Чувствовать твоей кожей

      Вбиваю в таблицу очередные цифры и чертыхаюсь: это ж надо было всего за две недели моего отсутствия так запустить отчетности. На столе где-то под бумагами вибрирует телефон и следом раздается знакомый ритм — соло на дафе. Откапываю мобильник и, глядя на экран, улыбаюсь: наше с Ником селфи на фоне моря сразу отбрасывает меня в прошлое воскресенье, которое мы провели на побережье.       Когда в мой последний день в Амстердаме Даан предлагает поехать на море, я, не раздумывая, соглашаюсь, решив, что лучше уж побыть на свежем воздухе, чем киснуть в квартире. Времени дорога занимает немного. Мне вообще начинает казаться, что Голландия удивительно компактная страна — всего полчаса езды, и мы добровольно становимся впитывающими влажный морской воздух губками.       Вылезаем из старенького «Форда» и едва перебираемся через невысокий песчаный холм, как Никита, отпустив мою ладонь, припускает к воде. Мелкие волны вспениваются шустрыми барашками, накатывают на берег и лижут желтый песок. Здесь ветреннее, чем в городе, и ощутимо влажнее. Прохлада пробирается под одежду. Зябко повожу плечами и в надежде сохранить тепло засовываю ладони в карманы легкой ветровки.       Никита смотрит на меня с по-детски восторженной улыбкой. Задаюсь мысленным вопросом, а не в первый ли раз он на море, и уже оборачиваюсь, чтобы спросить об этом Ярослава, но передумываю, когда вижу, что этот ненормальный раздевается. Он передает одежду ошарашенному Даану и, оставшись в одних трусах, несется к морю. С разбегу ныряет и принимается размашисто загребать руками, удаляясь от берега. Понятия не имею, какова температура воды, по ощущением — тот еще колотун, и меня буквально передергивает от побежавших по спине мурашек.       Позади раздается ворчание. Оборачиваюсь и вижу, что Даан возвращается к машине. Мне ничего не остается, как подойти к Никите и осторожно коснуться его ладони. Он вздрагивает и поднимает на меня полный восхищения взгляд.       — [Ты первый раз видишь?..] — не знаю, как изображают море, поэтому просто машу кистью в сторону воды.       Никита кивает, смотрит на подплывающего к берегу брата и поясняет:       — [Мы хотели поехать, втроем. Но потом…] — Он бессильно опускает руки. Присаживается на корточки, чтобы поймать волну, а потом подносит ладонь ко рту и облизывает палец. Поднимается, грустно смотрит на меня и констатирует: — [Соленая].       Еще один пробел в жизни Никиты, который я непременно хочу восполнить.       — [Мы обязательно съездим…] — снова машу в сторону моря. — [Обещаю!]       Никита благодарно улыбается и приваливается ко мне плечом. Ярослав выходит из воды, трясет головой, окропляя нас мелкими брызгами, и спешит к Даану. Тот уже вернулся и ловит его в раскрытый теплый плед, за которым, видимо, и ходил. До моих ушей долетает что-то вроде «crazy Russian» и недовольство тем фактом, что в машине теперь будет полно песка. Ярослав на ворчание не ведется, вместо этого бросает на Даана красноречивый взгляд и под его смиренный вздох позволяет увести себя греться. И даже не дергается, когда ладонь голландца скользит по его спине к пояснице, а потом еще ниже, чтобы пожамкать скрытую пледом задницу.       Мне казалось, что после этой ночи поведение Ярослава должно как-то кардинально измениться — в конце концов, свой выбор он вроде как сделал и на этот раз остался в спальне Даана добровольно. Возможно, я ожидал, что теперь он заискрится и наконец-то начнет генерировать радужные волны, но он ведет себя так, будто ничего не происходит. Выдают его только изредка розовеющие скулы — в этом они с Никитой похожи — но, в отличие от брата, проявлять свои чувства, если они вообще есть, Яр не спешит: тактильные контакты не инициирует, комплиментов не говорит и какими-то особыми взглядами Даана не удостаивает.       В любом случае, несмотря на то, что Яр остается самим собой, он ощущается почти умиротворенным, поэтому уезжаю я с легким сердцем.       В тот день мы отлично погуляли по пляжу, пока не замерзли. Перекусили в уютном ресторанчике на берегу, а на обратном пути к машине Никита внезапно притягивает меня за шею, поднимает зажатый в пальцах телефон и делает несколько снимков.

