Мы уничтожили друг друга

❗ от лица Ривена ❗ Я не знаю, зачем я здесь. Нога болит, спина разрывается от боли, и в моей комнате темно, как в могиле. Я лежал, смотрел в потолок, но перед глазами было только её лицо. Бледное, залитое кровью, перед тем как она упала у ворот. Её руки, которые я держал. Её дыхание — слабое, прерывистое, как у загнанного зверя. Я не хотел идти. Я заставил себя встать, натянул куртку, вышел в коридор, хотя каждый шаг отдавался в ноге тупой пульсацией. Я не знаю, что я здесь делаю. Я не должен быть здесь. Мне плевать на неё. На эту назойливую муху, которая вечно лезет не в свои дела, которая бесит меня, которая вылила на меня чай при всей столовой. Она мне никто. Она просто… просто девчонка, которая случайно оказалась рядом. Но я здесь. Иду по тёмному коридору, стараясь ступать бесшумно, чтобы никто не услышал. Чтобы никто не увидел. Чтобы не пришлось объяснять, почему я, Ривен, который всегда был один, который никогда ни за кем не бегал, сейчас пробираюсь в медпункт посреди ночи. Толкаю дверь. Она скрипит — тихо, но в этой тишине скрип кажется оглушительным. Я замираю на секунду, прислушиваюсь. Никого. Только свет настольной лампы на тумбочке у окна. Жёлтый, тусклый, он выхватывает из темноты край койки, угол подушки, бледную руку, безвольно лежащую поверх одеяла. Я делаю шаг. Ещё один. Подхожу ближе, останавливаюсь у изголовья. Она лежит на спине, её лицо повёрнуто чуть в сторону, и в этом неподвижном лице, в этой неестественной бледности есть что-то, от чего у меня сжимается грудь. Она всегда была такой живой — громкой, резкой, вечно готовой к спору. Даже когда она просто сидела в столовой, пила свой чай и смотрела на меня с ненавистью, в ней было столько жизни, что хотелось задушить её. А сейчас она похожа на куклу, которую забыли убрать после урока. Я смотрю на её лицо. На щеках — длинные, уже подсохшие царапины. На лбу, у самой линии волос, темнеет порез. Губа разбита — не просто треснула, а именно разбита, с запёкшейся коркой, и мне почему-то становится больно смотреть на это. Нос припух, под глазами — синеватые тени. Шею закрывает повязка, но я помню, что под ней: пять багровых отпечатков пальцев Сожжённого. Я помню, как её тело горело у меня в руках, когда я нёс её к воротам. Я сжимаю кулаки, чтобы не дрожать. — Дура, — шепчу я, и голос мой звучит хрипло, чуждо. — Какая же ты дура. Я сажусь на стул, который стоит у койки. Спина ноет, нога пульсирует, но я не чувствую боли. Я чувствую только тяжесть в груди, которая не проходит. Она дышит. Слабо, прерывисто, но дышит. Её веки чуть вздрагивают, будто ей снится что-то тяжёлое. Может быть, тот самый лес. Или Сожжённый. Или то, как она падала, а я не успел её поймать. Хотя я успел. В последний момент, но успел. — Зачем ты туда пошла? — спрашиваю я тихо, глядя на её лицо. — Зачем? Ради какого-то цветка? Ради того, чтобы помочь Терре? Ради чего? Она не отвечает. Конечно, не отвечает. Она спит. Или нет? Может, она просто провалилась в ту самую темноту, из которой не возвращаются. Почему я не отпустил? Мог бы. Мог бы оставить её, убежать, спрятаться. Я всегда так делал. Я спасал только себя. Но тогда я не смог. Я открыл глаза, посмотрел на неё. Прядь волос упала ей на лицо, коснулась разбитой губы. Я смотрел на эту прядь, и внутри меня что-то дёрнулось. Какое-то странное, непонятное чувство. Я не знал, что это. Не хотел знать. Моя рука потянулась вперёд. Я не приказывал ей, она сама. Пальцы почти коснулись её волос, я уже чувствовал, какие они мягкие, какие светлые, как они скользят между пальцами… Я отдёрнул руку, будто обжёгся. — Какого чёрта? — выдохнул я, отшатываясь. Сердце колотилось где-то в горле. Я смотрел на свою руку, которая секунду назад тянулась к её лицу, и не понимал, что это было. Зачем? Почему? Какое мне дело до какой-то пряди? До того, что она лежит здесь, разбитая, почти мёртвая? — Ты что, совсем с ума сошёл? — спросил я себя, и голос мой дрожал. — Ты что делаешь? Ты зачем сюда пришёл? Зачем трогаешь её — Ненавижу тебя, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Ненавижу, что ты полезла в этот лес. Ненавижу, что ты… что ты спасла меня. Ненавижу, что я сейчас здесь. Я встал со стула, отошёл к окну, вцепился руками в подоконник. В стекле отражался мой силуэт — бледный, взъерошенный, с разбитыми руками. Я не узнавал себя. Не понимал, что со мной происходит. Я всегда был один. Мне было плевать на всех, на все эти чувства, на привязанности. В любой другой ситуации я бы не пришёл сюда. Не сидел бы посреди ночи в медпункте, глядя на девушку, которая бесила меня больше всех на свете. Я бы лежал в своей комнате, закрыл глаза и забил. Как всегда. Но сейчас я здесь. И не могу уйти. Потому что, если я уйду, она останется одна. И это почему-то пугает меня больше, чем Сожжённый. Больше, чем что-либо в этой жизни. — Что с тобой? — спросил я своё отражение. Я вспомнил, как она схватила меня за руку в лесу. Как её пальцы впились в мою ладонь, как она сжала их так, будто я был её единственным якорем. И я не отдёрнул руку. Я не смог. Я хотел, чтобы она держалась за меня. Я хотел чувствовать её тепло, её дрожь, её страх. Почему? Почему я не отдёрнул руку? Я всегда ненавидел, когда меня касались. Когда кто-то вторгался в моё пространство, нарушал границы, которые я выстроил годами. Но её прикосновение было другим. Оно не вызывало отвращения. Оно вызывало что-то… тёплое. Что-то, от чего хотелось закрыть глаза и не отпускать. — Ты идиот, — прошептал я, сжимая кулаки. — Ты конченый идиот. Я повернулся к ней. Она лежала неподвижно, и только её грудь чуть заметно поднималась и опускалась. Я смотрел на неё, на эту девчонку, которая перевернула всё, что я знал о себе, и не понимал, почему она заставила меня чувствовать то, чего я никогда не хотел чувствовать. Я подошёл к койке. Опустился на стул. Снова посмотрел на её лицо, на эту проклятую прядь, которая упала ей на глаза. — Не вздумай умирать, — сказал я тихо. — Ты слышишь? Не смей. Я не прощу тебе этого. Ты должна меня бесить, должна выводить из себя. Я откинулся на спинку