Мы уничтожили друг друга

❗ от лица автора ❗       Они бежали, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки. Ривен бежал впереди, его пальцы мертвой хваткой сжимали её запястье — выше кисти, там, где кость тоньше, а хватка надёжнее. Он тянул её за собой, не оглядываясь, и Стефани едва успевала переставлять ноги, чтобы не упасть. А потом она услышала это. Треск. Тяжёлый, ломающий, такой близкий, что казалось — чудовище дышит ей в спину. Сожжённый стоял прямо перед ними. Он возник из ниоткуда — буквально пять метров отделяло их от чёрной, пылающей фигуры. Стефани не слышала ни шагов, ни треска веток — он просто материализовался из темноты, преграждая путь. Его красные глаза горели ровным, немигающим огнём, из трещин в теле сочился жар, и воздух вокруг него дрожал, искажаясь. Стефани подпрыгнула от ужаса, ноги сами понесли её назад, и она невольно схватила Ривена за руку. Её пальцы вцепились в его предплечье, сжались так сильно, что, казалось, оставят синяки. Она не могла дышать, не могла думать — только смотрела на это чудовище, которое было так близко, что она чувствовала жар, исходящий от его тела. Её рука дёрнулась сама собой — вырвалась из его хватки и накрыла его ладонь. Её пальцы вцепились в его руку, переплелись с его пальцами, сжали так сильно, что ногти впились в кожу. Она дёрнула его назад, к себе, неосознанно, инстинктивно — будто он был единственным якорем, который мог удержать её в реальности. Ривен почувствовал это мгновенно. Её ладонь — горячая, влажная от пота, дрожащая — легла на его руку, и что-то внутри него дрогнуло. Сломалось. Перевернулось. Он не понял, что это было — его тело вдруг стало чужим, непослушным. По позвоночнику пробежал странный ток, от которого волосы на затылке встали дыбом. В груди разлилось что-то тяжёлое, горячее, одновременно приятное и болезненное. Ему казалось, что его ударили — но не больно, а так, что всё внутри сжалось, а потом отпустило, оставив после себя странную, звенящую пустоту. Он не понимал, что происходит. Его рука, которая всегда была холодной, вдруг стала горячей там, где её пальцы касались его. Он чувствовал каждый миллиметр её ладони, каждую неровность, каждый дрожащий вдох, который передавался через эту точку соприкосновения. Ему было приятно — так приятно, что хотелось закрыть глаза и остановиться, застыть, чтобы не потерять это чувство. Но одновременно с этим внутри разрастался холод — липкий, противный, будто что-то шептало ему, что это неправильно, что он не должен, не имеет права чувствовать что-то подобное. И от этого холода становилось тошно, почти физически. Это было странно. Это было неправильно. Это было… слишком. Он никогда не держал никого за руку. Не так. Не тогда, когда вокруг горел лес, а смерть дышала в спину. Он всегда был один, всегда рассчитывал только на себя, и ему было плевать. На всех. На неё. На её страх. На то, как она дрожит. Но сейчас он чувствовал, как её пальцы сжимают его, как она дёргает его назад, прижимаясь ближе, и что-то внутри него — что-то, о чём он не знал, что прятал так глубоко, что забыл о его существовании, — отозвалось на этот жест. Отозвалось больно, остро, как от удара ножом. «Что со мной?» — промелькнуло в голове, но мысль растворилась, не успев оформиться. Он не убрал руку. Он не мог. Или не хотел. Он сам не знал. Он только сильнее сжал её пальцы в ответ — резко, почти грубо, будто хотел стереть это чувство, задавить его, но оно только росло, расползалось по телу, мешая дышать, мешая думать. Её ладонь была такой маленькой в его руке, такой хрупкой, и вдруг, вопреки всему, что он знал о себе, в голове пронеслось: «Её нельзя бросать. Она не справится одна». И это было так непохоже на него, что он почти испугался. Чудовище смотрело на них. Оно не двигалось, не атаковало. Оно стояло, и в его неподвижности было что-то древнее, терпеливое — как у хищника, который уверен в своей добыче. А потом оно рвануло. Ривен среагировал раньше, чем успел подумать. Он резко толкнул Стефани в сторону, и она отлетела к дереву, больно ударившись плечом о кору. В то же мгновение его рука метнулась к голенищу ботинка, пальцы нащупали знакомую рукоять. Нож, который он всегда носил с собой, спрятанный в штанине, у самой щиколотки. Он выхватил его, и в тот же миг Сожжённый навалился на него. Они покатились по земле — чёрное, пылающее тело и человек, который отчаянно пытался удержать его на расстоянии. Ривен оказался снизу, Сожжённый навис над ним, его пасть, полная огня, тянулась к лицу. Ривен упёрся ногами в его грудь, руками держал его за запястья, чувствуя, как жжёт кожу, как дым застилает глаза. Чудовище было невероятно сильным, его пальцы, обгоревшие, с острыми когтями, тянулись к горлу. Они покатились по земле — чёрное, пылающее тело и человек, который отчаянно пытался удержать его на расстоянии. Ривен оказался снизу, Сожжённый навис над ним, его пасть, полная огня, тянулась к лицу. Ривен упёрся ногами в его грудь, руками держал его за запястья, чувствуя, как жжёт кожу, как дым застилает глаза. Чудовище было невероятно сильным — его обгоревшие пальцы с острыми когтями тянулись к горлу, и каждое движение давалось Ривену с нечеловеческим напряжением. Мышцы сводило судорогой, руки дрожали, но он не отпускал. — Твою мать! — выдохнул он, пытаясь скинуть чудовище с себя, но Сожжённый давил, его вес был неестественным, неподъёмным. Стефани поднялась на ноги, шатаясь, прижимая руку к ушибленному плечу. Она смотрела на эту картину, и страх сковывал её тело, не давая двинуться с места. Ривен и чудовище катались по земле, и она не могла понять, кто из них сейчас сильнее, кто победит. Ветки хрустели, земля вздымалась, а красные глаза Сожжённого горели в темноте, как два угля, не мигая, не отводясь. Ривен перекатился, оказавшись сверху. На секунду ему показалось, что он взял верх. Он навалился на чудовище всем телом, прижимая его к земле, и его кулак взметнулся вверх, обрушиваясь на чёрное лицо. Удар. Потом ещё. И ещё. Костяшки разбились в кровь, но Сожжённый даже не дрогнул — его голова дёргалась от ударов, но в глазах не было боли, только ровный, немигающий огонь. Его чёрная кожа была твёрдой, как камень, и удары отскакивали, не причиняя вреда. — Да чтоб тебя! — прохрипел