***

      Еще мгновение смотрю на наше с Ником селфи и выбираю ответ на звонок с функцией видеосвязи. Устанавливаю трубку вертикально и вглядываюсь в оживающее изображение: Никита приближается к камере телефона, отчего его лицо занимает почти весь экран, и широко улыбается. Всего два дня прошло, как я уехал, а уже дико соскучился.       — [Привет], — показываю я. — [Как ты?]       Никита вздыхает, отодвигается и начинает порхать руками. Из-за нестабильной связи понимаю не все, и ему приходится писать в чате. Диалог от этого получается сумбурный, но боже, какое же счастье, что мы живем в век интернет-технологий и имеем возможность в любой момент позвонить в любую точку мира, чтобы увидеть любимого человека в режиме реального времени. Даже если во время звонка «картинка» немного подвисает.       «Слушаю» о том, как проходит запись. О том, что оформление обложки почти готово. Что, выбирая название для альбома, «Cranes» остановились на версии «Heartbeats». Потом Никита с плохо скрываемой гордостью сообщает, что до студии сегодня добрался на велосипеде. Сам. И почти ни разу не ошибся в пути. Он делает небольшую паузу, снова приближаясь к экрану, и с грустной улыбкой показывает, что осталось совсем немного работы, и потом он приедет и будет долго-долго меня обнимать… и не только.       Даже в неважном по качеству изображении я вижу, как на бледном от экранного отсвета лице после этого «не только» загораются скулы.       Не знаю, может ли человек в принципе испытывать любовь той силы, какую я ощущаю прямо сейчас. Но как же больно, когда тебя изнутри разрывает от желания быть рядом с любимым, прикасаться к нему, дышать одним воздухом и понимать без слов, но физически такой возможности не иметь.       — [А как проходит твой день?] — спрашивает Никита после того, как справляется со смущением и поднимает на меня свой взгляд.       — [Бумаги-бумаги-бумаги!] — возмущаюсь я и слышу по ту сторону экрана смех.       Рассказываю про Тайку, про то, что начал монтировать ролик с материалом из Амстердама, про новый рабочий заказ, про то, что звонил Сергей и звал к ним с Валей в гости. Рассказываю кучу бытовых мелочей, пока за спиной Никиты не возникает Ярослав и, склонившись над его плечом, заглядывает в камеру. Он приветственно машет рукой и говорит, что пора возвращаться к записи, поэтому спешно договариваюсь с Ником о вечернем созвоне и отключаюсь.

