу Мегуми. - Ты здесь, - выдохнул Мегуми. Ему так много нужно было сказать, так много обвинений и извинений кипело в нем, но сейчас, когда он видел Сукуну, здесь был только он. Они. Его руки дрожали, но Мегуми протянул их, кладя на щеки Сукуны. В последний раз, когда он прикасался к этим пальцам, в последний раз, когда он их видел, они были пустыми, заточенными. Но сейчас они были теплыми и полными жизни, пусть и через сосуд. Мегуми переплел их пальцы и отвел их от лица, так что руки Сукуны оказались плотно сжаты. Он вспомнил, как Сукуна пожал его руку в последний раз, перед тем как покинуть храм, и сердце заныло. Мегуми прижался лбом к их соединенным рукам, и это разлилось по его телу, тоска, глубокая, как океан, просящий его воды вернуться. Он был таким опустошенным, выжженным огнем пустырем. Но услышать свое имя из уст Сукуны, почувствовать его… Облегчение было оглушительным. Вдох дрожал в его горле и легких, но тело Мегуми было переполнено воздухом, и это было как первый вздох. Сукуна нашел его и вытащил из пучины. Мегуми прерывисто вздохнул и медленно поднял голову. Он посмотрел на их руки, на ногти Сукуны, черные и тупые, и на метки проклятия на его запястьях в две полосы. Все было уже не то, что раньше; другого больше никогда не могло быть, и все же он был здесь. - Итадори? - спросил Мегуми. - С засранцем все в порядке, - хрипло ответил Сукуна. - Он знает, что лучше не пытаться захватить власть прямо сейчас. Мегуми кивнул, с трудом находя причину для беспокойства в этой буре эмоций. Сукуна был здесь, и его прикосновения были такими осторожными. Это было все, на чем мог сосредоточиться Мегуми. Медленно он отпустил руки Сукуны и подвинулся в сторону, освобождая место в изголовье кровати рядом с ним. Сукуна подвинулся, чтобы сесть, и Мегуми наблюдал за плавной грацией его движений, таких же, но в другом теле. Он выглядел так странно в нынешнем размере, в толстовке, которую носил Итадори, и, садясь, выглядел скорее напряженным, чем непринужденным. Выражение его лица было одновременно настороженным и заинтригованным, как будто он пытался понять Мегуми. Мегуми поправил одеяло на ногах, затем выпрямился. Это был Сукуна, и душа Мегуми искала путь обратно к нему с тех самых пор, как они расстались. - Я думал, ты захочешь меня убить, - сказал Мегуми, слишком нервничая, чтобы поднять на него глаза. - Я тоже так думал, - признался Сукуна. Мегуми поднял взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как выражение лица Сукуны слегка погрустнело. Он протянул руку и провел пальцем по высохшим дорожкам слез на щеке Мегуми. – Но теперь я понимаю. Ты не хотел так со мной поступать. Это причинило тебе боль. Это не было вопросом, но Мегуми все равно неуверенно кивнул. Причинило ему боль? Невидящий взгляд и замешательство Сукуны, его инстинкт защитника, а в конце и его кровь, скользкая на руках Мегуми — все это убило его. Даже долгие минуты после его лжи, Мегуми терзал едкий страх за то, что может случиться с Сукуной. - Я только... - начал Мегуми, но его голос сорвался. Он не мог сказать Сукуне, что тогда не предполагал этого, потому что так все и было. Сожаление стало пустым звуком. Время поглотило его. Сукуна протянул руку, накрывая ладонь Мегуми своей, успокаивая дрожь. - Скажи мне, - попросил он. Все четыре глаза Сукуны пристально смотрели на него, и под этим пристальным взглядом Мегуми почувствовал себя беззащитным. В пространстве между ними было слышно биение его сердца. - Я любил тебя, - прошептал Мегуми. На лице Сукуны промелькнула боль. Он выглядел смирившимся… и мрачным. - А теперь? Мегуми мог бы сказать ему об этом тысячью способов. Это запечатлелось в его душе, страстное желание измяло все его существо. -Для меня прошло всего два месяца, - сказал он. - Я все еще... все еще мечтаю о том времени. Как ты обнимал меня, какими мы были. По утрам, ворочаясь в постели, я в первую секунду удивляюсь, что ты не здесь. И я продолжаю искать тебя. На днях я увидел в лесу оленя, и все, чего я хотел, это повернуться к тебе и сказать, чтобы ты тоже посмотрел, - Мегуми протянул к нему другую руку. – И теперь ты здесь. И я здесь. И ты... — он не смог продолжить. Его рука опустилась обратно. Сукуна, однако, понял. Он притянул Мегуми к себе, и тот уткнулся лицом в его плечо. Различия поразили его снова: они больше не подходили друг другу, как раньше. Мегуми было неприятно осознавать, что это тело Итадори, и он не мог расслабиться. Он боролся с желанием дотянуться до двух отсутствующих рук, которые он почти ощущал, так что призрачное прикосновение вызывало зуд из-за его отсутствия. Но низкий рокочущий голос Сукуны, такой знакомый, окутывал Мегуми. - Ты сделал меня счастливым, - сказал Сукуна, - потому что твоя радость была моей. Это была любовь, которой я не мог и представить до тебя. Эти слова, словно жидкое золото, растекались по трещинам разбитого сердца Мегуми. Его переполняло сожаление. Когда хватка Сукуны наконец ослабла, Мегуми отстранился, но остался рядом. Сукуна обхватил его лицо обеими руками и просто смотрел на него. - Ох, Мегуми, - прошептал он. Слезы внезапно