стула, не сводя с неё глаз. Свет настольной лампы падал на её лицо, высвечивая каждую царапину, каждый синяк. И в этой тишине, в этом полумраке я позволил себе смотреть на неё. Не отводя взгляда. ***************************************** ❗ от лица Автора ❗        Утро пришло в Алфею тихо, без обычной суеты. Солнце поднималось над башнями, золотя шпили и стеклянные купола, но в медпункте свет казался приглушённым, будто даже природа щадила ту, что спала на узкой койке. Стефани лежала неподвижно, и в этом неподвижном теле, в этом бледном лице было что-то пугающе чужое. Она всегда была такой живой — громкой, резкой, вечно готовой к спору. А сейчас казалась восковой фигурой, которую забыли убрать после урока анатомии. Её лицо было белым, почти прозрачным, с голубоватыми тенями под закрытыми глазами. На правой щеке темнел длинный, неглубокий порез — ветка или камень оставили свой след, когда она падала. На лбу, у самой линии волос, зияла ещё одна царапина, подсохшая, с запёкшейся кровью по краям. Губа была разбита — не просто треснула, а именно разбита, будто кто-то ударил её с такой силой, что кожа не выдержала. Нижняя губа распухла, на ней застыла тёмная корка, и даже во сне Стефани иногда облизывала её, словно пыталась убрать боль. Нос был красноватым, припухшим — видимо, его сломали, а потом вправили, но отёк ещё не спал. На шее, поверх белой марли, проступали страшные следы — пять багровых отпечатков, обведённых красным, воспалённым кольцом. Кожа вокруг них была стянутой, блестящей, и казалось, что даже повязка не может скрыть того, что там произошло. Руки Стефани лежали поверх одеяла — исцарапанные, с мелкими порезами на пальцах и ладонях. Под ногтями запеклась чёрная земля и ещё что-то тёмное, может быть, кровь. На левом предплечье, там, где ветка полоснула по коже, зияла длинная царапина — неглубокая, но страшная на вид, с присохшими краями. Ноги были укрыты, но на щиколотках, там, где одеяло чуть приподнялось, виднелись синяки и ссадины. Терра сидела у её изголовья с самого рассвета. Она меняла компрессы, смазывала ожоги мазью — той самой, которую сама готовила из самых редких трав, которую берегла для самых тяжёлых случаев. Мазь была густой, тёмно-зелёной, с резким травяным запахом, и Терра наносила её тонким слоем, шепча что-то, будто слова могли помочь лучше любого лекарства. Но ожоги не уходили. Красные, воспалённые края чуть посветлели, но сама кожа оставалась обожжённой, и каждый раз, когда Терра прикасалась к ним, её сердце сжималось. В дверь тихо постучали, и в медпункт вошли Аиша и Мьюза. За ними, не решаясь войти, стояли ещё несколько девушек — те, кто видел, как Ривен нёс Стефани на руках, кто слышал обрывки разговоров, кто просто пришёл поддержать. Они замерли у порога, глядя на неподвижную фигуру на койке. — Как она? — спросила Аиша, подходя ближе. — Так же, — Терра не обернулась, продолжая втирать мазь. — Дышит ровнее, температура почти спала, но… — она замолчала, кусая губу. — Но она не просыпается, — закончила Мьюза. Она подошла к изножью койки, глядя на бледное лицо Стефани. — Почему она так долго спит? Терра наконец отложила баночку с мазью и вытерла руки о тряпицу. — Я думаю, она пытается восстановить силы, — сказала она, и голос её был тихим, уставшим. — Магическое истощение. Лина сказала, что такое не за один день проходит. Организм сам решает, когда проснуться. Но… — она посмотрела на шею Стефани, на страшные следы, которые даже повязка не могла скрыть полностью. — Я пытаюсь ей помочь. Мазь, компрессы, травы. Но это вообще не помогает. Аиша проследила за её взглядом и вздрогнула. На шее Стефани, там, где повязка чуть сползла, были видны красные, обожжённые следы пальцев — пять глубоких, багровых отметин, окружённых тонкой сетью царапин. Они выглядели так, будто их оставили минуту назад, хотя прошла уже целая ночь. — Неужели это правда сделал Сожжённый? — спросила Аиша, и голос её дрогнул. Она слышала о них только в легендах, в страшных историях, которыми пугали первокурсников. Никто никогда не видел их на самом деле. — Я в шоке, — тихо сказала Мьюза, не отрывая взгляда от лица Стефани. — Я честно вообще не понимаю, как такое возможно. Я думала, Сожжённые — это просто страшилки для первокурсников. Чтобы не лазили за барьер. А оно реально существует? — Существует, — голос Терры был глухим. — И оно сделало это с ней. Посмотри на её шею. Это не человек. Человек так не может. — Но как они вообще до этого додумались? — Аиша говорила быстро, нервно. — Выйти в лес, за барьер, зная, что там… Они что, не понимали, чем это может кончиться? — Ривен, наверное, знал, — Мьюза покачала головой. — Он всегда лезет куда-то. Но Стефани… зачем она пошла? — Она искала Небесную каплю, — тихо сказала Терра. — Я рассказывала ей про это растение. А она… она решила найти его. Для меня. Чтобы помочь. В медпункте повисла тишина. Аиша и Мьюза переглянулись, и в их глазах было одно и то же: понимание, боль, восхищение. — Она всегда такая, — прошептала Аиша. — Вечно лезет куда-то, чтобы кого-то спасти. Себя не жалеет. — А Ривен? — спросила Мьюза, и в её голосе проскользнула злость. — Он-то хоть понимает, что они натворили? Что он там делал? Терра вздохнула, возвращаясь на своё место у изголовья. Она поправила одеяло, убрала прядь волос с лица Стефани. — Я даже знать не хочу, что они вытворили, — сказала она устало. — Как они вообще могли до такого додуматься? Выйти в лес, зная, что там бродит Сожжённый? Это же безумие. — Я видела его сегодня, — тихо сказала Мьюза. — Ривена. Он сидел на ступеньках у входа. Весь в грязи, в крови. Я хотела подойти, предложить помощь, но он сказал, что ничего не надо. Что у него всё в порядке. — В порядке? — Аиша фыркнула, но в её голосе не было насмешки, только горечь. — Он выглядел так, будто его поездом переехали. И он сказал, что у него всё в порядке? — Он, наверное, у себя где-то, — добавила Терра, отворачиваясь. — Я его особо не видела после… после того, как мы её принесли. На самом деле она видела. Видела, как Ривен стоял у стены медпункта, сжимая кулаки, пока Лина