Чувствовать твоей кожей

      За уплывающей на распил доской я слежу через экран небольшой видеокамеры. Слышу оглушающее взззззззззззжжжжжжжжжжж и улыбаюсь. Звук соприкосновения ножа с деревом резкий, мощный, похож на отчаянный рев дикого животного. Он цепляет что-то в грудине, заставляя сердце гнать кровь по венам быстрее обычного.       Снимаю камеру со штатива и проигрываю отснятый только что ролик. Результатом остаюсь доволен, даже несмотря на то, что все записанные мной видео на данном этапе представляют из себя хаотичный набор шумов. Идея в моей голове уже сформировалась, и я принимаюсь мысленно складывать фрагменты в мелодию. Получиться должно грандиозно. Брутальный такой индастриал.       Возвращаюсь к станку и запускаю следующую партию. Под конец рабочего дня голова от шума и усталости привычно гудит. Но в мыслях я уже дома, монтирую новый ролик, создавая мотив из отдельных ритмов. Продумываю, какие из них склеивать в лупы, какие — подавать в качестве соло. Раз за разом прокручиваю в голове мелодию, перекраивая ее до совершенства.       По заднице пробегает вибрация. Выуживаю из кармана джинсов мобильник и проверяю прилетевшее сообщение: Лада «Я уже выдвигаюсь, ты где?» 18:16       Твою ж налево! Совсем забыл, что вечер уже распланирован. Да что за облом! Прикидываю оставшийся объем работ и быстро набиваю текст Филу, чтобы уточнить, заедет ли он еще в мастерскую. Через пару минут друг отвечает, что подрулит сразу на Арбат, и я начинаю сворачиваться. Набираю Ладе «Еду» и, закрыв помещение, несусь к метро.       Когда выныриваю из подземки, все уже в сборе: Лада, как всегда, при параде, а на Филе виснет какая-то девчонка. Кажется, я ее уже видел. То ли Кристина, то ли Карина. Я подхожу и, слегка приобняв, целомудренно целую Ладу в щеку. Она возвращает поцелуй и тут же стирает пальчиками след от помады на моей коже. Умница, знает, как я не люблю эту липкую мерзость. Но лучше бы с крашеными губами вообще не лезла. Стукаемся с Филом кулаками, киваю Кристине-Карине, и наша квадрилья неспешно выплывает на Арбат. Не понимаю, почему Лада так его любит, только все наши «культурные» вылазки начинаются именно с него.       Мы медленно лавируем в потоке «гостей и жителей». Залипаем на забавных картинках, обсуждаем сувенирные безделушки. Филипп порывается рассказать, как прошла его встреча с клиентом, но я кривлюсь — банально не в силах сосредоточиться сейчас на нюансах заказа — и он отстает.       Мысленно я все еще в своей мелодии, она зудит в голове, требует внимания, и все внешние раздражители ощущаются слишком навязчивыми. Лада то переплетает наши пальцы, то обхватывает мой локоть, прижимаясь ко мне грудью. От обоих вариантов сдержанно отстраняюсь — не понимаю эту публичную тактильность. Фил несет какую-то чушь своей девчонке, и та глупо подхихикивает. Запах еды из ресторанов напоминает, что последний раз я ел еще утром сожженные Филом гренки. Но все, что мне сейчас хочется, — это развернуться на сто восемьдесят и поехать домой. В рюкзаке лежит камера с отснятым материалом, и мне не терпится поскорее зарыться в DaVinci, чтобы начать монтировать ролик. Только чую, добраться до компа мне сегодня не светит. Я наперед знаю, как мы проведем этот вечер и как его закончим: сначала устроим променад, потом зайдем куда-нибудь перекусить, после отправимся в бар, и в финале поедем на нашу с Филькой хату. Разойдемся по разным комнатам и займемся горячим сексом со своими подружками. Точнее, горячим сексом займется Филя, а я… ну, как пойдет…       Лада снова припадает к моему боку, и я инстинктивно дергаю плечом. Получается немного резко, и она, вздернув бровь, окидывает меня недовольным взглядом. Не хочу ввязываться в разборки, поэтому бурчу: «Извини, просто устал», и отворачиваюсь.       