снова навернулись на глаза Мегуми, когда он увидел, с каким пылом Сукуна смотрит на него, услышал свое имя, слетающее с его губ, как молитва. Это была преданность, любовь, таившаяся в глубине их душ. Голос Сукуны дрогнул, когда он взглянул на Мегуми, и прохрипел: - Это было так давно. Тысяча лет. Если для Мегуми это были всего лишь месяцы, то Сукуна потерял его на непостижимый промежуток времени. Горы, океаны и леса росли и умирали, и все это время Сукуна просто дремал, ожидая увидеть его снова. Мегуми охватила тоска, которая вылилась в слезы, но Сукуна смахнул их. - Прости за то, что я с тобой сделал. На мгновение Сукуна был тих и задумчив. Он убрал руки с щек Мегуми и покачал головой. - Виноват не ты один. Я сам навлек на себя это, удерживая тебя в храме договором, а до этого... - Сукуна вздохнул. - Я солгал тебе задолго до того, как то же сделал ты. Ты просил меня помочь вернуться в эту эпоху, но я хотел, чтобы ты остался. Я сказал тебе, что ничего не нашел о путешествиях во времени. Это отозвалось в Мегуми холодом, подтвердившим его подозрения. - Я знал, - тихо сказал он. Сукуна удивленно посмотрел на него и спросил: - Когда ты впервые спросил меня? - Я действительно думал об этом, - начал Мегуми. - Но понял только после того, как ты был запечатан и я искал способы вернуться. Осенью я просто принял это, не придал этому особого значения, потому что я... – от этого последнего признания, выбора, который он сделал слишком поздно, в груди Мегуми расцвела новая боль. - Я бы остался в прошлом ради тебя. В конце концов, ничего в истории не изменилось. Только Мегуми, отныне заклейменный знанием о том, как выглядел Сукуна, когда он любил. Но и сейчас у Сукуны было именно такое выражение лица: обожающее, жадное и отчаянно защищающее. Мегуми хорошо его знал и мог разглядеть сквозь новое тело форму его сердца. Сукуна тоже изменился. С серьезным, но твердым взглядом, не поддернутым тенью сожаления, Сукуна сказал: - Останься со мной сейчас. Черты его лица лишь немного дрогнули от осознания того, что теперь, без его тела, все по-другому. С чувством острого сожаления Мегуми подвинулся, прислонившись к Сукуне и положив голову на его плечо. Через мгновение Сукуна склонил голову точно также, и между ними воцарилась тихая, но тяжелая тишина. Мегуми чувствовал себя опустошенным и усталым, но в то же время очищенным, как если бы слезы сняли воспаление его открытых ран. Рука Сукуны скользнула к бедру Мегуми и замерла там, просто чтобы увеличить количество точек соприкосновения. Взгляд заклинателя снова упал на проклятые метки на запястье Сукуны. Было неприятно думать, что это тело Итадори. Он скучал по всепоглощающим размерам Сукуны в его проклятой форме, по тому как он отгораживал Мегуми от мира, просто стоя рядом с ним. - Твое тело… Каким ты был раньше, - начал Мегуми, затем вздохнул. - Я скучаю по нему. -Да? - протянул Сукуна, и его веселый тон привлек внимание Мегуми. В его глазах появился дразнящий огонек. - Ты скучаешь по моему телу? Мегуми закатил глаза. - Не начинай, - тут ему в голову пришла мысль, и его губы изогнулись в улыбке. - А знаешь…На самом деле, сейчас я выше тебя. Последовала пауза, затем плечи Сукуны задрожали. Он рассмеялся, запрокинув голову, ярко и радостно. От этого у Мегуми звенело в ушах, и сердце пело. - Кажется, в какой бы эпохе мы ни были, ты всегда находишь, чем меня удивить, Мегуми, - усмехнулся Сукуна. Такой его вид распустил узел в сознании Мегуми, в его груди, и он нашел, что тоже улыбается. Счастье было головокружительным, но недолгим. Оно оборвалось, когда он осознал, насколько чужеродным было это чувство… Когда он улыбался в последний раз? Этот момент принадлежал им, но вернуться назад они бы уже никогда не смогли. Даже в прошлом, когда все стремительно неслось к концу, все рухнуло, и воспоминание о той разбитой жизни в храме по-прежнему причиняло боль. Сукуна замолчал, заметив настроение Мегуми. - Что такое? Мегуми накрыл его руку своей. - Я хочу съездить Хиду. Некоторые из тех мест сохранились до этого времени, - затем он спросил: -  Поедешь со мной? Сукуна перевернул свою руку и переплел их пальцы, свободно удерживая ладонь Мегуми. - Все, что захочешь. После этого они замолчали, прижавшись друг к другу. Посреди гула окружающего мира тишина длилась так долго, что, когда Мегуми поднял взгляд, он не удивился, обнаружив, что глаза Сукуны закрыты, а дыхание ровное. После тысячелетия беспокойного сна, полных тревог недель до этого и года в изоляции сосуда, это было не удивительно. Возможно, он и не спал на самом деле, но Сукуна выглядел спокойным впервые после отравления Мегуми. Под его взглядом проклятые метки исчезали с кожи Сукуны, и... и Мегуми вспомнил, как то же самое произошло в лесу, перед тем как тело Сукуны рассыпалось в прах. Он рефлекторно отпрянул, сердце забилось где-то в горле. Ему пришлось взять себя в руки и сделать ровный вдох, когда Итадори моргнул, открывая глаза и приходя в себя. Итадори оглядел себя, затем Мегуми. - Все в порядке? - он спросил. - Сукуна реагирует... очень остро на тебя. Мегуми кивнул. Он прижал