Ривен, занося руку для нового удара, но Сожжённый с лёгкостью скинул его, переворачивая их обратно. Ривен снова оказался на спине, и чудовище нависло над ним, его пасть раскрылась, и оттуда пахнуло жаром. Огненные прожилки пульсировали на его шее, в груди, и воздух вокруг дрожал, искажаясь от температуры. Ривен ударил ногой в грудь Сожжённого, пытаясь оттолкнуть его, но чудовище даже не пошатнулось. Тогда он ударил ещё раз — в живот, в плечо, куда угодно, лишь бы ослабить хватку. Но Сожжённый был непробиваем. Его обгоревшие пальцы сомкнулись на плечах Ривена, прижимая его к земле, и его пасть опускалась всё ниже, всё ближе. — Пусти! — закричал Ривен, вырываясь, но хватка была железной. Он чувствовал, как жар обжигает лицо, как дым заполняет лёгкие. Стефани смотрела на это, и ей казалось, что время остановилось. Она видела, как Ривен борется, как его лицо искажено болью и яростью, как он пытается вырваться, но ничего не получается. Она хотела закричать, но голос пропал. Хотела побежать к нему, но ноги не двигались. Только страх — огромный, всепоглощающий — держал её на месте, не давая ни дышать, ни думать. Ривен нашёл в себе силы. Он снова ударил ногой, на этот раз в лицо чудовищу, и Сожжённый на секунду отшатнулся, потеряв равновесие. Этого мгновения хватило. Ривен перекатился, уходя из-под него, и они снова покатились по земле, ломая ветки, поднимая облака сухой листвы. Теперь уже Ривен был сверху, он прижимал Сожжённого к земле, его руки сжимали его запястья, но он знал, что это ненадолго. Чудовище было слишком сильным. Оно дёрнулось, и Ривен почувствовал, как его подбрасывает в воздух. Сожжённый встал на ноги, и его рука — чёрная, обгоревшая, с острыми когтями — взметнулась вверх, нанося удар. Ривен не успел уклониться. Удар пришёлся в грудь, и его отбросило назад, в дерево. Спина врезалась в ствол с такой силой, что треск раздался по всей поляне, и Ривен скатился вниз, чувствуя, как каждая клетка тела кричит от боли. Он попытался встать, но ноги не слушались. Спина горела, в глазах темнело, и каждое движение отдавалось пульсирующей болью, которая расползалась по всему телу. Он опёрся рукой о землю, поднимаясь, и увидел, как Сожжённый идёт к нему. Его руки начали светиться — сначала тускло, потом всё ярче, и по его пальцам побежали языки пламени, которые перекинулись на землю, на листья, на корни. Вокруг него загоралась трава, вспыхивали ветки, и огненное кольцо смыкалось, отрезая путь к отступлению. Стефани смотрела на это, и её сердце пропустило удар. Она видела, как Ривен пытается подняться, как его спина не слушается, как он опирается на руку, но не может выпрямиться до конца. Она видела, как чудовище идёт к нему, как его руки горят огнём, как пламя лижет землю, оставляя за собой чёрные, тлеющие следы. — Ривен! — крикнула она, и её голос прозвучал чужим, тонким, полным ужаса. Он поднял голову, и их взгляды встретились. В его глазах она увидела не злость, не насмешку — только усталость и понимание того, что сейчас произойдёт. Он знал. Знал, что не успеет встать, что не сможет убежать, что у него нет ни оружия, ни силы, ничего, что могло бы его спасти. Сожжённый подошёл к нему вплотную, и его тень накрыла Ривена. Его рука, пылающая огнём, поднялась для последнего удара, и Ривен, глядя на неё, не мог пошевелиться. Только смотрел, как пламя отражается в чёрных глазах чудовища, как искры падают на его разбитые руки, и ждал. А потом Сожжённый нанёс удар. Ривен отлетел во второй раз. Его тело снова врезалось в дерево, но на этот раз удар был страшнее — спина встретилась со стволом с такой силой, что в глазах потемнело, и он сполз вниз, теряя сознание на секунду. Листья посыпались сверху, закрывая его лицо, а он не мог пошевелиться, только чувствовал, как боль разливается по всему телу, как каждая мышца горит, как спина превратилась в сплошной комок агонии. Он слышал треск веток, чувствовал запах гари, но не мог открыть глаза. В голове шумело, перед глазами плыли чёрные круги. Стефани видела это. Видела, как Ривен ударился, как он сполз по стволу и замер. Видела, как Сожжённый повернулся к нему, как его пылающая фигура двинулась к неподвижному телу. Она не думала. Не могла думать. В глазах мелькнул тусклый блеск — нож, тот самый, который Ривен выронил, лежал в метре от неё, наполовину скрытый в опавшей листве. Она рванула. Адреналин взорвался в крови, заглушая боль в плече, в разбитых коленях, в каждом порезе, который покрывал её тело. Она схватила нож, сжала рукоять так сильно, что пальцы занемели, и, не чуя под собой ног, бросилась к Сожжённому. Он стоял спиной к ней, нависая над Ривеном, и Стефани всадила лезвие в его чёрную, спекшуюся плоть с такой силой, что нож вошёл по самую рукоять. Она думала, что это конец. Но Сожжённый даже не дрогнул. Он медленно, очень медленно повернул свою чёрную голову. Его красные глаза, пылающие ровным огнём, уставились на неё, и в них не было ни боли, ни удивления. Только древнее, ледяное равнодушие. Из его пасти вырвался низкий, гортанный рык, от которого земля под ногами задрожала, а воздух стал тяжелым, обжигающим. А потом он ударил. Его обгоревшая рука, с острыми когтями, взметнулась вверх и обрушилась на лицо Стефани с такой силой, что мир перевернулся. Она не почувствовала удара — только ослепительную вспышку боли, которая разорвала всё внутри. Её отбросило назад, она покатилась по земле, сминая сухие листья, цепляясь за корни, врезаясь плечами в камни. Где-то на краю сознания она услышала хруст — свой собственный нос ломался, но она даже не поняла этого сразу. Она упала лицом вниз, в листву, и несколько секунд не могла пошевелиться. Боль накатывала волнами — сначала глухая, далёкая, а потом острая, пульсирующая, разрывающая лицо на части. Она приоткрыла глаза, чувствуя, как что-то тёплое и солёное течёт по губе, по подбородку, капает на землю. Кровь. Много крови. Губа была разбита, нос горел так, будто его сломали и залили кипятком. Она попыталась подняться, но руки дрожали, не слушались, и она только приподнялась на локтях, с трудом фокусируя взгляд. Сожжённый стоял напротив Ривена. Парень наконец пришёл в себя, попытался оттолкнуть чудовище ногой, но удар прошёл сквозь огненное тело, не причинив