колдовала над Стефани. Видела, как он смотрел на её лицо — бледное, неподвижное, чужое. Видела, как он сказал «не вздумай умирать» таким голосом, что у неё самой сжалось сердце. Но она не хотела об этом говорить. Не сейчас. — А Сожжённый? — спросила одна из девушек, стоявших у двери. — Его… его уничтожили? Он вернётся? Все переглянулись. Никто не знал ответа. Легенды говорили, что Сожжённых нельзя убить — можно только отбросить, заставить отступить. Но надолго ли? — Я не знаю, — сказала Терра, и в её голосе прозвучала усталость. — Никто не знает. Лина сказала, что такие раны оставляет только магическое существо. Что оно выкачивало из неё силу. Насильно. Если бы она не… если бы магия не проснулась… Она не договорила, но все поняли. В медпункте стало тихо. Девушки стояли вокруг койки, глядя на спящую Стефани, и каждая думала о своём. О том, как быстро всё изменилось. О том, что учителя уже знают — им доложили прошлой ночью, и завтра они будут здесь. О том, что Ривену и Стефани, скорее всего, очень сильно попадёт. О том, что сейчас это казалось таким неважным по сравнению с тем, что она просто дышит. — Она проснётся, — сказала Терра, и в её голосе прозвучала уверенность, которой она не чувствовала. — Она сильная. Она обязательно проснётся. Аиша кивнула, сжимая кулаки. Мьюза положила руку на плечо Терры. А за дверью, в коридоре, всё ещё стояли те, кто пришёл поддержать, те, кто слышал, те, кто ждал. Слухи разлетелись по школе быстрее ветра — о Сожжённом, о битве в лесу, о девушке, которая вышла против чудовища и выжила. О парне, который нёс её на руках. Стефани спала, и её дыхание было ровным, и это было главным. А всё остальное — учителя, наказания, вопросы — подождёт. Пока она не откроет глаза. Пока не скажет что-нибудь язвительное. Пока не вернётся к ним — такая же боевая, дерзкая, громкая. Такая, какой они её знали. Терра снова взяла баночку с мазью, сняла крышку. Запах трав наполнил комнату, горький и свежий одновременно. — Давай, — прошептала она, осторожно касаясь шеи Стефани. — Давай, помоги ей. Мазь не помогала. Или помогала, но слишком медленно. Но Терра всё равно наносила слой за слоем, потому что не могла просто сидеть и ждать. Потому что это было единственное, что она могла сделать. А за окнами Алфеи вставало новое утро, и никто не знал, что оно принесёт. ****************************************** Сознание возвращалось медленно, будто пробиваясь сквозь толщу мутной воды. Сначала пришла боль — глухая, пульсирующая, она растекалась по голове тяжёлыми волнами, заставляя каждый удар сердца отдаваться в висках. Потом — тяжесть, тело казалось чужим, налитым свинцом, и каждое движение давалось с трудом. Стефани открыла глаза. Свет был тусклым, но даже он резал, заставляя щуриться и морщиться. Она лежала, глядя в потолок, и пыталась собрать обрывки памяти, которые разбегались, как испуганные рыбы. Лес. Сожжённый. Его чёрная рука, сжимающая её шею. Огонь, который вырывался из неё. Дракон. Ривен, который нёс её к воротам. А потом — пустота. Тёмная, глубокая, бездонная. Она попыталась приподняться, но тело взбунтовалось. Голова закружилась, перед глазами поплыли разноцветные круги, и она опустилась обратно на подушку, тяжело дыша. Каждая мышца ныла, шея горела, лицо саднило — особенно губа, которая распухла и болела при любом движении. Она осторожно коснулась её языком и почувствовала привкус крови и какой-то горькой мази. С трудом, опираясь на локти, она приподнялась, села на кровати, свесив ноги. Мир качнулся, и на секунду она испугалась, что сейчас упадёт, но удержалась, вцепившись в край койки. Голова гудела, перед глазами всё ещё плыло, но она заставила себя смотреть. Медпункт Алфеи был небольшим, но уютным — насколько вообще может быть уютным место, где лечат раны и ожоги. Стены здесь были выкрашены в мягкий светло-зелёный цвет, который успокаивал и не давил. У окна стоял деревянный стол, заваленный банками с мазями, пузырьками, стопками бинтов и книгами в потрёпанных переплётах. На подоконнике жили цветы — несколько горшков с геранью и какое-то вьющееся растение, которое тянулось к свету тонкими зелёными плетями. Возле стены, у входа, висели графики дежурств и какая-то старая карта Алфеи, пожелтевшая от времени. В углу стоял шкаф с медицинскими принадлежностями, стеклянные дверцы которого поблёскивали в тусклом свете настольной лампы. Той самой лампы, которая горела и сейчас, отбрасывая на койку мягкий жёлтый круг. Стефани обвела взглядом комнату. Никого. Только тишина, нарушаемая её собственным дыханием да редким шорохом за окном. На тумбочке у койки стояла кружка с водой, баночка с мазью, сложенная марля. Она попыталась вспомнить, как здесь оказалась, но память подводила. Только обрывки: чьи-то руки, которые держали её, чей-то голос, который говорил «не вздумай умирать». И тяжесть — невыносимая тяжесть, которая давила на грудь, не давая дышать. Она провела рукой по лицу, ощупала повязку на скуле, припухший нос, разбитую губу. Всё болело. Шея под повязкой горела, и она вспомнила пальцы Сожжённого, сжимающие горло, огонь, который выкачивал из неё жизнь. Стефани вздрогнула и постаралась не думать об этом. В этот момент дверь медпункта открылась, и на пороге появился Скай. Он замер, увидев, что она сидит. В руках у него был небольшой поднос — деревянный, аккуратный. На подносе стояла кружка, из которой поднимался лёгкий пар, и тарелка с печеньем. Стефани узнала эту кружку — она была из столовой, простая, белая, но Скай почему-то выбрал именно её. На лице его отразилось удивление, смешанное с облегчением, а потом он улыбнулся — той самой мягкой, тёплой улыбкой, от которой у неё когда-то замирало сердце. — Стефани! — он шагнул к ней, и в его голосе было столько искренней радости, что она на секунду растерялась. — Ты очнулась! Я… я безумно переживал! Мы все переживали. Терра сказала, что ты ещё спишь, и я думал, что… Он не договорил, подошёл ближе, опустил поднос на тумбочку и сел на стул у её койки. Его глаза, тёплые, карие, смотрели на неё с таким облегчением, что у неё кольнуло в груди. — Я принёс тебе кое-что, — сказал он, кивая на поднос. — Твоё любимое печенье. С корицей и имбирём. И зелёный чай с жасмином. Тот самый, который ты всегда заказываешь в столовой. Стефани посмотрела на поднос. Печенье — маленькие, хрустящие, посыпанные сахарной пудрой — лежали аккуратной стопкой. Рядом с ними дымилась кружка, и знакомый аромат зелёного чая с жасмином щекотал ноздри. Её любимый. Тот самый, который она пила каждое утро, когда хотела взбодриться. — Ты… — она запнулась, не зная, что сказать. — Откуда ты знаешь? Скай чуть смутился, отводя взгляд. — Ты как-то говорила, что это твой любимый чай. А про печенье… я спросил у Терры. Она сказала, что ты их обожаешь. Я подумал, что после всего… тебе нужно что-то привычное, домашнее. Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то такое, от чего у неё потеплело внутри. Несмотря на всё, что произошло между ними, несмотря на Стеллу и на его ночь с ней, сейчас он был просто Скаем — тем, кто запомнил её любимый чай, кто нашёл её любимое печенье, кто пришёл к ней, разбитой, в медпункт. — Спасибо, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, но искренне. Она потянулась к кружке, но руки дрожали, и она чуть не расплескала чай. Скай тут же подхватил кружку, поддерживая её, и осторожно передал, когда она устроила её на коленях. — Ты цела, — сказал он, и в голосе его слышалось что-то вроде молитвы. — Это просто… я рад, что ты пришла в себя. Стефани сделала глоток. Чай был горячим, чуть терпким, с лёгким цветочным послевкусием — именно таким, каким она любила. Печенье хрустнуло на зубах, рассыпаясь корицей и имбирём. И на секунду ей показалось, что всё в порядке. Что она просто сидит в столовой, пьёт свой любимый чай, а вчерашнего леса и Сожжённого не было. Но боль в шее, в лице, в каждой клетке тела напоминала, что это не так. — Как ты? — спросил он, и в его голосе была тревога. — Жива, — ответила она, и это было правдой. Она отставила кружку и попыталась встать. Ноги дрожали, голова закружилась, и она пошатнулась, хватаясь за край койки. Скай мгновенно оказался рядом, подхватил её за плечи, усаживая обратно. — Ты чего творишь? — в его голосе звучала паника. — Тебе нельзя вставать! — Я хотела… к зеркалу, — выдохнула она, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Хотела посмотреть… — Посиди, — мягко, но настойчиво сказал он, удерживая её за плечи. — Тебе не нужно зеркало. Всё нормально. — Почему? — она подняла на него глаза, и в её голосе прозвучала тревога. — Что со мной? Я выгляжу так ужасно? Он замялся, и это молчание было красноречивее любых слов. — Ты выглядишь как человек, который прошёл через ад и выжил, — сказал он наконец. — И это единственное, что имеет значение. Стефани опустила взгляд, рассматривая свои руки — исцарапанные, с запёкшейся кровью под ногтями. Она вспомнила, как эти руки вцепились в Ривена в лесу, как они дрожали, когда она держала нож. Вспомнила его лицо — злое, испуганное, живое. — Ты пришёл, — сказала она, не зная, зачем говорит это. — Спасибо. Скай улыбнулся, но улыбка его была грустной. — Конечно, пришёл, — сказал он. — Ты же… ты важна для меня, Стефани. Эти слова повисли в воздухе, и она не знала, что на них ответить. Ещё несколько дней назад они заставили бы её сердце биться быстрее. Но сейчас, после всего, что случилось, после ночи в лесу, после Сожжённого, после голубого дракона, который вырвался из неё, она чувствовала только усталость. ******************************************* Скай помог ей устроиться на кровати, подложив под спину подушку, чтобы она могла сидеть ровно. Стефани чувствовала себя неловко — всё тело ныло, голова кружилась, и каждое движение давалось с трудом. Она только что чуть не упала, когда попыталась встать, и если бы Скай не подхватил её, она бы точно рухнула на пол. — Ты как? — спросил он, убирая руки с её плеч, и в голосе его слышалась тревога. — Нормально, — выдохнула она, хотя нормально было далеко от правды. — Просто… закружилась голова. Он кивнул, но не отошёл. Вместо этого он полез в карман и достал небольшую баночку из тёмного стекла. — Терра дала мне это, — сказал он, показывая ей. — Сказала, что это новая мазь. Должна помочь. Быстрее заживляет. Стефани посмотрела на баночку. Та была маленькой, с плотной крышкой, и даже через стекло было видно, что мазь внутри имеет какой-то странный, зеленоватый оттенок. Когда Скай открыл её, запах ударил в нос — резкий, травяной, с горьковатыми нотками. Она поморщилась. — Фу, — сказала она, отворачиваясь. — Чем это пахнет? — Терра сказала, что это специальные травы, — он улыбнулся, но в улыбке чувствовалась неуверенность. — Говорит, запах быстро выветрится. Но помогает очень хорошо. Он замолчал, держа баночку в руках, и Стефани заметила, как он смущён. Его щеки чуть порозовели, он отводил взгляд, будто не знал, что сказать. — Я… — начал он и запнулся. — Я могу тебе помочь. Намазать, если ты… ну, если тебе неудобно самой. Стефани почувствовала, как её собственные щеки заливаются краской. Она смотрела на него, на эту баночку в его руках, и не знала, что ответить. Часть её хотела отказаться — это было слишком неловко, слишком интимно. Но другая часть понимала, что сама она не справится. Руки дрожали, каждое движение давалось с трудом, а зеркало, в которое она так и не посмотрела, висело на стене, напоминая о том, как она выглядит. — Ладно, — сказала она тихо, опуская взгляд. — Поможешь. Он кивнул, и она заметила, как он выдохнул — то ли с облегчением, то ли всё ещё волнуясь. Он сел на кровать напротив неё, поджав ноги, и Стефани сделала то же самое, подтянув колени к груди. Теперь они сидели лицом друг к другу, и расстояние между ними было совсем небольшим — их колени почти касались, и она чувствовала тепло, исходящее от него. Скай открыл баночку, и запах снова ударил в нос, но Стефани уже не обращала на него внимания. Она смотрела на его руки — он чуть-чуть набрал мази на кончики пальцев, и та блестела зеленоватым в свете настольной лампы. Его пальцы были длинными, аккуратными, и она вдруг подумала, что никогда не замечала, какие у него красивые