колени к груди, уже не чувствуя давления руки Сукуны. Они больше не были в прошлом, и это осознание каждый раз сильно поражало Мегуми. Он и Сукуна сильно изменились в их совместной жизни, но они не могли изменить ни того, что Сукуна существовал в теле Итадори, ни того, к чему они пришли в итоге. - Я хочу... - он прочистил горло. - Я хочу поехать в Гифу, в Хида-Такаяму... с Сукуной. Я посмотрел, некоторые из мест, где я бывал в прошлом, все еще стоят. Мне нужно... мне нужно пойти и посмотреть самому. - С Сукуной? - с сомнением в голосе переспросил Итадори. Сердце Мегуми затрепетало от этой мысли, даже если он и сам попросил об этом. Съездить в Хиду – это одно, но с Сукуной… Он боялся того, что почувствует, если не сможет противостоять воспоминаниям. Но ему нужен был Сукуна – вторая половина жизни Мегуми в тех краях и единственный, кто понимал. - Без него никак. Я знаю, ты ему не доверяешь, но он согласился поехать. Все будет хорошо. Итадори нахмурился. - Он всегда что-то замышляет, - сказал он, покачав головой. - Я знаю, ты говорил, что у вас двоих было... по-другому. Но на секунду, когда он просто вытолкнул меня, я испугался, что он ранит тебя или убьет. Мне не нравится, как он… думает о тебе. - Если бы он хотел моей смерти, я бы уже умер, - сказал Мегуми, переминаясь с ноги на ногу. Итадори явно сомневался в заверениях о том, что Сукуна не обращался с ним плохо. - А как же другие люди? – заметил Итадори. - Может быть, ты и доверяешь ему, Фушигуро, но не думаю, что и я ошибаюсь. Моя работа – сдерживать Сукуну. Что, если он что-то сделает до того, как я смогу его вытеснить? Трудно понять, что происходит, когда контроль не у меня. Мегуми не хотел умолять, но отчаяние тяжелым грузом давило на грудь. - Всего один раз. Только один раз, и я не буду просить тебя об этом снова. Они никогда бы не сошлись во мнении о Сукуне: Мегуми, тосковавший по нему, несмотря на все зверства, и Итадори, чья роль заключалась в том, чтобы держать Сукуну исключительно в своей голове и подальше от чьей-либо еще. Но Мегуми было нужно это – побывать в Хиде вместе с Сукуной, - чтобы они наконец-то могли изгнать призраков прошлого и упокоить их. - Хорошо, - наконец сказал Итадори, увидев что-то на лице Мегуми или, возможно, услышав голос изнутри. - Только один раз, и с условием, что он никому не причинит вреда. Мегуми сглотнул, его желудок сжался при этом напоминании, а затем сказал: -Мы сделаем формулировку более четкой. Итадори кивнул, и впервые за несколько месяцев тяжесть в груди Мегуми растворилась. На горизонте замаячила поездка, и его позвоночник дрожал не от тяжести, а от того, как легко, как свободно чувствовал себя Мегуми. Все будет отличаться от прежнего. Он будет просматривать карту на своем телефоне, размышляя о поездке, и они будут перемещаться на поезде и по асфальтированным дорогам большого города, а не маленького фермерского поселения. Но все было хорошо теперь, когда он снова увидел Сукуну, и наверняка так же будет и потом. Мегуми не знал точно, чего он хотел, отправляясь в Хиду, что надеялся там обнаружить. Но он знал, что нужда будет преследовать его вечно, если он не поедет. Если он когда-нибудь и смог бы двигаться дальше, то только через возвращение к прошлому здесь, в будущем. *** Они уехали в конце апреля рано утром. Итадори сохранял контроль над своим телом в поезде, следовавшем из Токио в Такаяму в префектуре Гифу, и они с Мегуми больше сидели в телефонах, чем разговаривали. Мегуми прибавил громкость в наушниках, заглушая и окружающий мир, и тревожный стук сердца. Он нервничал. Иначе и быть не могло. Когда-то, всего несколько месяцев назад, снова увидеть Сукуну, провести с ним целый день было обыденным для Мегуми. Но сейчас в груди гудело и тошнотворно сжималось. Прослушивание новых музыкальных релизов и просмотр новостей помогли Мегуми немного отвлечься; он так много не понимал, что, казалось, он будет наверстывать упущенное вечно. Но через несколько часов они прибыли на вокзал Такаямы, и Мегуми пришлось снять наушники и встретиться лицом к лицу с предстоящим днем. Как только они сошли с поезда и покинули платформу, Итадори повернулся к Мегуми. Он все еще выглядел неуверенным, но в то же время решительным, и та малая часть Мегуми, которая не поддавалась нервам, была ему благодарна. Мегуми с замиранием сердца следил за тем, как Итадори закрыл глаза и на его коже появились проклятые метки. Сукуна пробудился. Его красные глаза уже были устремлены на Мегуми. Он лениво улыбнулся. - Привет, Мегуми. Юноша выдохнул, дурное предчувствие улеглось. Его губы едва заметно изогнулись. - Привет. Окинув их любопытным взглядом, Сукуна задумчиво хмыкнул. - С чего начнем? Мегуми вытащил свой телефон и сказал: -Я нашел несколько мест на карте. Но место, где было твое святилище, и, э-э, поселение, их теперь уже нет. Остался только лес. И я подумал, может, мы просто съездим к Кураяме? Это правда совсем близко отсюда... - он замолчал, сомневаясь. Сукуна оценивающе посмотрел на него. Его поведение носило отпечаток легкой меланхолии, возвращавшей Мегуми к кануну Нового года. - Я могу