вреда. Тогда чудовище наступило ему на ногу — медленно, с наслаждением, вдавливая обугленную ступню в лодыжку. И Ривен закричал. Это был не тот крик, который она слышала раньше. Не злой, не отчаянный. Это был крик боли — чистой, животной, от которой у Стефани внутри всё оборвалось. Он сжимал зубы, пытался вырваться, но Сожжённый держал крепко, и его когти впивались в ногу, разрывая кожу, ломая кости. Стефани смотрела на это, и её сердце колотилось где-то в горле. Страх сковывал тело, не давая дышать, не давая думать. Она знала, что ничего не может сделать. Нож валялся где-то в темноте, силы кончились, а это чудовище было непобедимо. Они проиграли. Но почему-то, глядя на Ривена, который корчился от боли, который пытался вырваться, но не мог, она чувствовала не облегчение, не жалость к себе. Она чувствовала что-то другое. Что-то, чего не понимала. Он был придурком. Козлом. Тем, кто смеялся над Террой, кто снимал эти мерзкие видео, кто всегда казался ей воплощением всего, что она ненавидела. Но сейчас он был здесь. С ней. Он не бросил её. Он дрался, пока мог, и кричал от боли, а она смотрела на это, и внутри неё что-то ломалось, переворачивалось, становилось другим. Сожжённый поднял свою руку. Когти, длинные, острые, покрытые слоем спекшейся крови, медленно разогнулись, готовясь к последнему удару. Его красные глаза смотрели на Ривена, и в них не было ничего, кроме древней, беспощадной охоты. Он наслаждался этим моментом. — Нет, — прошептала Стефани, но голос не слушался. — Нет, пожалуйста… Когти поднялись выше. Ривен, прижатый к дереву, смотрел на них, и его лицо было бледным, мокрым от крови и пота. Он не кричал. Он просто смотрел, и в его глазах не было страха — только усталость и какое-то странное спокойствие. Удар должен был стать последним. Сожжённый занёс руку, и в этот миг время замерло. **************************************** Никто не понял, что произошло. Стефани лежала на земле, прижимаясь щекой к холодной листве, и смотрела, как чудовище заносит руку над Ривеном. Кровь текла по разбитой губе, капала на сухие листья, но она не чувствовала боли. Только страх — огромный, всепоглощающий, который разрывал её изнутри. Она переживала за него. За этого подонка, который смеялся над Террой, который снимал мерзкие видео, который всегда казался ей воплощением всего, что она ненавидела. Сейчас он был там, прижатый к дереву, с разбитым лицом и сломанной ногой, и смотрел на когти, которые должны были его убить. И она не могла, не имела права просто лежать и смотреть. Ривен поднял голову. Ветки деревьев сплетались над ним в чёрную паутину, сквозь которую едва пробивался свет далёких звёзд. Он понимал. Понимал, что у него нет шансов. Нет оружия, нет силы, нет ничего, что могло бы его спасти. Он только что видел, как чудовище отшвырнуло Стефани одним ударом, как она покатилась по земле, как кровь залила её лицо. И теперь его очередь. Он закрыл глаза. Лучше не видеть. Лучше не смотреть, как когти вонзаются в грудь, как рвут кожу, ломают рёбра. Может быть, он умрёт быстро. Может быть, чудовище просто прикончит его одним ударом, и всё закончится. А может, будет мучиться долго, корчиться в судорогах, чувствуя, как огонь выжигает его изнутри. Он не знал. И не хотел знать. Последнее, что он увидел, прежде чем закрыть глаза, — это Стефани. Она лежала на земле, приподнявшись на локтях, и смотрела на него. Её лицо было залито кровью, глаза расширены от ужаса, но она смотрела. Она не отводила взгляда. «Прости», — хотел сказать он, но не успел. Когти свистнули в воздухе. Ривен сжался, ожидая удара, ожидая боли, ожидая конца. Но ничего не произошло. — ХВАТИТ! Голос разорвал тишину. Он был громким — нечеловечески громким, заполнившим всё пространство, заставившим деревья содрогнуться, а листья осыпаться дождём. В нём было столько силы, что воздух вокруг задрожал, и даже пламя, которое полыхало вокруг, на секунду притихло, будто испугавшись. — Я СКАЗАЛА — ХВАТИТ! Это был её голос. Стефани. Ривен распахнул глаза. Над ним, в каких-то сантиметрах от лица, нависала чёрная рука с когтями. Она замерла в воздухе, будто наткнувшись на невидимую стену. А вокруг него — вокруг всего его тела — пульсировал свет. Голубой. Яркий, ослепительный, переливающийся, как северное сияние, как вода в горном озере в полдень. Он струился по воздуху, собирался в плотный купол, который накрыл его целиком, защищая от когтей, от огня, от всего. Сожжённый дёрнулся, пытаясь пробить этот барьер, но его рука скользнула по голубой поверхности, не причинив вреда. Чудовище зарычало — низко, гортанно, и в его рыке впервые послышалось нечто, похожее на раздражение. Ривен перевёл взгляд на Стефани. Она стояла на коленях. Её лицо всё ещё было залито кровью, губа разбита, нос, кажется, сломан, но она не обращала на это внимания. Её глаза — он никогда не видел их такими. Они горели. Горели ярко-голубым светом, таким же, как щит вокруг него. Из них лилось сияние, чистое, мощное, нечеловеческое. Её руки, опущенные к земле, тоже светились — голубые искры стекали с пальцев, впитывались в землю, разбегались по листьям, по корням, по камням. Вся она была охвачена этим светом, будто внутри неё наконец проснулось то, что спало так долго. Она смотрела на Сожжённого, и в её взгляде не было страха. Только ярость. Только сила. — Не трогай его, — сказала она, и её голос звучал странно — будто два голоса говорили одновременно, один — её, а второй — что-то древнее, могучее, что пробудилось в ней в этот миг. Сожжённый зарычал снова. Он отступил на шаг, но не убежал — его красные глаза вспыхнули ярче, и он занёс вторую руку, намереваясь ударить по щиту с удвоенной силой. Стефани подняла руку. Молния сорвалась с её пальцев — не молния, а сгусток чистой, первозданной силы, голубой, искрящийся, ослепительный. Он ударил Сожжённого в грудь, и чудовище отлетело назад, сбивая деревья, ломая стволы, поднимая тучи листвы и пепла. Оно рухнуло на землю в десятке метров от них, и на мгновение всё затихло. Ривен смотрел на Стефани, не веря своим глазам. Она медленно опустила руку, и свет в её глазах начал угасать, превращаясь из ослепительного в едва заметное мерцание. Её тело дрогнуло, она покачнулась, и силы покинули её так же внезапно, как