руки. — Начнём с лица, — сказал он, и голос его звучал мягко, но в нём чувствовалось напряжение. — Терра сказала, что сначала нужно нанести на самые глубокие царапины. Стефани кивнула, стараясь не смотреть ему в глаза. Она чувствовала себя странно — неловко, будто они делали что-то запретное. Она сидела на своей кровати, в пижаме, с разбитым лицом, а он, такой красивый, такой правильный, тянулся к ней, чтобы помочь. И это было одновременно и хорошо, и неправильно. Он осторожно коснулся её лба, где темнел длинный порез. Его пальцы были тёплыми, мягкими, и когда мазь коснулась кожи, Стефани почувствовала лёгкое жжение, которое быстро сменилось приятным холодом. Он водил пальцами по краям раны, не касаясь самого пореза, осторожно, почти невесомо. — Больно? — спросил он, не отрывая взгляда от своей работы. — Немного, — призналась она. — Но терпимо. — Знаешь, — сказал он, и в голосе его появились лёгкие, почти шутливые нотки, — Терра говорит, что эта мазь настолько сильная, что через пару дней от царапин и следа не останется. Ты снова будешь выглядеть как… Он запнулся, поняв, что чуть не сказал лишнего. Стефани подняла бровь, и он смущённо улыбнулся. — Как ты, — закончил он тихо. — Как всегда. — То есть как обычно страшно? — поддела она, и он рассмеялся — тихо, но искренне. — Ну, я этого не говорил, — он покачал головой, продолжая втирать мазь. — Сказал бы, что ты красивая, но ты же начнёшь спорить. Стефани фыркнула, и от этого неожиданного звука они оба улыбнулись. Неловкость чуть отступила, и дышать стало легче. — А на щеке у тебя глубокая царапина, — сказал он, переходя к правой щеке. Его пальцы скользнули по скуле, по краю пореза, и она почувствовала, как её кожа покрывается мурашками. — Терра говорит, что она быстро заживёт, если мазать два раза в день. Иначе придётся ходить с такой повязкой, как у пирата. — Очень смешно, — буркнула она, но уголки губ всё равно дрогнули. — Я стараюсь, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое, располагающее. Он наносил мазь на царапины, и каждый раз, когда его пальцы касались её лица, она чувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Это было глупо. Это было неправильно. Она знала, что у него есть Стелла, знала, что между ними что-то есть, знала, что она для него — просто… просто кто-то, кто нуждается в помощи. Но сейчас, когда он сидел так близко, когда его руки так осторожно касались её лица, она не могла думать ни о чём другом. Только о том, как тепло его пальцы, как осторожны его движения, как он старается не сделать ей больно. Она видела каждую его ресницу, каждый светлый волосок, упавший на лоб. Видела, как его губы чуть приоткрыты, как он сосредоточенно следит за каждым своим движением. — Теперь губа, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. Стефани замерла. Губа была разбита сильнее всего — опухшая, с запёкшейся кровью, и прикосновения к ней обещали быть особенно болезненными. — Осторожно, — прошептала она, и он кивнул. Он набрал совсем немного мази и осторожно коснулся уголка её губ. Его пальцы были невесомыми, едва ощутимыми, и Стефани вздрогнула — не столько от боли, сколько от неожиданности. Его дыхание коснулось её лица — тёплое, ровное, и она чувствовала, как её сердце пропускает удар. — Не дёргайся, — сказал он, и в голосе его появилась лёгкая усмешка. — А то я сейчас намажу тебе всю щёку, и будешь ходить зелёная. — Будешь выглядеть как инопланетянка, — продолжил он, и она почувствовала, как губы сами тянутся в улыбку, несмотря на боль. — Терра потом скажет, что это новый тренд. — Ты специально меня отвлекаешь? — спросила она, и голос её прозвучал хрипловато, но уже теплее. — Работает? — он поднял глаза, и в них плясали смешинки. — Немного, — призналась она. Он начал втирать мазь в разбитую кожу, и она почувствовала, как по телу разливается дрожь. Его пальцы слегка оттягивали нижнюю губу, чтобы мазь попала вглубь раны, и это движение было таким осторожным, таким невесомым, что она почти не чувствовала боли. Он был так близко. Она чувствовала его дыхание на своём лице, видела каждую ресницу, каждую родинку на его щеке. Он был красивым — она знала это и раньше, но сейчас, когда он сидел так близко, когда его руки касались её лица, это знание стало почти болезненным. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. Его глаза были голубыми. Не такими, как у Ривена — холодными, насмешливыми, — а тёплыми, глубокими, цвета летнего неба. В них было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Он смотрел на неё, и в его взгляде было не просто сосредоточение. Было что-то ещё. Его пальцы замерли у её губ. Он не убирал руку, и она чувствовала, как его пальцы чуть подрагивают. Его взгляд скользнул ниже, на её губы, и задержался там. Стефани видела, как он смотрит — внимательно, изучающе, будто видел её впервые. Его дыхание стало чуть глубже, и она заметила, как он облизнул губы. В голове у неё пронеслась мысль: он смотрит на неё. На её разбитую, опухшую, страшную губу. И, наверное, думает о том, как она ужасно выглядит. Ему, наверное, стыдно, что он так близко, что он вынужден это делать. Ей стало неловко до боли в груди. Она хотела отвести взгляд, хотела сказать что-то, чтобы разрядить напряжение, но не могла. Она смотрела на его лицо и не понимала, что происходит. А он всё смотрел. Смотрел так долго, будто пытался найти что-то. Будто видел её впервые. И где-то глубоко, на самом дне сознания, промелькнула мысль: «А что, если это не жалость? Что, если это что-то ещё?» Она тут же отбросила эту мысль. Это неправильно. Ей не нужны отношения, особенно сейчас. А у него — Стелла. Стелла, с которой он провёл ту ночь. Стелла, которая носит королевские платья и говорит, что они — идеальная пара. Он не может смотреть на неё так. Не должен. Но он смотрел. И она смотрела на его губы — чуть приоткрытые, розовые, — и в голове билась одна мысль: «Что, если?» На секунду ей показалось, что он наклонится. Что его губы коснутся её губ, и этот поцелуй будет таким же осторожным, как его прикосновения. Её сердце забилось где-то в горле, и