провести нас туда, - предложил Сукуна. - Туда, где стояло мое святилище и твой город, имею в виду. Я жил в этих краях веками, и места, где мы бывали вместе… Я тысячу раз ходил по этим тропинкам. - О, - едва слышно прошептал Мегуми. Так этот день будет не только для него, но и для Сукуны, мечтавшего вернуться не меньше. Его сердце было полно чем-то неописуемым. - Хорошо, - сказал Мегуми. - Показывай дорогу. *** Они проехали через город, затем углубились в лес по хорошо протоптанной тропинке. Деревья были высокими и крепкими, на их весенних ветвях зеленели почки. Он пропустил цветение сакуры в прошлом месяце, но лес по-прежнему ощущался живым, кругом шуршали птицы и звери, когда они уходили все глубже в чащу. - Это и есть пеший туризм, - сказал Мегуми, пока они шли. - Ты помнишь? Эти тропы отмечают дорогу через леса, по которой люди могут гулять на природе. Сукуна отвел низкую ветку в сторону от Мегуми и ответил: - Я помню. Не удивлен, увидев, в каком скучном городе ты живешь. Он упомянул об этом так небрежно, будто это было чем-то само собой разумеющимся, а не подвигом спустя столько времени. Мегуми громко вздохнул. Иногда было трудно находиться рядом с Сукуной, постоянно ощущая давление на все тело, покрытое синяками душевных ран. Слушать, как он рассказывает о времени, проведенном вместе, и вспоминает такие мелочи… Это было все равно что бить по ним молотком. После часа пути по холмистому лесу, а затем еще более крутого подъема они прорвались через лесополосу. Мегуми потребовалось мгновение, чтобы понять, что Сукуна не привел их ни к месту своего храма, ни к городу, а вывел в долину, где находилось его озеро. Шагнув вперед, он взглядом блуждал по берегу, водам и горам за ними. Мегуми обнаружил, что все было... по-другому. Однажды ночью и еще раз белой от снега зимой Сукуна приводил его сюда, но не только пробуждение весны делало это место почти неузнаваемым. Неподалеку стоял каменный указатель… «Озеро Арараги», прочитал Мегуми. Озеро было меньше, вода в нем немного ушла, и там рядом даже стояла металлическая скамейка, поблескивающая на солнце. Сукуна смотрел на открывшееся пространство так же, как и Мегуми. Возможно, ему было привычнее видеть, как это место меняется со временем, но когда Мегуми поднял на него глаза, он казался разочарованным. Какой ответ Сукуна искал здесь? Какое воспоминание? У Мегуми не хватило смелости спросить, о чем он думает. Ему самому вспомнилась та ночь с ярким светом луны над ними. Но в таком состоянии, едва ли похожее на то, каким оно было, озеро вызывало только грусть. Через мгновение Сукуна сказал: - Пошли. Я бы предпочел запомнить его таким, каким оно было. Еще раз бросив взгляд на озеро, Мегуми последовала за Сукуной подальше от долины. Сукуна не оглядывался. *** Тихие и подавленные, они пробирались через лес, теперь уже сойдя с тропы. Мегуми не имел ни малейшего представления, где они находятся. Ему показалось, прошло несколько часов, прежде чем Сукуна остановился и сказал: - Вот и он, центр твоей деревни. Мегуми огляделся по сторонам. Он стоял на небольшом пространстве в подлеске, где не было видно никаких признаков цивилизации. Тысяча лет… Мегуми в очередной раз поразило, насколько непостижимым был на самом деле этот срок, насколько он был велик. Ничто не осталось нетронутым после такого долгого, очень долгого времени. Город исчез. Мегуми присел на корточки и набрал в ладонь немного земли, просеивая ее между пальцами. Это была грязь. Чего еще он ожидал? Эти деревья и кусты были слишком молодыми, чтобы быть теми же, что выросли на пепелище. Он думал, что пребывание здесь с Сукуной вернет его к той бойне, к страху, беспомощности и безысходному отчаянию того времени. Но тяжелые воспоминания жили только в Мегуми, в воздухе же их не было. Вокруг него были только деревья. Он вспомнил оленей, которые бродили по лесу на территории Минаси-дзиндзя, когда они с Сукуной вернулись после резни в городе. Природа не отличалась сентиментальностью. Разочарование, смешанное с ужасом, охватило его. Он даже не был уверен, чего ожидал от этой поездки, чего хотел. Его воспоминания превратились в окаменелости, и он пытался раскопать их и найти... возможно, доказательства того, что он существовал здесь. Но полное отсутствие следов города и жителей выбило его из колеи. Поднявшись, Мегуми покачал головой. - Не было смысла сюда приходить, - сказал он. Он страстно желал, чтобы его сердце поняло, что все кончено, и все же он продолжал тянуться и искать хоть что-то. - А место, где было мое святилище? - спросил Сукуна. - Нет, - глухо ответил Мегуми. Он смирился с потерей святилища давным-давно, еще зимой, когда переживал только о Сукуне. Если бы они отправились туда, то нашли бы то же самое: еще больше деревьев, еще больше грязи, еще больше свидетельств того, что время вернуло себе место, где они когда-то жили. *** Кураяма возвышалась все также гордо, и ее вершина, одна из многих, рассекала голубое небо. На высоте было прохладнее, но солнце согревало кожу Мегуми. Тропинка была больше похожа на дорогу и отличалась от тех, которыми они ходили в прошлом, но