и пришли. — Стефани! — крикнул он, пытаясь встать, но нога подломилась, и он рухнул обратно на землю. Она упала на колени, потом на четвереньки, тяжело дыша. Голубой свет исчез, оставив только тусклые искры, которые ещё секунду мерцали на её пальцах, а потом погасли. Лицо её было бледным, бескровным, из разбитого носа всё ещё текла кровь, смешиваясь со слезами, которые она не замечала. — Что… — прошептала она, глядя на свои руки, которые больше не светились. — Что это было? Ривен не мог ответить. Он смотрел на неё, на место, куда отлетело чудовище, на голубые искры, которые ещё тлели в воздухе, и не мог поверить. Это она. Это она остановила Сожжённого. Девочка без магии, которую он считал слабой, беспомощной, никчёмной. Она создала щит, который выдержал удар чудовища, и отбросила его силой, которой у неё не должно было быть. В лесу было тихо. Слишком тихо. Пламя вокруг угасло, дым рассеялся, и только чёрные, обугленные деревья напоминали о том, что здесь только что была битва. Сожжённый не двигался. Может быть, он был повержен. Может быть, просто ждал. — Стефани, — позвал Ривен, и голос его сорвался. Она подняла на него глаза — уставшие, полные боли и непонимания, — и медленно, шатаясь, побрела к нему. — Ты… — начал он, но не смог закончить. Она смотрела на него, и в её глазах не было страха. Только усталость. Она медленно, шатаясь, попыталась подняться на ноги. Ривен протянул руку, чтобы помочь, но в этот момент всё рухнуло. Сожжённый возник из темноты со скоростью света. Там, где он упал, деревья были сломаны, земля выжжена, но чудовище поднялось. Оно стало другим — злее, агрессивнее, опаснее. Огонь вспыхнул в его глазах с новой силой, и из его пасти вырвался рык — низкий, гортанный, такой мощный, что листья на деревьях осыпались дождём, а земля под ногами задрожала. Ривен увидел его взгляд. И понял всё. Сожжённый смотрел не на него. Он смотрел на Стефани. В его красных глазах горело не просто желание убить — там была ярость, бешенство, жажда уничтожить источник силы, которая посмела бросить ему вызов. Он увидел магию. Её магию. И теперь ему было всё равно на Ривена. Ему нужна была только она. — Стефани! — крикнул Ривен, но она уже всё поняла. Страх снова сковал её тело, но она не оцепенела. Резко, одним движением, она вскочила на ноги и бросилась бежать. Не туда, где был Ривен, не к барьеру, а в сторону, в глубину леса, туда, где деревья стояли гуще, где можно было спрятаться, укрыться. Она бежала, спотыкаясь, цепляясь за ветки, и за ней, ломая стволы, поднимая тучи пепла, нёсся Сожжённый. Ривен остался стоять на месте. Его нога болела так, что каждое движение отдавалось огнём, спина горела, голова кружилась. Он смотрел, как чудовище настигает её, как она падает, поднимается, бежит снова, и внутри него что-то рвалось. Он мог бы убежать. Барьер был недалеко, он знал дорогу. Он мог бы скрыться в Алфее, спрятаться, выжить. Он всегда выбирал себя. Всегда. Но сейчас он смотрел на Стефани, которая бежала от смерти, которую он сам привёл в этот лес, которую он толкнул, оскорбил, назвал неудачницей. Которая спасла ему жизнь. — Чёрт! — вырвалось у него. Боль пронзила ногу, когда он сделал первый шаг, но он не остановился. Он побежал. Хромая, спотыкаясь, превозмогая боль, которая разрывала его тело на части, он побежал за ней. — Стефани!Вот идиотка ! — крикнул он, но ветер унёс его голос. Лес мелькал вокруг, деревья проносились мимо, а впереди, совсем близко, он видел её — маленькую, хрупкую фигуру, которая бежала из последних сил. И за ней — чёрную тень, которая настигала, неумолимо сокращая расстояние. Ривен бежал быстрее, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди. Он не знал, что сделает, когда догонит. Не знал, сможет ли защитить. Но он знал одно: он не бросит её. ******************************************** Сожжённый нёсся за Стефани, не обращая внимания на Ривена. Он больше не смотрел на парня — его красные глаза были прикованы только к ней. В ней проснулась магия, та самая, которую он почувствовал, когда голубой щит встал между ним и его жертвой. Теперь он хотел эту силу. Хотел забрать её, выжечь, уничтожить источник, который посмел бросить ему вызов. Стефани бежала, не разбирая дороги. Лицо горело — разбитая губа пульсировала, сломанный нос отдавал тупой болью при каждом вдохе, кровь всё ещё текла по подбородку, капая на грудь. Ноги дрожали, лёгкие разрывались от нехватки воздуха, но она бежала. Просто бежала, не зная куда, лишь бы подальше от этого чёрного, пылающего ужаса, который нёсся за ней, ломая деревья, как сухие ветки. Ривен остался далеко позади. Он пытался подняться, пытался бежать, но нога подламывалась, спина горела огнём, а в голове всё плыло от боли. Он видел, как чудовище настигает её, как она мелькает между деревьями, маленькая, хрупкая, беспомощная. И ничего не мог сделать. — Стефани! — крикнул он, но ветер унёс его голос. Она бежала, пока силы не кончились. Корень, которого она не заметила в темноте, подставил подножку, и она полетела вперёд, больно ударившись коленями о землю. Острая боль пронзила предплечье — ветка, торчащая из земли, полоснула по руке, оставляя глубокую, кровоточащую царапину. Стефани вскрикнула, зажмурилась, хватаясь за раненую руку, и в этот момент подняла голову. Сожжённый стоял в десяти метрах от неё. Она попыталась встать, отползти, но ноги не слушались, а руки скользили по мокрой от крови листве. Она рванула в сторону, пытаясь убежать, но Сожжённый оказался быстрее. Он возник перед ней, словно из ниоткуда, и его чёрная, обгоревшая рука взметнулась вверх. Пальцы сомкнулись на её шее. Стефани почувствовала, как её отрывают от земли. Мир перевернулся, ноги повисли в воздухе, и она забилась в хватке чудовища, пытаясь вырваться, хватая ртом воздух, который не хотел входить в лёгкие. Его пальцы были горячими, обжигающими, они сжимались всё сильнее, и она чувствовала, как жизнь вытекает из неё с каждым ударом сердца. — Пусти… — прохрипела она, ударяя его по руке, но её удары были слабыми, бесполезными. Ногти скребли по чёрной, спекшейся коже, не оставляя даже царапин. Сожжённый смотрел на неё. Его красные глаза горели ровным огнём, и в них не было ничего человеческого — только древняя, беспощадная