она не знала, хочет она этого или боится. Хочет — потому что тепло его рук, его дыхание, его глаза делали что-то с ней. Боится — потому что знала: это неправильно. Это не её. Не для неё. А потом дверь с грохотом захлопнулась. Звук был таким резким, что они оба вздрогнули. Скай отдёрнул руку, будто обжёгся, и отодвинулся, сбив баночку с мазью. Та покатилась по одеялу, но он успел её поймать. — Прости, — сказал он, и голос его был хриплым, сбитым. — Я… мазь закончилась. Он опустил голову, закрывая баночку, и Стефани заметила, как его руки дрожат. Он был смущён. Смущён так, как она никогда его не видела. — Кто это был? — спросила она, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в горле. — Наверное, кто-то ошибся дверью, — сказал он, и в голосе его слышалась та же неловкость. — Не обращай внимания. Он встал с кровати, и Стефани почувствовала, как между ними снова возникло расстояние. Но тепло от его прикосновений всё ещё оставалось на её губах, на щеках, на лбу. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал он, и его голос звучал уже увереннее. — Я зайду позже. Проверю, как ты. Он улыбнулся, и она кивнула, не в силах сказать ни слова. Она смотрела, как он идёт к двери, как останавливается на пороге, как оборачивается. — Стефани, — сказал он, и в голосе его снова появилась та мягкость. — Я рад, что ты в порядке. Она кивнула, и он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Стефани осталась одна. Она сидела на кровати, чувствуя, как на губах ещё остаётся тепло его пальцев, как на лице — лёгкое жжение от мази. Она закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание. В голове всё ещё стояла картина: его голубые глаза, его пальцы на её губах, его дыхание, такое близкое. И хлопок двери, который вернул её в реальность. Она не знала, что с этим делать. Не знала, что это значит. Знала только, что сейчас, в эту минуту, она чувствовала себя живой. И этого было достаточно. Она легла, укрылась одеялом и закрыла глаза. Где-то в коридоре стихли шаги, но она уже не обратила на это внимания. Она просто лежала, чувствуя, как мазь впитывается в кожу, как заживают раны, и думала о том, что, может быть, всё будет хорошо. А в голове всё ещё звучал его голос: «Я рад, что ты в порядке». И это было важно. Это было главным. Она уснула с этой мыслью, и сон её был спокойным, без кошмаров, без леса, без Сожжённого. Только тепло и свет, и чьи-то голубые глаза, которые смотрели на неё с такой нежностью, что хотелось плакать. И где-то на краю сознания, уже в полудрёме, она подумала: а что бы было, если бы не этот хлопок? Если бы его губы коснулись её губ? Но ответа она не знала. И, наверное, не хотела знать. Сейчас она просто отдыхала. И это было главным. ****************************************** ❗ от лица Ривена❗ Я привёл себя в порядок ещё утром. Смыл кровь, переоделся, заклеил пластырем самые глубокие царапины. Нога всё ещё ныла, но ходить уже можно было почти нормально, если не делать резких движений. В зеркале отражался почти обычный Ривен — разве что под глазами залегли тени, да губы были плотно сжаты. Я не знал, зачем иду. Не знал, что скажу, когда войду. Может, просто посмотрю, спит ли ещё эта дура. Может, снова скажу какую-нибудь гадость, чтобы она окрысилась, чтобы в её глазах снова зажёгся тот самый огонь, который бесил меня больше всего. А может… может, просто проверю, жива ли. Вдруг ей стало хуже, вдруг она опять в обмороке, вдруг… Я отогнал эту мысль. Она мне никто. Просто маленькая, наглая девчонка, которая вечно лезет в мои дела, портит мне жизнь, выводит из себя. Какое мне дело, жива она или нет? Пусть Терра переживает, пусть Аиша, пусть все эти её подруги, которые носятся с ней, как с хрустальной вазой. Я шёл по коридору, и каждый шаг отдавался тупой болью в ноге, но я не останавливался. В коридорах было тихо — все на парах. Я специально выбрал это время, чтобы никого не встретить. Чтобы никто не спросил, куда я иду, зачем, почему моё лицо такое… такое? Я и сам не знал, какое у меня лицо. Знал только, что внутри всё кипит, и я не понимаю, отчего. Я свернул к её комнате. Дверь была приоткрыта — ровно настолько, чтобы внутрь проникал свет, но не было видно, что происходит. Я уже хотел толкнуть её, войти, бросить что-нибудь язвительное, вроде: «Ну что, очухалась? А то я думал, придётся искать новую идиотку, которая будет лить на меня чай», — но что-то заставило меня замереть. Из комнаты доносился смех. Её смех. Я замер, не веря ушам. Она смеялась. После всего, что случилось, после леса, после Сожжённого, после того, как она чуть не умерла у меня на руках, она смеялась. Я осторожно заглянул в щель. Скай сидел на её кровати. Они сидели близко — их колени почти касались, и он, блондин, тянулся к её лицу. Стефани сидела напротив, поджав ноги, и она… она улыбалась. Не так, как мне — зло, с вызовом, с готовностью вцепиться в горло. А мягко, тепло, расслабленно. Её щёки розовели, она смотрела на Ская, и в её глазах было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Скай держал в руках маленькую баночку, и его пальцы касались её лица. Он мазал ей раны. Аккуратно, осторожно, почти невесомо. Его пальцы скользили по её скуле, по лбу, и она не отстранялась, не дёргалась, а только прикрывала глаза, доверчиво подставляя лицо. Я смотрел на это, и внутри меня поднималась злость. Горячая, удушающая. Но я тут же сказал себе: это не ревность. Не может быть ревностью. Я её ненавижу. Она бесит меня своим упрямством, своей глупой храбростью, тем, что лезет куда не надо. — Ты специально меня отвлекаешь? — услышал я её голос — хрипловатый, но тёплый. — Работает? — ответил Скай, и в его голосе была улыбка. — Немного, — призналась она., Что за чертовщина? Почему она с ним такая? Почему она смеётся, улыбается, позволяет трогать себя? Со мной она всегда злая, всегда готова к драке, всегда смотрит так, будто я хуже Сожжённого. А с этим… с этим она сидит, как ручная, и улыбается. Я сжал кулаки. Она что, не видит? Не понимает, что этот красивый, правильный Скай — не тот, за кого себя выдаёт? Что сегодня он