Мегуми не мог не погрузиться в воспоминания. Здесь он катался на санках по снегу, здесь же предвкушал улыбку Сукуны, заходя в святилище; здесь Сукуна однажды брал его, повалив Мегуми в опавшие осенние листья, а потом выдергивал веточки из его волос. Прошлое было миражом, который Мегуми видел почти наяву так, что, прищурившись, он мог видеть сквозь солнечный свет, как силуэт Сукуны увеличивается в размерах. Но Мегуми сделал шаг вперед, затем еще один, и остались только фрагменты. Здесь Сукуна обнаружил, что он отравлен, а затем в порыве ярости уничтожил деревню. Здесь Мегуми запечатал его. Просматривая сайт Хиды и обнаружив нетронутым храм Минаси, Мегуми задумался. В последний раз когда он видел его, в боку и крыше зияли дыры, а подставка для жертвоприношений больше походила на надгробие. Кровь впиталась в его тории. И все же, вместо того чтобы оказаться обреченным на разрушение, за последнюю тысячу лет святилище возвызилось. Первым указанием на это была большая мощеная площадка, которую он увидел на фотографиях в Интернете, второе было найдено в железнодорожном путеводителе (ближайшей к храму была станция Хида-Итиномия). Они снова наткнулись на это место по пути. Третьим и последним было прибытие в сам храм Минаси, подъем по бетонной лестнице с металлическими перилами к обширному пространству, где располагалось куда больше зданий, чем раньше. Возможно, именно поэтому название показалось Мегуми знакомым в прошлом. Некоторое время спустя… после всего, храм Минаси стал главным синтоистским храмом в провинции Хида. Люди восстановили это место и назвали его главным святилищем. Но почему? Это смущало Мегуми, пока он оглядывался по сторонам. Сукуна… он убил всех, кто поклонялся ему. Тем не менее, сохранившаяся история исказила его образ как хранителя Хиды, сохранив народные сказки, которые Мегуми прочел во время своих исследований перед тем, как был отправлен назад в прошлое. Неужели в других городах не знали правды? В надписях и брошюрах вокруг храма информация была дана расплывчато. То, что Сукуна был почитаемым божеством этого храма, было фактом, укоренившимся во времени. Внутри не было ни статуи, ни символа, принадлежавшего ему, и воспоминания о нем просуществовали всего одно или два поколения. Но в сочетании с тем, что Мегуми знал, он постепенно по кусочкам собирал легенду: Рёмэн Сукуна погиб, защищая Хиду. Его не было в святилище, найденном разрушенным, с кровью и телами у входа. Должно быть, это была великая и трагическая битва, в которой защитник пал жертвой монстра, что позже уничтожил целую деревню. Все, кто видел другое, – Мегуми, Минамото или монах Кокубун-дзи – были мертвы к тому времени, как родилась эта история. Сначала Мегуми подумал, что это несправедливо. Осознание этого тревожило его нутро, вступая в противоречие с его моральным стремлением к справедливости. Неправильно было помнить о том, что он пытался спасти горожан, когда Сукуна безжалостно расправился с ними. Но, бродя по территории святилища, Мегуми с болью осознал, что город смеялся последним. Быть почитаемым за бесчинственную резню было окончательным возмездием Сукуне, чья сила зиждилась на страхе. Как бы ни боялся его остальной мир, фольклор Хиды всегда считал Сукуну своим героем. Но по итогу… что, кроме смутного утешения, давала легенда? Люди были навсегда потеряны, несправедливо вырванные из жизни прежде времени. - Ты убил их ни за что, - сказал Мегуми, зная, что Сукуна поймет. Стоявший рядом с ним Сукуна секунду молчал, а затем ответил: - Если бы это действительно было ни за что, то ты бы оставил меня умирать из-за договора. Мегуми взглянул на него и отвернулся. Он сжал руки в кулаки. - Ты знаешь, что я не мог этого сделать. - Тогда по этой же причине я разрушил то поселение. Как мерзко думать, что кровавая резня и спасение Сукуны от смерти происходили из того же корня, и еще более мерзко было то, что Мегуми знал – Сукуна не сожалеет об этом. Но в том и заключалась разница между ними, непримиримая даже сейчас. Даже здесь, в их старом доме, Мегуми не смог бы найти успокоения, к которому стремился. Все, о чем он мог думать, была деревня. Он оставил Сукуну позади и подошел к хайдэну и ящику для пожертвований. Алтарь святилища, где когда-то они жили, был закрыт для публики, и ближе он подойти уже не мог. В некотором смысле, это было облегчением. Призраки их радости все еще жили здесь, и Мегуми мог представить их останки, слыша смех на ветру, свистящем в деревянных досках. Но теперь святилище значило для Мегуми нечто совсем другое. Месяцы спустя он все еще ощущал во рту горький, с железным привкусом привкус крови, исходящий от места агонии. Это было не только место, где он жил с Сукуной, но и место, где они разломились, приблизившись к своей безвременной кончине. Мегуми ни о чем не просил, он был здесь не для этого. Сложив руки вместе, он подумал о городе и его жителях, показавших ему, что прошлое было полно красок и чудес. У них были семьи, мечты и увлечения, любовь, которая заставляла их глаза светиться от гордости… Общество, богатое историей, культурой и любовью: Сато и его