жажда. Из его пальцев вырывались языки пламени, и она чувствовала, как огонь проникает в неё, выжигает что-то внутри, забирает ту самую силу, которая только что проснулась. — Нет… — прошептала она, и голос её сорвался. Ривен видел это. Он видел, как чудовище подняло её над землёй, как она бьётся в его руке, как её лицо бледнеет, как ноги перестают дёргаться. Он пытался бежать, но нога не слушалась, спина разрывалась от боли, и каждый шаг давался ему с нечеловеческим усилием. — Отпусти её! — закричал он, но голос прозвучал слабо, и Сожжённый даже не посмотрел в его сторону. Стефани чувствовала, как сознание ускользает. Перед глазами плыли круги, в ушах шумело, и где-то далеко, на краю угасающего сознания, проносились обрывки жизни. Лицо Терры, смеющейся в оранжерее. Аиша, сжимающая её руку. Скай, который смотрел на неё с той странной, непонятной теплотой. Ривен, прижимающий её к стене, злой, насмешливый, живой. Она умрёт здесь. В этом лесу. От рук чудовища, которое душит её, выкачивает силу, оставляя пустоту. Она не хотела умирать. — Нет… — прохрипела она, и в её голосе, слабом, едва слышном, прозвучало что-то, чего она сама не ожидала. — Пожалуйста… прекрати… Слова вырвались сами, но в них было столько отчаяния, столько боли, столько нежелания сдаваться, что воздух вокруг содрогнулся. И тогда из неё вырвалось нечто. Сначала это был свет. Голубой, яркий, ослепительный — он хлынул из её груди, из рук, из глаз, заполняя всё пространство вокруг. А потом свет начал принимать форму. Крылья, расправляющиеся во тьме. Пасть, полная ледяного пламени. Глаза, горящие голубым огнём, в котором смешались и лёд, и пламя, и что-то древнее, первозданное, что не подчиняется законам этого мира. Огненно-ледяной дракон вырвался из её тела и обрушился на Сожжённого. Чудовище не успело даже отпустить её. Поток силы, ледяной и обжигающий одновременно, ударил в него, отрывая от земли, ломая, круша, выжигая. Его пальцы разжались, и Стефани упала на землю, жадно хватая ртом воздух, кашляя, задыхаясь, но живая. Дракон нёсся сквозь лес, сметая всё на своём пути. Он был огромным — его крылья закрывали небо, его хвост ломал вековые деревья, а из пасти вырывалось пламя, которое не горело, а замораживало, превращая всё вокруг в ледяные скульптуры. Сожжённый, отброшенный ударом, врезался в землю, поднимая тучу пепла и грязи, и на мгновение затих. Стефани лежала на земле, не в силах пошевелиться. Она чувствовала, как кровь течёт по лицу, как каждое дыхание отдаётся болью в сломанном носу, как рука горит от глубокой царапины. Но она была жива. Она дышала. Ривен наконец добрался до неё. Он упал на колени рядом, не чувствуя боли в ноге, не чувствуя ничего, кроме облегчения, которое захлестнуло его с головой. Его руки дрожали, когда он коснулся её плеча, перевернул на спину, и увидел её лицо — залитое кровью, бледное, но живое. — Ты… — выдохнул он, и голос его сорвался. — Ты жива. Она открыла глаза. В них всё ещё мерцал голубой свет, угасающий, как последние угли догорающего костра. Она смотрела на него, и в её взгляде была такая усталость, что у него сжалось сердце. — Ривен, — прошептала она, и её голос был слабым, едва слышным. — Что это было? Он не знал, что ответить. Он только сжал её руку, чувствуя, как холодные пальцы слабо сжимают его ладонь, и посмотрел туда, где дракон уже растворялся в воздухе, оставляя за собой только лёд и тишину. Сожжённый не двигался. Может быть, он был повержен. Может быть, просто ждал. Но сейчас это не имело значения. Они были живы. Никто не понял, что произошло с Сожжённым. Огненно-ледяной дракон, вырвавшийся из Стефани, обрушился на него с такой силой, что чудовище отбросило назад на сотни метров. Оно пробивало стволы деревьев, ломало их, как спички, переворачивало землю, оставляя за собой глубокую, выжженную борозду. А потом наступила тишина. Сожжённый исчез — его не было видно, не было слышно, и только чёрный дым поднимался где-то далеко, за кронами деревьев, напоминая о том, что он был здесь. Ривен видел это. Он видел, как дракон ударил чудовище, как его отбросило, и в этот момент страх — не за себя, а за неё — захлестнул его с такой силой, что он перестал чувствовать боль в ноге, в спине, во всём теле. Он рванул к ней, не понимая, почему, не понимая, зачем. Она была для него никем. Полной идиоткой, которая вечно лезла не в свои дела, которая бесила его, раздражала, заставляла чувствовать то, чего он не хотел чувствовать. Но сейчас он бежал к ней, спотыкаясь, падая, поднимаясь, и в голове билась только одна мысль: только бы она была жива, только бы он успел. Он упал на колени рядом с ней, и то, что он увидел, заставило его замереть. Она лежала на земле, среди обгоревших листьев и пепла, и выглядела ужасно. Её лицо было залито кровью — разбитая губа распухла, из сломанного носа всё ещё сочилась кровь, смешиваясь с грязью и потом. Глубокая царапина на руке, которую она схватила, когда упала, кровоточила, оставляя тёмные пятна на одежде. На скуле, на лбу, на подбородке были мелкие порезы от веток и камней. Но самое страшное было на шее. Огненно-красные отпечатки пальцев Сожжённого обвивали её горло, как ожерелье из боли. Пять глубоких, обожжённых следов, где чёрная, спекшаяся кожа смешивалась с красными, воспалёнными краями. Вокруг них расходились тонкие, как паутина, царапины — когти чудовища оставили свой след, когда она билась в его руке, пытаясь вырваться. Это было ужасно. Это было неправильно. Это было слишком для одного человека. Ривен смотрел на неё, на эту девушку, которая ворвалась в его жизнь несколько недель назад и перевернула всё. Которая бесила его, раздражала, заставляла чувствовать себя неловко. Которая сейчас лежала на земле, разбитая, обожжённая, почти мёртвая, и улыбалась ему. И он не понимал, почему у него сжимается сердце. Он протянул руку, чтобы убрать волосы с её лица, и случайно коснулся ожогов на шее. Его пальцы едва прикоснулись к красным, обожжённым следам, и в тот же миг он отдёрнул руку, словно его ударило током. Они были безумно горячими — прямо огненными. Жар исходил от её кожи, обжигал пальцы, и Ривен почувствовал, как кончики пальцев покраснели, будто он сунул их в пламя. — Чёрт, — выдохнул он, тряся рукой. — Ты