***

      Всю неделю мысленно вычеркиваю календарные дни, оставшиеся до возвращения Никиты, но в субботу он звонит и сообщает, что их приезд откладывается, потому что Даану в голову пришла гениальная идея раскрутить проект «Cranes» каким-то особым образом. Никита так расстроен, что чуть не плачет, и толком не может объяснить, что именно задумал Даан, поэтому звоню Ярославу. Из его слов понимаю не намного больше, улавливаю смутно знакомые слова про Web3, виртуальную реальность и блокчейны.       — А Никите во всем этом участвовать обязательно? — спрашиваю максимально прямо в надежде, что Ник все-таки сможет вернуться в ближайшее воскресенье.       — Ты не понимаешь! — запальчиво отвечает Ярослав. — Он же — основная фишка. Нужны будут ролики, живые выступления, участие в стримах, вот это вот все.       Вздыхаю и перезваниваю Никите. Пытаюсь успокоить его, убедить, что еще две недели — не так уж и много, хотя, как переживу затянувшуюся разлуку сам, — не представляю, потому что по прошествии всего шести дней без него у меня начинается самая настоящая ломка. Никита вроде соглашается, а когда на стол запрыгивает Муська и перекрывает половину экрана своим пушистым боком, и вовсе улыбается.       Мы продолжаем списываться и созваниваться в любую свободную минуту. Я слежу за стремительно набирающими популярность «Cranes» через их странички в Твиттере и Инстаграме. У Даана определенно талант, раз он умело раскручивает проект в такой короткий срок. Возможно, все дело в его широком круге знакомых, а может — в природной харизме и способности убеждать, потому что глухой музыкант нетрадиционной ориентации вызывает у подписчиков не поддающийся объяснениям интерес. Я вовсе не уверен в необходимости выставлять напоказ личную жизнь Никиты и его сексуальные предпочтения, но Даан уверяет, что поддержка ЛГБТ-сообществ в nft-тусовке очень мощная, что проекту только на руку. А когда Даан озвучивает сумму, которую «Cranes» могут заработать в случае успеха, аргументы у меня заканчиваются, потому что возможный гонорар действительно впечатляет.       Сам Никита относится ко всей движухе весьма сдержанно. Выполняет то, что от него требуется: улыбается на камеру, участвует в стримах, отвечает на вопросы, но я вижу, что он не вовлечен и вполовину от того, как вкладывается Ярослав. А того буквально прет. Это заметно по роликам, постам в соцсетях, во время созвонов. Чувствуется, что он совершенно искренен, и его позитив заражает.       Неделя пролетает в каком-то нереальном темпе как для «Cranes» в Амстердаме, так и для нас с Филом. Новый заказ пугает объемами, мы едва успеваем по срокам, так что к станкам допускают даже меня. Понимаю, насколько соскучился по работе с деревом, и с наслаждением включаюсь в процесс, но к выходным буквально валюсь с ног. Отвык.       Сижу у себя в комнате, вожусь с очередным роликом и вдруг осознаю, что после знакомства с Никитой основными звуками в моей жизни стали те, которые издает он: игра на инструментах, его смех, голос, бытовой шум — все мои последние видео смонтированы почти только из них. И хотя я по-прежнему продолжаю слышать ритмы и музыку во всем окружающем, если в них нет Никиты, они кажутся какими-то плоскими. В то время как с ним даже тишина приобретает особый смысл.       Сквозь наушники слышу рингтон мобильного и, взглянув на экран, вижу наше с Никитой селфи. В груди тут же разливается приятное тепло. Отвечаю и жадно всматриваюсь в уставшее лицо.        — [Привет], — показывает Ник и грустно улыбается.       «Ну же, еще недельку потерпи», — думаю я, а сам сжимаю кулаки от того, как сильно мне хочется его обнять.       — [Хочу показать тебе кое-что], — быстро добавляет он и отправляет в чат аудиофайл.       Захожу в телегу с ноутбука, чтобы удобнее было прослушать то, что он мне прислал, и запускаю запись. Сначала раздается едва уловимый, очень легкий барабанный перестук. Он нарастает, но, не достигнув пика, стихает. Так повторяется несколько раз. Ритм меняется, в него вплетаются другие звуки, не все из которых я могу идентифицировать, но попытки разложить мелодию на составляющие я бросаю быстро, потому что внезапно она увлекает меня своей глубиной. В ней слышится столько всего, от тихой нежности до безудержной страсти, что оно отзывается во мне, будоражит что-то настолько глубинное, сильное, что я, кажется, забываю, как дышать.       Смотрю на Никиту, снова и снова восхищаясь, как ему удается так точно выражать свои чувства через музыку, хочу поймать его взгляд, но он опустил голову и ждет, когда я дослушаю до конца. Мелодия стихает, но не заканчивается. Легкий ритм продолжает звучать на заднем плане, в то время как на переднем раздается новый звук. Это голос. Не знакомый свист, не слова. Это скорее похоже на зарождаемое в груди мычание, оно раскручивается, нарастает, пробирается к горлу и выплескивается сильной мощной волной наружу. Этот звук расплющивает меня. Раскладывает на атомы, а потом собирает обратно, окутывая заботой и любовью. Реакция моего тела удивляет: в животе прокатывается волна дрожи и возбуждением опускается в пах. Кажется, это первый случай, когда у меня встает на музыку. Делаю глубокий медленный вдох на раз-два и на три-четыре выдыхаю.       Мелодия заканчивается, но Никита об этом не знает, и чтобы привлечь его внимание, пишу в чат:

«Это потрясающе!» 22.17

      Его телефон всегда на режиме вибрации, поэтому на сообщение он реагирует сразу. Вскидывает голову, сначала прочитывает текст и уже потом с вымученной улыбкой смотрит в камеру.       — [Я написал ее для тебя], — показывает он и на мгновение отводит глаза, в которых, как мне кажется, блеснули слезы.       — [Для меня?] — переспрашиваю я, прижимая пальцы к своей груди. Только сейчас обращаю внимание на название аудиофайла: «urmyheartbeat». Никита не знает английского, скорее всего, Яр подсказал ему название. «Ты — биение моего сердца» звучит так трогательно, что у меня не находится слов. — [Я не знаю, что сказать…] — показываю. — [Спасибо].       Никита кивает, брови взлетают домиком, а подбородок начинает дрожать.       — [Я так скучаю. Не могу больше. Хочу к тебе]. — Он всхлипывает и отворачивается, прикрыв лицо ладонью.       Больше всего на свете мне сейчас хочется оказаться по ту сторону экрана, обнять его, прижать к себе и убедить в том, что я всегда рядом, даже если физически мы не вместе.

«Ник» 22.19 «Никит, посмотри на меня» 22.19

      Он отрывает ладонь от лица, наскоро вытирает глаза и выполняет просьбу: смотрит, но с такой тоской, что у меня внутри все обрывается.       — [Прости. Я просто устал], — оправдывается он и качает головой.       Конечно, устал. Даже не представляю, как сильно, хотя Даан и старается организовать для них с Яром максимальный комфорт. Но целый месяц усердной работы, незнакомая обстановка, новые люди и наша разлука — все это в итоге приводит к эмоциональному истощению. Вспоминаю, что ему всего двадцать один, он младше, неопытнее и оттого — ранимее. И сейчас явно нуждается в поддержке.       — [Всего неделя. На этот раз — точно], — успокаиваю я его и терпеливо дожидаюсь согласного кивка.       Едва Никита отключается, открываю закладку с поиском авиабилетов и вбиваю в строку ближайшую дату на рейс до Амстердама. Хрена с два я буду ждать еще неделю. А с Филом как-нибудь договорюсь.