Мы движемся дальше, и я начинаю различать, как в звучащую в моей голове музыку начинают вплетаться другие звуки: впереди чем-то отстукивают ритм. Впервые за вечер испытываю заинтересованность и прибавляю шагу. На углу театра Вахтангова собралась небольшая толпа. Подхожу ближе и вижу музыканта: в каждой руке у него зажато по паре малетов, и он лупит ими по огромному, установленному на высокую стойку, ксилофону. Порхание палочек над деревянными пластинами завораживает, оно такое быстрое, что я не сразу разбираю, из чего сделаны наконечники. Судя по звуку — слегка приглушенному — не из пластика или металла, скорее — дерево или даже каучук. Движения замедляются, ритм и сила ударов сменяются на плавные, и выбиваемые звуки внезапно складываются во что-то очень нежное.       Вместе с толпой выдыхаю тихое «ах» и скольжу взглядом от кистей парня вверх. Руки у него как у большинства перкуссионистов сильные. От напряжения на предплечьях слегка проступают вены. Бицепсы частично скрыты рукавами футболки, но даже так видно, что они весьма рельефны. Широкие плечи подрагивают в такт ударам по клавишам. Он не мощный, нет, жилистый скорее, но в каждом движении угадывается сила и уверенность. Его лица не видно, оно спрятано козырьком бейсболки, из-под которой торчат темные пряди.       Мелодия заканчивается, раздаются восторженные аплодисменты. Музыкант, едва вздрогнув, приподнимает голову и сдержанно улыбается. Я не вижу его глаз, но успеваю заметить россыпь мелких родинок на левой щеке. Чувствую, как меня тянут за локоть, но понимаю, что уходить совсем не хочу. Оборачиваюсь к вцепившейся в меня Ладе, перевожу взгляд на Филиппа. Он понимающе вздыхает и уводит девчонок из толпы.       — Мы тебя в «Граблях» ждем, — бросает он напоследок, а Лада добавляет:       — Только не задерживайся.       Киваю и возвращаю свой интерес к парню. Он сменил малеты и уже занес их над ксилофоном, а я едва успеваю стянуть с плеча рюкзак и достать камеру. Однозначно хочу запечатлеть его игру, возможно, даже использую часть трека в очередном ролике.       Звуки на этот раз получаются звонче, они отзываются высокой вибрацией где-то в горле, наполняя все тело дребезжащим восторгом.       Композиция сменяется следующей, за ней еще одной. Наконец парень отходит от стойки, кланяется слушателям, поднимает руки на уровне груди и демонстративно бьет скрещенными запястьями друг о друга, мол, на сегодня все. Под искренние хлопки указывает на стоящий на земле сундучок и отворачивается.       Народ бросает купюры и потихоньку расходится, а я остаюсь на месте. Выключаю камеру и слежу, как музыкант скрывается за стойкой с ксилофоном. Он тут же выныривает обратно, одной рукой ловко переворачивает бейсболку козырьком назад, вторую, с зажатой в ней стеклянной бутылкой, подносит ко рту. В воде плавают лимонные дольки и листья, подозреваю, что мяты, и я завороженно слежу, как на длинной шее при каждом глотке скачет кадык. На задворках сознания пробегает мысль, что неприлично так пристально пялиться, но ничего не могу с собой поделать: я уже решил, что познакомлюсь с ним, поэтому просто жду, пока он напьется.       В конце концов, он тот, кто делает звуки, а я — кто их коллекционирует.       Парень опускает бутылку, вытирает тыльной стороной ладони мокрые губы и, повернувшись в мою сторону, вздрагивает — видимо, только что заметил, что кто-то из зрителей задержался. Я смотрю в его глаза и понимаю, что никогда не встречал радужку такого глубокого синего цвета. Его брови ползут вверх, а голова едва заметно дергается, что вместе складывается в живописное «что за нах?» Я отмираю и торопливо объясняю свое присутствие:       — Мне понравилось, как ты играл.       Пока я говорю, парень смотрит на мои губы, а после возвращается к глазам. Опять сдержанно улыбается и кивает. Тут же теряет ко мне интерес и, присев на корточки, начинает готовить чехлы для инструментов.       — Эм… Тебе помочь? — не унимаюсь я, но даже не удостаиваюсь поворота головы. — Ты еще будешь играть в ближайшее время? Я бы пришел послушать.       Музыкант поднимается, разворачивается к ксилофону и, увидев меня, снова вздрагивает, словно не ожидал, что я все еще тут. Чуть хмурюсь на его странное поведение и уже собираюсь повторить свои вопросы, как к нему подлетает лохматый парень. Тот делает последнюю затяжку и, выдохнув струю дыма, отправляет окурок в ближайшую урну. Он начинает активно размахивать руками, и то, что это язык жестов, я соображаю не сразу. Парень кажется немного рассерженным, и музыкант с виноватым видом принимается отвечать ему. Тоже жестами. Делаю вывод, что его приятель глухонемой, но тот разворачивается, чтобы снять со стойки ксилофон и, заметив меня, мрачно объявляет:       — Концерт окончен.       Я ничего не понимаю. Если он говорит вслух, значит, немой — точно не он. Перевожу взгляд на музыканта — тот молча возится со стойкой. Вспоминаю, что еще ни слова от него не слышал — с аудиторией он тоже общался жестами. Но даже если говорить он не может, не понимаю, почему его приятель не обращается к нему вербально: слышать-то он слышит? Не может не слышать, он же только что отыграл почти полноценный концерт! Парень с ксилофоном разворачивается к чехлу, но, заметив, что тот не раскрыт, чертыхается. Музыкант никак не реагирует, и тогда лохматый делает выпад ногой и пинает его по лодыжке. Тот резко разворачивается, и я понимаю, что все-таки ошибся: он действительно не слышит. В голове не укладывается. Он же играл. Я сам слышал. И играл весьма виртуозно.       Парни слаженно собирают инструменты, а я пребываю в состоянии отрицания: просто не могу поверить, что только что встретил глухонемого музыканта. Его приятель замечает, что я все еще рядом, выпрямляется и, откинув назад волосы, спрашивает:       — Ты что-то хотел?       Звучит немного агрессивно, но сейчас, глядя в его лицо, я понимаю, что а) у него такие же синие глаза, как у музыканта, и б) он и сам барабанщик.       — Ты ведь из «Пингвинов»? — выпаливаю я и замечаю, как выражение лица у него немного смягчается — ему явно приятно, что я его узнал.       — О! Знаешь нас? — Он чуть вздергивает подбородок и до умопомрачения напоминает сейчас Криса Корнелла времен Soundgarden.       — Был на паре концертов. — Протягиваю руку и представляюсь: — Женя.       Он крепко жмет ладонь:       — Ярослав.       Его брат — теперь я явно вижу сходство — мнется рядом и следит за нашим разговором. Я перевожу на него взгляд и мягко улыбаюсь.       — А ты где-то выступаешь? — задаю я наконец свой вопрос.       Он следит за движением моих губ, но сведя к переносице брови, поворачивается к Ярославу. Тот переводит мои слова на язык жестов, и вместо брата отвечает сам:       — У нас концерт в следующий четверг. В Royal Punks, знаешь?       — Эм, да. Был там как-то.       — В общем, у Никиты будет короткий сольник. Если хочешь, приходи.       Никита, значит. Киваю, еще раз пожимаю руку Ярославу, а после и его брату, и, с минуту поразмыслив, отправиться ли домой или присоединиться к своим, делаю шаг в сторону ресторана. При виде расположившихся на летней веранде друзей поднявшееся было настроение снова падает в минус. Лада встречает меня мрачным:       — Ну ты чего так долго?!       — Я… — чуть не начинаю оправдываться, но вовремя спохватываюсь и решаю поделиться: — Представляете, он глухонемой!       — Кто? — отзывается Фил.       — Музыкант тот. — Я отказываюсь от принесенного официантом меню и, кивнув на тарелку друга, заказываю: — Мне то же самое.       Лада кривится и отворачивается, а я вдруг жалею, что пришел — надо было все-таки валить домой.