вся горишь. Она не ответила. Она лежала с закрытыми глазами, тяжело дыша, и её лицо было бледным, а тело — неестественно горячим. Ривен чувствовал этот жар даже на расстоянии, будто она сама стала частью того огня, который только что вырвался из неё. Он знал, что нельзя оставлять её так, что нужно что-то делать, но не знал — что. Только смотрел на её шею, на эти страшные отпечатки, и понимал, что внутри неё всё ещё бушует тот самый огонь, который она обрушила на Сожжённого. Он оглянулся. Лес вокруг затих, дым рассеивался, и только чёрные, обугленные деревья напоминали о том, что здесь только что была битва. Но Сожжённого не было. Ривен вглядывался в темноту, туда, где чудовище упало в последний раз, но ничего не видел. Ни огня, ни движения, ни красных глаз. Только тишина и пепел. — Куда он делся? — прошептал он, и голос его дрогнул. Неужели сожжённый сбежал? Он, который был таким сильным, таким неумолимым, просто исчез? Или дракон, вырвавшийся из Стефани, уничтожил его? Ривен не знал. Он только понимал, что сейчас это не имеет значения. Важно было только то, что они живы. Что она жива. — Ты идиотка, — сказал он тихо, возвращаясь взглядом к её лицу. — Полная идиотка. Она не ответила. Она лежала неподвижно, и только её грудь поднималась и опускалась, доказывая, что она ещё жива. Ривен сжал её руку сильнее, чувствуя, как жар от её ладони передаётся ему, и не отпускал. Не мог отпустить. Боялся, что если отпустит, то она исчезнет, растворится в этом проклятом лесу, как дым, как тот дракон, который только что вырвался из неё. Лес вокруг затихал. Дым рассеивался, пламя угасало, и только где-то далеко, за кронами деревьев, ещё тлел чёрный огонь, напоминая о том, что Сожжённый был здесь. Что он чуть не убил её. Что она спасла их обоих. Ривен сидел рядом с ней, держа её за руку, и смотрел на её лицо — разбитое, окровавленное, но живое. И где-то глубоко внутри, там, где он никогда никого не пускал, что-то сдвинулось, дало трещину. Он не знал, что это было. И не хотел знать. ******************************************* В Алфее уже зажглись фонари. Мягкий золотистый свет разливался по каменным стенам, делая их почти тёплыми, уютными. У входа в школу, где две высокие каменные арки образовывали широкий проход, на скамейке сидели Терра, Аиша и Мьюза. Вечер был тёплым, фонари мягко освещали их лица, и они о чём-то оживлённо болтали, смеялись. — А где Стефани? — спросила муза, оглядываясь. — Я её целый день не видела. — Странно, — Терра нахмурилась, отставляя кружку с чаем. — Она ушла из оранжереи ещё утром. Сказала, что пойдёт в комнату, но я потом заходила — её не было. — Может, с кем-то гуляет? — предположила Аиша, но в её голосе слышалась тревога. — Скай сегодня тоже куда-то пропал, но… Она не договорила. Потому что в этот момент в поле зрения показались две фигуры. Они шли медленно. Очень медленно. Стефани — впереди, её шаги были тяжёлыми, неуверенными, будто каждое движение давалось ей через силу. Она смотрела прямо перед собой, на свет фонарей, на знакомые очертания школы, и шла. Просто шла, переставляя ноги, не чувствуя их. Её лицо было разбито: губа распухла и кровоточила, нос, кажется, сломан, на скуле — глубокий порез, на лбу — синяк. Шея… на шее были страшные, багровые отпечатки пальцев, окружённые тонкими царапинами, и всё это горело красным, будто её только что вытащили из огня. Её одежда была порвана, в крови, в грязи, в пепле. Метр назад, чуть позади, шёл Ривен. Он выглядел не лучше: лицо в саже, разбитые костяшки, одежда порвана, волосы слиплись от крови и пота. Он хромал, каждое движение давалось ему с болью, но он не отставал, держась на расстоянии, смотря на её спину, на её разбитые плечи, на то, как она упрямо идёт вперёд. — Стефани? — Терра первая заметила их. Она поднялась со скамейки, вглядываясь в темноту. — Это… это она? Аиша и Муза обернулись. И у них перехватило дыхание. — Стефани! — крикнула Терра, и в её голосе был ужас. Все трое рванули к ней. Они бежали, не чувствуя ног, не понимая, что происходит, видя только её — разбитую, окровавленную, еле живую. Стефани шла. Она видела их, видела, как они бегут к ней, слышала, как они кричат её имя. Но звуки доносились будто издалека, сквозь вату, сквозь туман, который сгущался в её голове. Она переступила черту, отделяющую лес от территории школы. Её нога коснулась знакомой земли, и в этот момент всё внутри неё остановилось. Она стояла на секунду. Просто стояла, глядя прямо перед собой, на свет, на школу, на подруг, которые бежали к ней. Её глаза были открыты, но она не видела. Только темнота. Тёмная, глубокая, бездонная. Силы, которые держали её всё это время, выжгли её изнутри. Каждая клетка тела кричала, но она не чувствовала боли. Только пустоту. Только тишину. А потом её тело обмякло. Она падала назад, медленно, будто во сне, будто время остановилось. Её голова запрокинулась, руки безвольно повисли, и она летела вниз, туда, где не было света, где была только тьма. Ривен увидел это. Увидел, как её тело начинает оседать, как она падает, как её лицо, разбитое, бледное, исчезает из виду. Он не думал. Не успел подумать. Боль в ноге, боль в спине, боль во всём теле — всё исчезло. Он рванул вперёд, перепрыгивая через корни, через камни, не чувствуя, как нога подворачивается, как спина разрывается от боли. Он успел. Успел подхватить её за секунду до того, как её голова коснулась земли. Его руки сомкнулись вокруг неё, и он рухнул на колени, прижимая её к себе, чувствуя, как её тело горит, как ожоги на шее пульсируют жаром, как она тяжело, прерывисто дышит. Она была без сознания. Её глаза закрыты, лицо бледное, губы посинели. Но она дышала. Терра, Аиша и Муза подбежали к ним в тот же миг. Они замерли, глядя на эту картину: Стефани на руках у Ривена, её лицо разбито, шея в ожогах, вся в крови, в грязи, в пепле. И он, который держал её так, будто она была единственным, что у него осталось. — Что случилось?! — крикнула Аиша, бросаясь к ней. — Что с ней?! — Стефани! — Терра схватила её за руку, пытаясь нащупать пульс. — Стефани, очнись! К ним уже бежали другие. Студенты, которые гуляли неподалёку, заметили суету и бросились к воротам. Кто-то звал учителей, кто-то доставал телефон, кто-то просто стоял и смотрел, не веря своим глазам. — Это Ривен? — услышал он чей-то голос. — Что они сделали?