здесь, а завтра, когда Стелла щёлкнет пальцами, он снова будет с ней? Что Стефани для него — просто развлечение, способ почувствовать себя хорошим? Или ещё хуже — всё повторится, как с Рикки. Та тоже была рядом, тоже верила… А потом исчезла. И он даже не обернулся. А эта дура сейчас сидит, улыбается ему, подставляет лицо под его пальцы. Доверяет. Меня захлестнуло злостью. Не на неё — на него. На этого блондина, который играет в заботу, когда ему удобно. Который не заслуживает её улыбки. Её доверия. Её… Я хотел уйти. Развернуться и уйти, забыть, что вообще приходил. Но ноги не слушались. Я стоял, как вкопанный, и смотрел, как Скай набирает мазь на пальцы, как осторожно касается её губ. Он замер. Я видел его лицо — он смотрел на её губы. Верхняя губа была тонкой, аккуратной, а нижняя — чуть полнее, и из-за вчерашнего она припухла, стала ещё заметнее, ещё… красивее, что ли? Он смотрел на них так, будто видел впервые. Будто забыл, зачем протянул руку. Его пальцы замерли в миллиметре от её кожи, и он просто смотрел, заворожённый. А она смотрела на него. В её глазах не было злости, только удивление и… что-то ещё, что заставило меня сжать челюсть. Потом Скай словно очнулся. Его рука дрогнула, он резко отвёл взгляд, и я заметил, как его щёки залила краска. Он быстро нанёс мазь, но его движения стали какими-то нервными, сбивчивыми. «Остановись, — хотел крикнуть я. — Не смей трогать эту дуру. Не смей смотреть на неё так. Ты не имеешь права».А мне такое дело, что они там делают? Но я молчал. Стоял и смотрел, как его пальцы снова замирают у её губ, как он смотрит на неё, как она смотрит на него. Как его взгляд скользит по её лицу, по губам, как он наклоняется чуть ближе. Что за хрень? Он что, собрался её целовать? Прямо сейчас? После всего, что случилось? После того, как он вчера был со Стеллой, после того, как он уже предавал доверие тех, кто был рядом, после того, как она лежит здесь, разбитая, почти мёртвая, а он пользуется моментом?Да и стефани та походу не против. Как отвратительно это выглядит со стороны , просто тошнотворно мило. Меня накрыло. Я не знал, как назвать это чувство. Злость? Отвращение? Бешенство? Я знал только, что не могу на это смотреть. Не могу видеть, как она улыбается ему, как позволяет трогать себя, как смотрит на него так, будто он — единственный, кто имеет значение. Я резко толкнул дверь. Она с грохотом ударилась о стену, и я услышал, как внутри кто-то вскрикнул. Я не стал смотреть. Развернулся и пошёл прочь, шагая так быстро, как только позволяла больная нога. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре, но я слышал только стук собственного сердца. Оно колотилось где-то в горле, и я не понимал, почему. Почему меня это бесит? Почему меня это задевает? Почему я вообще пришёл сюда? Я вылетел на лестницу, чуть не сбив какого-то первокурсника, но мне было плевать. Мне было плевать на всё. Я хотел только одного — забыть. Забыть её улыбку, её смех, её глаза, которые смотрели на него, а не на меня. Забыть, как она лежала у меня на руках, как её пальцы сжимали мою ладонь, как она сказала «хватит», и из неё вырвался этот свет. Забыть, что она спасла меня. Я спустился на первый этаж и остановился у окна, уперевшись руками в подоконник. Стекло было холодным, но я не чувствовал холода. Я чувствовал только огонь внутри, который жёг меня изнутри. Она тебе никто. Просто девчонка, которая бесит тебя. Которая лезет не в свои дела. Которая спасла тебе жизнь, но это ничего не значит. Это ничего не должно значить. ***************************************** Он толкнул дверь в комнату Беатрикс без стука. Ему не нужно было стучать — он знал, что она не спит. Она никогда не спала в это время. Она сидела за столом, положив ногу на ногу, и что-то печатала на ноутбуке. Её тёмно-рыжие волосы были распущены, мягкими волнами спадали на плечи, в тусклом свете настольной лампы отливая медью. На ней была простая чёрная майка, открывающая плечи, и короткие шорты. Она выглядела так, будто только что вернулась из душа — кожа ещё хранила лёгкую влажность, пахло чем-то сладким, цветочным. Она подняла голову, когда он вошёл. Её глаза — тёмные, глубокие — на секунду расширились от удивления, а потом в них зажглись знакомые насмешливые огоньки. — О, — протянула она, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Какие люди. Герой дня пожаловал. Или не герой? Слышала, ты сегодня кого-то спасал. Она усмехнулась, и в её голосе было что-то такое, от чего у него сжалась челюсть. — Или это тебя спасали? — продолжала она, приподнимая бровь. — Я так и не поняла. Стефани, да? Та самая, с чаем. Похоже, она тебе жизнь спасла, а ты пришёл ко мне? Благородно. Ривен не ответил. Он смотрел на неё, на её насмешливое лицо, на её расслабленную позу, и внутри него всё кипело. Она была такой привычной. Такой понятной. С ней не нужно было думать, не нужно было чувствовать, не нужно было задавать себе вопросы, на которые нет ответов. Он шагнул к ней. Она не шелохнулась, только смотрела на него с тем самым холодным любопытством, которое всегда его заводило. — Что случилось? — спросила она, и в её голосе проскользнула ленивая насмешка. — Неужели наша маленькая героиня не оценила твоего геройства? Он схватил её за лицо. Грубо, резко, притянул к себе, не дав договорить. Его пальцы впились в её щёки, и на секунду он увидел в её глазах удивление, смешанное с чем-то ещё — может быть, с интересом. А потом он поцеловал её. Поцелуй был жёстким, почти болезненным. Он не хотел нежности, не хотел мягкости. Он хотел забыть. Забыть голубой свет, который вырвался из Стефани. Забыть, как она упала в его руки у ворот. Забыть, как он хотел убрать прядь волос с её лица. Забыть, как ему понравилось, когда она держала его за руку. Беатрикс ответила на поцелуй. Её руки скользнули по его плечам, сжали, притягивая ближе. Она не спрашивала, не возражала. Она знала, зачем он пришёл. И она была согласна. Ривен прижал её к себе, одной рукой обхватив за талию, другой запустив в её волосы. Она пахла цветами, сладко, приторно, и этот запах напоминал ему