***

      Лада, упираясь ладонями мне в грудь, ритмично подскакивает на моих бедрах. Я обхватываю руками ее талию, сжимаю чуть сильнее и слышу сдавленный стон. Знаю, как именно доставить ей удовольствие. Вот сейчас, когда она уже дрожит от нетерпения, нужно коснуться левой груди и нежно поиграть с соском. А после — провести пальцами по животу вниз и нырнуть между складками. Она тут же откидывает голову назад, а стоны становятся громче. Все происходит технично и ведет к одной конкретной цели. Лада точно знает, что свой оргазм она сегодня ночью получит, и планомерно к нему стремится. А вот я опять не могу сосредоточиться. То отвлекаюсь на раздающиеся из спальни Фила звуки — да что они там вытворяют?! То думаю о том, что можно записать скрип кровати. То вспоминаю сегодняшнего музыканта…       Отстранив мою кисть, Лада заменяет мои пальцы своими. Ее движения ускоряются, дыхание становится рваным. Вижу, что она уже на грани, и не мешаю ей. Кончает с тихим выдохом, слабо улыбается и встречается со мной взглядом. Опрокидываю ее, переворачиваю на живот и, вздернув на четвереньки, резко вхожу и дотрахиваю сзади. Вымученный оргазм вместе со спермой вытягивает из меня все соки. Кажется, стоит мне лечь, я тут же отрублюсь, но сразу заснуть не получается. Лада уже сопит, обняв подушку, а я пялюсь на темный потолок и все вспоминаю Никиту.       Глухой музыкант, надо же… Пытаюсь представить, каково это — ничего не слышать, жить в абсолютной тишине, и не могу. Для меня музыка, — это все. Моя мания. Все, что я слышу, будь то шелест листвы, шорох пакета, стук молотка или цокот каблуков, — в итоге становится для меня отправной точкой для мотива. Где бы я ни был, всегда чутко прислушиваюсь. Один звук накладывается на другой. Сверху — еще один, и вот у меня в голове уже грохочет целый оркестр, инструментами в котором может стать капающий кран, выстреливающий поджаренным хлебцем тостер и ложка, стучащая о стенки чашки.       Выбираюсь из постели, тихонько одеваюсь и, прихватив рюкзак с ноутбуком, отправляюсь на кухню. Сначала сливаю все отснятые сегодня ролики на жесткий диск. Потом надеваю наушники, запускаю видеоредактор и приступаю к тому, о чем мечтал весь день. Так погружаюсь в процесс, что не сразу замечаю, что на кухне уже не один. Завернутая в простыню Лада распахивает форточку и чиркает зажигалкой. Терпеть не могу, когда дымят в квартире, но спорить не собираюсь — хочу, чтобы она поскорее докурила и ушла. По движению ее губ понимаю, что она говорит мне что-то, и снимаю наушники.       — Что там у тебя? — переспрашивает она и, облокотившись о мое плечо, склоняется к монитору.       На повторе играет видео с фрезеровочным станком, и из наушников на моей шее доносится яростный рев.       — Ничего, — отвечаю сдержанно и борюсь одновременно с двумя желаниями: спихнуть с себя прохладную ладонь и захлопнуть крышку ноутбука.       Почему-то легко могу выложить видео в сеть в публичный доступ, но с трудом показываю свои «творения» близким. Особенно Ладе. Просто заранее уверен, что ей это неинтересно, что она не поймет. А видеть ее осуждение или еще хуже — слушать критику не намерен. Лада хмыкает и отворачивается к форточке. Докуривает, особо остервенело тушит окурок в пепельнице и уже на выходе из кухни бросает через плечо:       — Ты как Bjork в «Танцующей в темноте» — она тоже во всем слышала музыку. Жаль, что та история закончилась плохо.       Удивлен, что Лада вообще смотрела этот фильм: Триер — явно не ее формат. Не хочу анализировать, какой тайный смысл скрывается за ее словами, поэтому надеваю наушники и продолжаю работать над роликом.