Это ривен сделал? — Смотрите на её шею! — Боже, она вся в крови! Вокруг собиралась толпа. Специалисты, феи, которых они учились вместе, — все они смотрели на эту сцену с ужасом, с недоумением, с тревогой. Кто-то пытался пробиться ближе, кто-то кричал, чтобы вызвали целителя, кто-то просто застыл, глядя на разбитое лицо Стефани, на её руки, на её шею, на страшные ожоги, которые не мог оставить никто, кроме чудовища. — Ривен! — кто-то окликнул его. — Что вы там делали?! Он не отвечал. Он не слышал. Он смотрел на неё, на эту дуру, которая спасла ему жизнь, и не мог понять, почему ему так страшно. Почему он готов отдать всё, чтобы она открыла глаза. Её лицо было белым, как бумага, и только кровь на губах, на скуле, на лбу — яркими пятнами выделялась на этой бледности. — Она дышит? — спросила Аиша, и её голос дрожал. — конечно Дышит, идиотка — ответил Ривен, и его голос был чужим, хриплым, грубым. Терра схватила Стефани за руку, сжала её, будто надеясь, что та почувствует, очнётся, откроет глаза. Но она лежала неподвижно, и только слабое дыхание, которое поднимало её грудь, доказывало, что она ещё жива. Толпа вокруг затихла. Все смотрели на эту сцену: на парня, который держал девушку на руках, на её разбитое лицо, на страшные ожоги на шее, на его руки, которые дрожали, но не отпускали. — Давайте срочно в медпункт! — голос Терры прозвучал резко, сквозь слёзы. — Нужно что-то делать! Сейчас же! Кто-то из специалистов, которые учились вместе с ними, шагнул вперёд, протягивая руки, чтобы помочь. — Давайте, мы отнесём её… — Я сам, — сказал Ривен. Тихо, но так, что никто не посмел возразить. Он поднялся, чувствуя, как нога подкашивается, как спина разрывается от боли, но удержался. Стефани была в его руках — лёгкая, почти невесомая, но такая тяжёлая в своей беспомощности. Он прижал её к груди, чувствуя, как её тело горит, как ожоги на шее пульсируют жаром, как её дыхание — слабое, прерывистое — касается его шеи. Он пошёл. Медленно, хромая, переставляя ноги, которые отказывались слушаться. Терра, Аиша и Мьюза шли рядом, не решаясь коснуться, не решаясь спросить. За ними тянулась толпа — студенты, которые видели, как он нёс её сквозь темноту, как её руки безвольно свисали, как её лицо, разбитое, бледное, казалось белее лунного света. Ривен смотрел на неё. На эту девушку, которая ворвалась в его жизнь несколько недель назад и перевернула всё. Которая бесила его, раздражала, заставляла чувствовать себя неловко. Которая всегда была боевой, дерзкой, громкой. Которая лезла в драку с ним, когда он прижимал её к стене. Которая плеснула в него чаем на глазах у всей столовой. Которая шла через лес, спотыкаясь, но не останавливаясь. Которая спасла ему жизнь. Сейчас она лежала в его руках — тихая, неподвижная, почти невесомая. Её лицо было белым, как бумага, и только кровь на губах, на скуле, на лбу — яркими пятнами выделялась на этой бледности. Её глаза, которые всегда смотрели на него с вызовом, были закрыты. Её руки, которые пытались его ударить, когда он подхватывал её, безвольно свисали. Её голос, который кричал на него, посылал его, спорил с ним, замолк. Он смотрел на неё, и внутри него что-то рвалось. Почему ему так больно? Почему он готов отдать всё, чтобы она открыла глаза, чтобы она снова послала его, чтобы она ударила его по плечу своей слабой, беспомощной рукой? Он никогда ни за кого не переживал. Ему было плевать на всех. Но сейчас, глядя на её лицо, на её шею, на её руки, он понимал: эта девушка стала для него кем-то. Кем-то, кого он не хотел терять. Кем-то, ради кого он готов был идти сквозь боль, сквозь страх, сквозь всё. — Стефани, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — Только не вздумай умирать. Слышишь? Не вздумай. Она не ответила. Только её грудь слабо поднималась и опускалась, и это было единственным, что доказывало — она ещё жива. Он шёл, чувствуя, как её тело становится тяжелее, как жар от ожогов передаётся ему, как она тает на его руках. Каждый шаг давался с трудом, но он не останавливался. Не мог остановиться. Потому что знал: если он остановится, если упадёт, то не сможет подняться. А она нуждалась в нём. Сейчас она нуждалась в нём. Вокруг шумели голоса, кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то задавал вопросы. Он не слышал их. Он слышал только её дыхание — слабое, прерывистое, которое становилось всё тише. Он чувствовал только её тепло — горячее, обжигающее, которое пугало его больше, чем любой холод. Медпункт был уже близко. Терра бежала вперёд, открывая двери, крича, чтобы вызвали целителя. Аиша и Мьюза шли рядом, не решаясь смотреть на её лицо. А он нёс её, чувствуя, как силы покидают его, но не останавливаясь. Потому что не мог. Потому что она была в его руках, и он не имел права её отпустить. Он переступил порог медпункта, и только тогда позволил себе выдохнуть. Только тогда почувствовал, как ноги подкашиваются, как спина разрывается от боли, как каждая клетка тела кричит. Но он не упал. Он стоял, прижимая её к себе, и смотрел на её лицо. На эту девушку, которая изменила всё. Которая заставила его чувствовать то, чего он никогда не хотел чувствовать. Которая сейчас была на грани, и он ничего не мог сделать. ******************************************* В медпункте было светло и тесно от суеты. Целительница — молодая девушка, ровесница студентов, с коротко стриженными тёмными волосами и быстрыми, уверенными руками — командовала, не повышая голоса, но так, что никто не смел ослушаться. Её звали Лина, и она была известна тем, что лучше всех в школе разбиралась в травах и мазях, в тех самых цветочках и пыльце, которые Ривен только что высмеивал. — Положите её на кровать, осторожно! — Лина указала на узкую койку у окна. — Не кладите голову на подушку, шея должна быть свободна. Стефани уложили на спину, и в тусклом свете медпункта стало видно, насколько всё серьёзно. Её лицо было белым, как простыня, но шея — там, где повязку ещё не наложили — горела багровыми, почти чёрными отпечатками пальцев. Кожа вокруг них была красной, воспалённой, и от неё исходил такой жар, что даже на расстоянии чувствовалось тепло. — Истощение магическое, — Лина говорила быстро, перебирая склянки на столе. — Полное. Я такого давно не видела. Она выжгла себя дотла. — Она горит, — прошептала Терра, стоя у изголовья. Её руки дрожали, она не решалась коснуться Стефани. — Она вся горит. — Нужен лёд, — Лина повернулась к помощнице, которая суетилась у шкафа. — Много льда. И холодную воду. Она перегрелась изнутри, нужно сбить температуру, иначе начнутся судороги. Ривен стоял в стороне, привалившись к стене, и смотрел. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но он не двигался, только наблюдал, как девушки в белых халатах колдуют над Стефани. Терра и Аиша замерли у стены, не зная, чем помочь. Мьюза стояла в дверях, прижимая руки к груди. — Что с её шеей? — спросила Терра, и голос её дрогнул. — Это… — Ожоги. Глубокие, — Лина накладывала повязку, пропитанную чем-то холодным и пахнущим мятой. — Но не огнём. Это магический ожог. Кто-то выкачивал из неё силу. Насильно. Ривен дёрнулся, услышав это. Его руки, которые он держал скрещёнными на груди, сжались в кулаки. — С ней ней все будет в порядке? — спросила Аиша, и в её голосе было столько напряжения, что Лина подняла голову. — Будет, — сказала она твёрдо. — Если мы снимем жар и восстановим баланс. Она сильная. Такое истощение не каждый выдержит, но она держалась до последнего. Это многое значит. Помощница принесла таз с кусками льда и холодной водой. Лина смочила ткань и осторожно приложила к шее Стефани, потом к её лбу, к запястьям. Стефани не двигалась, только её дыхание стало чуть глубже, когда холод коснулся горячей кожи. — Видите? — Лина кивнула на красные пятна, которые начали медленно бледнеть. — Реагирует. Она борется. Ривен смотрел на это, и внутри него всё сжималось. Он видел, как её лицо — всегда живое, дерзкое, злое — сейчас было неподвижным, как у куклы. Как её руки, которые всегда летали в воздухе, когда она спорила, лежали безжизненно поверх одеяла. Как её грудь едва заметно поднималась и опускалась, и каждый вдох давался ей с трудом. — Не вздумай умирать, идиотка, — сказал он тихо, так, чтобы никто не услышал. — Ясно? Не вздумай. Терра услышала. Она обернулась, посмотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не мог прочитать. Но она ничего не сказала, только отвернулась обратно к Стефани. — Кто будет ещё меня так бесить, как ты? — продолжил он, не повышая голоса, будто разговаривал сам с собой. — Кто будет… кто будет чай в меня выливать? Кто будет называть меня подонком? Ты должна помереть от моих шуток, поняла? От моих. А не от этого долбаного… Он не договорил. Слово застряло в горле, и он просто замолчал, глядя на её лицо. Лина накладывала повязку за повязкой, шепча что-то про травы, про холод, про восстановление. Помощница подавала ей то одно, то другое, и в медпункте пахло мятой, лавандой и чем-то горьким, лекарственным. — Ещё лёд, — сказала Лина, и её голос был ровным, но в нём чувствовалась усталость. — Ещё холодную воду. Нужно сбить температуру, иначе… Она не договорила, но все поняли. Ривен шагнул вперёд, взял таз с льдом и поставил на тумбочку рядом с койкой. Его руки дрожали, но он не обратил на это внимания. — Делайте что нужно, — сказал он, глядя на Лину. — Я помогу. Лина посмотрела на него, на его разбитые руки, на его бледное лицо, на его глаза, которые сейчас не насмехались, а просили. — Держи её запястья, — сказала она. — Когда начнём прикладывать лёд к шее, может быть больно. Она может дёрнуться. Он кивнул и осторожно взял её руки. Они были горячими, но не такими, как раньше, — жар спадал. Он держал их, чувствуя, как тонкие пальцы лежат в его ладонях, и не мог оторвать взгляда от нее. Терра, Аиша и Мьюза стояли у стены, прижавшись друг к другу, и не верили своим глазам. Они смотрели на Ривена, который держал Стефани за руки, на его лицо — бледное, усталое, но сосредоточенное, на его руки, которые так осторожно, почти невесомо, сжимали её исцарапанные пальцы. Это был не тот Ривен, которого они знали. Не насмешливый подонок, который вечно курил в коридорах и отпускал грязные шутки. Не тот, кто снимал видео, где унижал Терру. Не тот, кто казался воплощением всего, что они ненавидели. Этот Ривен сидел на краю койки, в грязи и крови, с разбитыми руками и хромой ногой, и смотрел на Стефани так, будто от её дыхания зависела его жизнь. Он говорил ей какие-то гадости — «не вздумай умирать, идиотка», «кто будет меня бесить, как ты», — но в его голосе не было привычной язвительности. Он звучал сломленно, и это было страшнее любых криков. Муза первой заметила, как дрожат его руки. Она переглянулась с Аишей, но та лишь покачала головой, не решаясь ничего сказать. Терра смотрела на него, и внутри неё боролись два чувства: гнев за то, что он сделал с ней на том видео, и какое-то странное, неожиданное понимание. Она видела, как он держит Стефани, как осторожно прижимает её ладони, и не могла отвести взгляда. Другие девушки, которые подошли к медпункту, тоже замерли у дверей. Они видели, как Ривен нёс Стефани на руках, как отказался передать её кому-то другому, как сидел здесь, на этой койке, и не отпускал её. Они не понимали, что происходит, но чувствовали: что-то изменилось. Что-то, что они не могли объяснить. — Он… — прошептала одна из них, но не договорила. Никто не смел сказать ни слова. Все только наблюдали: как Лина прикладывает холодные компрессы к шее Стефани, как Ривен держит её руки, как его лицо становится всё более бледным, а взгляд — всё более отчаянным. — Ещё лёд, — сказала Лина, и Ривен, не отпуская рук Стефани, другой рукой пододвинул таз. Лина смачивала ткань в ледяной воде, добавляла какие-то травы, пахнущие мятой и холодом, и осторожно прикладывала к её лбу, к запястьям, к шее. Каждый раз, когда холод касался горячей кожи, Стефани чуть заметно вздрагивала, и Ривен сжимал её пальцы чуть сильнее, будто хотел передать ей часть своей силы. — Да, — сказала Лина, не оборачиваясь. — Температура падает. Ещё немного. И все затаили дыхание. Потому что сейчас, в этой маленькой комнате, где пахло травами и льдом, решалась судьба девушки, которая стала для них кем-то важным. И Ривен, который всегда был один, оказался рядом. И никто не знал, что будет дальше, но все чувствовали: этот день изменил их всех. Навсегда.