оранжерею, цветы, что-то чужое, ненужное. Он поцеловал её снова, грубее, и она застонала, прижимаясь к нему. Её пальцы скользнули под его футболку, коснулись разбитой спины, и он вздрогнул от боли, но не отстранился. Боль была нужна. Она помогала забыть. — Ты какой-то нервный, — прошептала она, отрываясь от его губ. Её дыхание было сбитым, но в глазах всё ещё горел тот же холодный огонь. — Что с тобой? — Заткнись, — бросил он, снова притягивая её к себе. Она усмехнулась, но замолчала. Она знала, что не нужно говорить. Знала, что он пришёл не говорить. Он пришёл забыть. Ривен потянул её с собой, и она позволила увлечь себя, скользнула на кровать, не отпуская его шеи. Её пальцы уже стягивали с него футболку, и он помог ей, резким движением сбросив её на пол. Беатрикс смотрела на его разбитое тело — синяки, царапины, пластыри на рёбрах, — и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. — Тебя не жалели, — сказала она, проводя пальцами по свежим ссадинам. — Я не за этим пришёл, — ответил он, нависая над ней. Она не спорила. Её руки скользнули по его груди, по плечам, и она притянула его к себе. Он целовал её жёстко, почти грубо, и она отвечала тем же. В его движениях не было нежности — только животная потребность заглушить всё, что копилось внутри. Стефани. Её голос. Её руки. Голубой свет, который до сих пор стоял перед глазами. Беатрикс была податливой, гибкой, она знала, что ему нужно. Она не задавала лишних вопросов, не пыталась лезть в душу. С ней было легко. С ней можно было забыть. Он взял её резко, грубо, и она выгнулась под ним, прикусывая губу, чтобы не кричать. Она всегда была такой — нежной только на вид, а на деле жёсткой, как сталь. Ему это нравилось. Ему это было нужно. Он закрыл глаза, пытаясь выкинуть из головы всё, что было в лесу. Её лицо, залитое кровью. Её руки, сжимающие его ладонь. Её голос: «Хватит». Но она была везде. В каждом вздохе, в каждом движении, в каждой попытке отвлечься она возвращалась, как наваждение. Беатрикс почувствовала, что он где-то не здесь. Её пальцы вцепились в его плечи, она притянула его ближе Он открыл глаза, посмотрел на неё. Её лицо было красивым — правильные черты, тёмные глаза, приоткрытые губы. Но это было не то. Не её лицо. Не те глаза. Не тот взгляд. Перевернул её на живот, взял сзади, вжимая лицом в подушку. Так было проще. Не видеть. Не думать. Просто чувствовать тело под собой, слышать её стоны, вдыхать её запах — сладкий, приторный, чужой. Беатрикс не сопротивлялась. Она любила, когда он был таким — грубым, жёстким, почти злым. Это заводило её. Она царапала простыни, кусала подушку, но не просила остановиться. Она знала, что ему нужно. И давала ему это. В какой-то момент он почувствовал, что больше не может. Не может притворяться, не может закрывать глаза, не может делать вид, что это то, что ему нужно. Он отстранился, сел на край кровати, опустив голову. Дыхание было тяжёлым, сбитым, руки дрожали. Беатрикс приподнялась на локтях, смотря на него. Её волосы растрепались, на губах блестела помада, размазанная поцелуями. Она была красивой. И совершенно чужой. Её тёмные волосы растрепались, на губах всё ещё блестела размазанная помада, а в глазах горел тот самый холодный огонь, который он так хорошо знал. Она наблюдала за ним, как кошка, которая вот-вот кинется. — Ты из-за неё? — спросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Из-за этой Стефани? Трясёшься из-за какой-то девчонки, которая даже не смотрит в твою сторону. Ривен замер, не оборачиваясь. Пальцы сжали край футболки. — Мне на неё плевать, — сказал он, и голос его прозвучал глухо. — Правда? — Беатрикс усмехнулась, делая шаг к нему. — Тогда почему ты ходишь за ней? Почему пришёл к ней в комнату посреди ночи? Почему вы с ней вечно вместе? — Она сама лезет, — огрызнулся он, натягивая футболку через голову. — Везде свой нос суёт. Думает, что всех спасёт. Вечно лезет не в свои дела, выводит из себя, бесит… Он говорил, и каждое слово звучало зло, но Беатрикс не верила. Она подошла ближе, встала за его спиной, обвила руками его талию, прижалась грудью к его спине. Её дыхание щекотало шею. — Ты слишком часто о ней говоришь, — прошептала она. — Слишком часто злишься. Слишком часто думаешь. — Заткнись, — бросил он, но не отстранился. — Она не твоя, — продолжала Беатрикс, и в её голосе появилась сталь. — Она никогда не будет твоей. А я здесь. Всегда. Он развернулся, схватил её за плечи, прижал к себе. Их лица были в сантиметре друг от друга. — Ты здесь, потому что тебе это выгодно, — сказал он, глядя ей в глаза. — Не притворяйся. — Может быть, — она улыбнулась, и в её улыбке не было обиды. — Но я хотя бы не вру. Он сжал её плечи сильнее, а потом резко притянул к себе, впиваясь в её губы поцелуем. На этот раз в нём не было злости — только отчаянная, дикая потребность забыть. Забыть её лицо, её голос, её руки, которые сжимали его ладонь в лесу. Беатрикс ответила. Её руки скользнули по его плечам, по шее, запутались в волосах. Она толкнула его назад, и он, не сопротивляясь, упал на кровать, увлекая её за собой. Простыня сползла с её плеч, обнажая гладкую кожу. Она нависла над ним, смотря сверху вниз, и в её глазах горел торжествующий огонь. — Вот это тот Ривен которого я знаю, — прошептала она, наклоняясь к его губам. Он закрыл глаза. Снова почувствовал её запах — сладкий, приторный, чужой. Её руки на его теле, её губы на его шее. Она была здесь. Она была настоящей. Она была той, кто нужен ему сейчас. Он перевернул её, нависая сверху, и она выгнулась под ним, прикусывая губу. Он целовал её плечи, шею, грудь, и каждое прикосновение было грубым, почти болезненным. Она не жаловалась. Она любила его таким. — Ты мой, — прошептала она, впиваясь ногтями в его спину. — Так покажи что это значит. Он накрыл рот Беатрикс поцелуем, заглушая её слова, заглушая свои мысли. Он брал её жёстко, быстро, и она отвечала тем же, царапая его спину, кусая губы. В комнате было тихо — только сбитое дыхание и тихие стоны, которые она не сдерживала. Ему никто не нужен, сейчас только секс и расслабление, после тяжелого дня.