жена, которые искренне заботились о нем; Цуда, принесший чешую дракона в храм Сукуны, в качестве подношения тому, кто уничтожил убийцу его сына; травник, неустанно трудившийся на благо больных; отец, имевший смелость просить Сукуну помочь его больному ребенку; Симода, работавший на рисовых полях; Накада, пытавшийся спасти Мегуми. Это место, это святилище – оно не принадлежало Сукуне, несмотря на то, что он был его божеством. Храм Минаси принадлежал городу, его жителям, потому что они вдохнули в него жизнь задолго до того, как Мегуми и Сукуна поселились здесь, и делали это еще долго после. *** Вскоре после этого они покинули гору, и Мегуми воспользовался прогулкой, чтобы успокоиться. Он постоянно ожидал, что все будет по-прежнему или совершенно по-другому, но вместо этого было только горько-сладкое ощущение, что они идут по улицам, которые когда-то могли быть им знакомы, но теперь оставались неузнанными. Ни одно из мест, где бы они ни побывали до сих пор, не помогло унять волнение в душе Мегуми. Пересыхающее озеро и напоминания о городе разбередили его старые шрамы, причинив больше боли, чем излечив его. Мегуми ждал, что Сэнко-дзи, их следующий пункт назначения, будет таким же. Храм принадлежал Ураумэ, и даже не был местом, которое Мегуми посещал с определенной переодичностью. В последний раз он был здесь сразу после резни. Оно значилось в списке мест назначения только потому, что Мегуми помнил его по первоначальному исследованию Сукуны, еще до путешествия в прошлое. Но он хотел увидеть его хотя бы мельком, прежде чем храм закроется на ночь, в надежде, что они найдут… что-нибудь. Итак, после позднего обеда они отправились в этом направлении, проделав большую часть пути на машине. Тихие улицы на окраине города были застроены обычными промышленными объектами: складскими помещениями, автомастерскими и пунктами по переработке отходов. Со временем это тоже стало частью загородного пейзажа. Оттуда они отправились пешком. Дорога вилась между фермами и рисовыми лавками, и Мегуми с Сукуной шли по обочине, избегая встречных машин. На рисовых полях оставались машины и радиаторы, и Мегуми не раз ждал, пока Сукуна останавливался осмотреть их, пытаясь разобраться в механизмах, прежде чем озадаченно покачать головой и нагнать его. Но если не считать тихих рассказов о достопримечательностях вокруг, Мегуми в основном молчал. Он чувствовал беспокойство, страх, поселившийся у него под кожей, потому что осталось всего два места, а он по-прежнему не нашел настоящего утешения. Он чувствовал, как его Хида ускользает на тысячу лет вперед от того, что он называл своим домом. Часть Мегуми хотела, чтобы Сукуна, как он часто делал, сказал что-нибудь, что приободрило бы его. Но Сукуна, похоже, тоже что-то искал в этой поездке. Расположенный далеко за городом на извилистой и крутой дороге, ведущей в гору, Сэнко-дзи был маленьким местечком, не уступавшим ни одному другому причудливому, но ухоженному храму. Он выглядел так же, как в прошлом. Вывеска над входом в здание приглашала посетителей ознакомиться с их особой выставкой «Будды Энку». Войдя внутрь, Мегуми и Сукуна обнаружили, что зал полон рельефных статуй, в основном изображений будд, вырезанных на деревянных плитах. У их основания, неокрашенного и неотшлифованного, Мегуми разглядел узелки на древесине, но лица и тела фигур были вырезаны с явной преданностью делу. Скульптуры стояли вокруг них, словно лес. Некоторые из них были собраны в группы, а другие выставлены на всеобщее обозрение индивидуально. Как и в любом музее, у каждого экспоната были таблички с датами и пояснениями, и Мегуми медленно бродил в проходах, просматривая их. Одна в дальнем конце зала привлекла внимание Мегуми. Это было сидящее божество с двумя лицами. Мегуми почувствовал слабость в ногах, когда они поднесли его ближе. «Сидящий Рёмэн Сукуна», - гласила табличка. Мир, казалось, сузился до этих слов, приведенного ниже пояснения и самой фигуры: двух ухмыляющихся лиц, доспехов на плечах и топора в руке. Энку, художник, был монахом периода Эдо, намного позже времени Сукуны, и его работы имели сходство только с Сукуной из легенд. Но по мере того, как Мегуми, собравшись с духом, медленно читал каждое слово на плакате, позволяя им всем проникать глубоко, глубоко, глубоко в его сердце, он понимал, что легенда – все, что имело здесь значение. Таким запомнился Сукуна, то же касалось и храма Минаси. Он был здесь богом, а Мегуми был… Пока юноша стоял, застыв перед статуей, к нему подошел сам Сукуна. Мегуми подумал, что он может что-то сказать, и его охватили одновременно страх и предвкушение, болезненным напряжением скрутившиеся в животе. Но прошло мгновение, пока Сукуна читал описание, затем еще одно. Он судорожно вздохнул. Мегуми снова мог говорить. - Ты скучаешь по этому? - он поймал себя на том, что задает вопрос, чтобы заполнить молчание прежде, чем это сделает Сукуна. – По тому, как тебе поклонялись? - Будь то рассказы о божественности или дурная слава, мое наследие все равно продолжает жить, - сказал Сукуна. Он провел пальцем по словам на плакате, задержавшись на конце. Сердце Мегуми замерло. - Я принимал поклонения не потому, что мне это было особенно важно, а из-за тебя, - он поднял взгляд на Мегуми. - Из-за нашей жизни вместе. Мегуми одарил Сукуну легкой грустной улыбкой. - Я скучаю по этому, - признался он. - По нашей рутине в святилище. По жителям деревни. И по Ураумэ тоже. Сукуна вздрогнул. - Что с ней случилось потом? Ты знаешь? - Она преследовала меня, когда поняла, что произошло. И была очень, очень расстроена тем, что я сделал. Но... она не причинила мне вреда, потому что ты однажды сказал, что этого делать не следует. Мегуми все еще чувствовал холод, когда думал об этом, - ледяной холод пронзительной ярости Ураумэ. - Мы немного поговорили. Когда Ураумэ ушла, она забрала несколько твоих пальцев, а остальные с собой в школу забрал я. Что было после, - Мегуми пожал плечами, - того я не знаю. Что-то, что вы решили, я думаю. - Вероятно, она отправилась на север, - добавил Сукуна, - чтобы быть запечатанной. Внутри Мегуми все сжалось в комок. -Как думаешь, она добралась сюда, в эту эпоху? -Только время покажет, - сказал Сукуна, - но Ураумэ нелегко сбить с цели. Какая-то часть Мегуми, заклинатель внутри него, хотела расспросить о планах Сукуны, об Ураумэ и Кэндзяку, а также о явной вовлеченности самого Мегуми. Но он нервничал из-за того, что мог бы обнаружить, открыв этот ящик Пандоры. Он спас Сукуну, зная, что тот убьет еще больше людей. И не важно, насколько кислым было послевкусие, не важно, что его убеждения никак не вязались с самим существованием Сукуны, Мегуми не мог этого отрицать. И он оставил эту тему, потому что… а что он мог поделать? Что бы он сделал, даже если бы это было нечто ужасное? Мегуми так устал расстраиваться из-за Сукуны; синяк у него в груди остался навсегда. Небо уже начало темнеть, когда они, наконец, покинули Сэнко-дзи. Мегуми в последний раз взглянул на плакат и статую, пытаясь запечатлеть в памяти эти образы. На этот раз даже Сукуна замешкался, задев рукой дверной косяк, когда выходил. Миф о Сукуне был неотъемлемой частью истории Хиды, и это было свидетельством того, что Мегуми был в прошлом и оказал на него непоправимое влияние. Было ли это тем, чего он искал – доказательство совместной жизни? Но ее ужасы по-прежнему причиняли Мегуми боль. Он жаждал чего-то более доброго: не просто признания прошлого, но и тепла, ставшего реальностью. И кто еще мог дать ему это, как не Сукуна, который вместе с ним рука об руку создал эти воспоминания? *** Когда они добрались до Такаямы, уже смеркалось, а когда доехали до Хида Кокубун-дзи, стало совсем темно. Ночь сомкнулась вокруг них, но свет города заглушал мерцание звезд. Пагода возвышалась над зданиями, вытягиваясь по мере того, как они подходили все ближе, и никто из посетителей не засиживался здесь, позволяя им остаться наедине. - Я не думал, что тебе захочется прийти сюда после того случая с монахом... Сукуна осекся. - Он для меня ничего не значит, - сказал Мегуми. – Отравление повлияло на тебя больше, чем на меня. Больнее всего мне было... ты. То, что ты сделал, и то, что последовало за этим. Кокубун-дзи не принадлежал призраку монаха. В конце концов, среди старой боли – отравления, Сукуны, пославшего Ураумэ убить этого человека, колокола в храме, отсчитывающего секунды до наступления нового года, - было и старое обещание. Они вошли в ворота, и их встретило дерево гинкго. Оно было огромным, с искривленным стволом, изъеденным острыми когтями времени, но все же здоровым, неумолимо возвышавшимся над крышами храма до самого неба. Когда Мегуми сократил дистанцию, перешагнув через низкий забор, который он почти ощущал ожидавшее у корней чувство завершенности, к которому он стремился. Стоя под ветвями дерева гинкго, Мегуми положил руку на ствол, почувствовав прикосновение шершавой коры. Помнило ли оно его тогда, тысячу лет назад? Знало ли оно, что он чувствовал под его ветвями в ярком осеннем вихре? И тогда в темноте Мегуми увидел тень проклятия: Сукуна накрыл своей рукой его, прислоненную к дереву, и торжественно произнес: - Мы должны прийти сюда в твое время. - Оно все еще стоит, - сказал Мегуми, глядя на переплетение ветвей, раскинувшихся высоко над головой. Сукуна подошел к нему и положил теплую руку на плечо. Ночь мирно окутала их. Тяжелые ветви дерева гинкго нависали над головами. Огни Кокубун-дзи и города мерцали сквозь просветы в листве, оставляя их закрытыми в собственной вселенной, точно так же, как их совместная жизнь была тысячей лет, прошедших за один год. Хотя они молчали, погруженные в свои мысли и воспоминания, Мегуми чувствовал ласку проклятой энергии Сукуны и качался на поверхности их гармонии. Он без слов знал, о чем думал Сукуна и что он чувствовал. Они были тогда такими счастливыми, пребывая в чистом блаженстве, просто находясь друг с другом. Воспоминание было лучезарным: о золотых листьях, о ветре и о переполнившемся сердце Мегуми, сверкающем и незатемненном в солнечных лучах. Возможность оказаться здесь теперь тоже была светом, но светился он иначе, менее взрывоопасно и чувственно, чем звезда, но, тем не менее, даря тепло – возможно, как свеча, или фонарь, или огонь в очаге. Мегуми не мог устоять перед этим манящим спокойствием. Мотыльки летят на пламя, беспомощно притянутые сверкающей сердцевиной, а затем сгорают в нем. Возможно, они, как и Мегуми, тоже знали, что лучше держаться подальше. Но их сердца пели тем сильнее, чем ближе они были к свету, и они всегда были привязаны к нему, к этой любви: маленькому, теплому убежищу, спрятанному в проклятии их мира. Кровь, оставшаяся после пробуждения Сукуны, красные линии на его ладонях… Однажды Мегуми предал его ради этого и едва не потерял себя в процессе. Сила, которую он использовал для этого, теперь исчезла, выветрилась. Он был вырезан, как одна из тех статуй в Сэнко-дзи, высох до глубины души, как озеро. Не помня себя, Мегуми инстинктивно повернулся и обнял Сукуну, и это было все, что ему оставалось. Его душа взывала, проклятая энергия вспыхнула, чтобы притянуть Сукуну, и он почувствовал, как аура Сукуны окутывает его в ответ. Это было не тело Сукуны, и простое объятие было единственным прикосновением, которое Мегуми мог себе позволить, но даже этого было достаточно, чтобы передать всю невысказанную боль, витавшую над ними. Руки Сукуны так крепко обхватывали Мегуми, что казалось, будто их четыре, и Мегуми прижимался к нему так же крепко, сердце колотилось о ребра. В такой близости разница в росте – в целом теле – была еще более странной. Мегуми высвободился, когда это стало невыносимо, и его снова охватило уныние. – Итадори вообще смотрит? - спросил он. Сукуна улыбнулся, издав короткий смешок. - Разве я не говорил? - спросил он. - Я оставляю красивые вещи себе. Мегуми отвернулся, по телу пробежала дрожь от воспоминаний. Трещина в его сердце снова раскрылась, и его переполнили воспоминания. - Не надо, - прошептал он, почти умоляя. - Не делай вид, что все по-прежнему, Сукуна. Как будто все в порядке. Мы не можем… не можем вернуться к тому, что было раньше. Рука на его плече медленно притянула Мегуми обратно. - Нам не нужно возвращаться, - сказал Сукуна. Его четыре красных глаза сияли. - Я создам для тебя будущее. Сердце Мегуми сжалось от тоски. Он не знал планов Сукуны и не мог заставить себя ответить сейчас. Но, как шепот в ночи, эхом отозвалась его собственная мольба: «Пожалуйста». Весь день Мегуми надеялся, что посещение этих мест исцелит его. Вид дерева гинкго немного успокоил его, став бальзамом для открытых ран. Но теперь Мегуми понял, что в истории, в прошлом, он не найдет лекарства. Его единственным выходом было двигаться вперед, прокладывая новый путь, следуя за неумолимым ходом времени. Он жил как заклинатель, а Сукуна по-прежнему был проклятием – это всегда будет частью их самих. Мегуми знал, что они больше никогда не будут проводить время вместе, как раньше. Но чуть больше года назад, он искал Сукуну, пребывая в отчаянии, выводя их на самый неожиданный, а теперь и самый желанный путь, и это сделало его сильнее. Мегуми должен был продолжать расти с воспоминаниями о Сукуне, укоренившимися глубоко в нем. Когда они покидали Кокубун-дзи, в воздухе чувствовался горьковато-сладкий привкус, и Мегуми поддался собственному унынию. Через несколько часов их день должен был закончиться, как и их время вместе. Снова. Сукуна подтолкнул его локтем. - Ты еще не ужинал, - заметил он. - Давай поищем что-нибудь перекусить. Легкая улыбка обожания озарила лицо Мегуми. Как это похоже на Сукуну - точно знать, что сказать. - Я покажу тебе, на что похожи суши в наше время. Глаза Сукуны загорелись, и мрачное настроение улетучилось, вытесненное при виде этой радости. Да, подумал Мегуми, это причинило ему немалую боль, шип на каждом ударе пронзал его сердце. Их связь породила и восторг, и трагедию. Но все равно этим стоило дорожить, несмотря на боль, потому что это случилось, и он любил Сукуну и был любим в ответ. Деревья гинкго цвели месяцами, а затем внезапно опали, все разом. Но после зимы жизнь снова касалась их ветвей, и они оставались долговечными растениями, крепкими как в период увядания, так и в период цветения. Год, проведенный вместе с Сукуной, был целой жизнью, разделенной на времена года, и теперь, в разгар весны, те корни, которые прятались в сердце Мегуми, снова прорастали. Они не могли вернуться туда, но воспоминания остались в их душах. След Мегуми сохранился в истории, в фольклоре и храмовых музеях. Он всегда был там, даже когда еще не знал об этом. И каким бы ни было будущее, у Мегуми останется все это: рассказанные им истории, их родившаяся любовь, и сказки, дошедшие до наших дней.

Сидящий Рёмэн Сукуна | Энку | 17 век

Рёмэн Сукуна был божеством префектуры Гифу до и во время периода Хэйан (794-1185 гг. н.э.). Хотя в "Нихон Сёки" он описан как демон, жители Хиды поклонялись Сукуне как двуликому защитнику. По одной из версий, он победил дракона на горе Кураяма, и

предпологается, что он же был главным божеством храма Минаси. Множество историй о Рёмэне Сукуне кануло в Лету, но в некоторых народных сказаниях он изображался рядом со своей невестой Мегуми.

(п.п.: напоминаю, что Мегуми – это женское имя, так что по сути все верно)