***

      После прохлады вечернего города бар кажется чересчур душным. Скидываю куртку и оглядываю помещение. Я не сообщил Никите о своем приезде, хотел устроить сюрприз, поэтому заранее выяснил у Даана, где они планируют провести воскресный вечер, и из аэропорта еду сразу сюда. Нахожу нужный столик и радуюсь, что Никита сидит спиной ко входу — так я могу оставаться незамеченным, пока не подойду совсем близко. Встречаюсь взглядом с Ярославом, но он тут же отворачивается к Даану, чтобы не выдать моего присутствия. Парни, весьма искусно притворяясь, что не замечают меня, принимаются увлеченно беседовать. Тихонько подхожу, останавливаюсь за стулом Никиты и через его плечо наблюдаю, как он включает телефон и открывает нашу переписку. Набирает очередное сообщение, но, разумеется, не слышит, как пару секунд спустя мой мобильник пиликает оповещением. Какое-то время он пялится на экран, а потом откладывает телефон в сторону и опускает голову. Больше семи часов прошло с того времени, как я в последний раз заходил в чат, и Никита наверняка места себе не находит от догадок, куда это я пропал. И вряд ли даже надеется на то, что прямо сейчас я стою за его спиной.       Набираю в легкие воздух, наклоняюсь и медленно выдыхаю возле самой шеи. Черные пряди разлетаются, на миг оголяя кожу, и тут же возвращаются на место, но я успеваю заметить проступившие мурашки. Никита ведет плечом, словно от щекотки, и оборачивается. Встречается со мной взглядом и так резко вскакивает, что опрокидывает стул и едва не переворачивает стол. Лишь мгновение ошарашенно смотрит на меня, а потом делает шаг, обхватывает за пояс и отрывает от пола. Выпускаю из рук куртку и крепко обнимаю его за шею. Зарываюсь пальцами в волосы и делаю глубокий вдох.       Я дома.       Никита опускает меня, но продолжает стискивать в объятиях. Не знаю, сколько мы стоим так. Дышим друг другом, делимся общим теплом, цепляемся дрожащими пальцами. Сердце громко колотится где-то в горле, а по телу разливается жар. Наконец Никита слегка отстраняется и упирается лбом в мой лоб. Он так близко, что сфокусироваться на его лице не получается, но от этого впивающийся в меня взгляд кажется особенно пронзительным.       «Это правда ты?» — Как будто не верит он, едва дергая головой.       «Да». — Медленно моргаю в ответ и слабо улыбаюсь.       «Я так скучал». — Его брови заламываются, а глаза становятся блестящими.       «Я тоже, родной». — Вздыхаю и легонько трусь о его нос.       «Ты обещал, что никогда не бросишь меня». — По щеке скатывается слеза.       «Прости». — Целую мокрый след, уголок губ и кончик носа, словно обещая: — «Я больше никогда не оставлю тебя одного».       Лишь через какое-то время до меня доходит, что этот диалог мы ведем мысленно, словно для понимания друг друга слова и жесты нам больше не нужны. Невероятное ощущение. Никита расслабленно выдыхает, быстро целует меня в губы и отстраняется.       — [Ты хочешь есть?] — спрашивает он.       Последний раз я перекусывал в аэропорту перед самым вылетом и уже успел проголодаться, но сейчас так взволнован, что вряд ли смогу съесть хоть что-то. Поэтому мотаю головой и отвечаю:       — [Пойдем домой].       Никита кивает и наклоняется, чтобы поднять мою куртку. Передает ее мне, одевается сам и, схватив одной рукой чемодан, а второй сжав мою ладонь, направляется к выходу. Уже в дверях я понимаю, что так и не поздоровался с парнями, оборачиваюсь и едва успеваю махнуть им, как меня выталкивают на улицу. Кое-кому тоже не терпится поскорее оказаться наедине. Ник бодро шагает по мостовой, волоча за собой дребезжащий на булыжниках чемодан, и крепко держит меня за руку, как будто боится, что я снова исчезну. Чувствую его волнение и вместе с тем — решительность, и самого накрывает сладким предвкушением.       Оказавшись в квартире, Никита даже не дожидается, пока захлопнется входная дверь, и вжимает меня в стену. Жадно шарит ладонями под курткой, вклинивается коленом между бедер и плотно притирается всем телом. Внезапно он оказывается сразу везде — целует, кусает, стискивает почти до боли и не дает опомниться. Прихожу в себя только когда он оказывается передо мной на коленях и тянется к молнии на джинсах.       — Ни-и-к, — зову я и пытаюсь поймать его взгляд. — [Подожди].       Он замирает. Смотрит на меня снизу вверх. Облизывает губы. Знаю, что он почти не контролирует себя в обрушившейся на нас страсти, но то, что после мой просьбы он фактически останавливается и ждет моего решения, говорит о многом.       — [Я с дороги. Мне нужно в душ], — объясняю я свою заминку.       Никита бросает взгляд на лестницу, поднимается и, взяв меня за руку, тащит наверх. Заводит в ванную, раздевает и подталкивает в сторону душевой кабинки. Вижу, что он сдерживается и поначалу и вправду пытается помочь мне вымыться, но из-за каменных стояков сконцентрироваться на этой простой задаче становится крайне сложно. В итоге Никита не выдерживает и припирает меня к стене. Смотрит поплывшим от желания взглядом и, впившись в рот, довольно жестко доводит нас обоих до разрядки.       Мы загнанно дышим, ткнувшись лбами друг другу в плечи. А потом встречаемся взглядами и начинаем смеяться. Чувствую себя легко и пусто, будто из меня вытянули все напряжение последних дней. Прикрываю глаза, когда лица касаются ласковые пальцы, а потом — губы. Они целуют неспешно. И так нежно. Руки опускаются по плечам вниз и смыкаются на спине, привлекая ближе. Эти крепкие уверенные объятия больше всего похожи на кокон из любви и заботы.        — [Иди в комнату], — просит Никита, когда нехотя выпускает меня из рук. — [Я скоро приду].       Оставляю его в ванной, а сам, натянув на голое тело только джинсы, спускаюсь на кухню в надежде найти что-нибудь для перекуса, потому что голод наконец-то напоминает о себе громким урчанием в животе. Спасаюсь крекерами и питьевым йогуртом, и на обратном пути в комнату подхватываю чемодан, решив разложить вещи. Вообще-то я надеюсь, что Никита уже ждет меня в спальне, но из ванной по-прежнему раздается шум воды. Беспокоиться я начинаю, когда на полку шкафа отправляется последняя футболка, а Ника все еще нет. Сколько времени-то прошло? Там и воды горячей, наверное, уже не осталось. Подхожу к двери в ванную, прислушиваюсь. Душ стих, но слышны какие-то шорохи.       — Никит, — зову я и тихонько ударяю костяшками пальцев по дереву. Когда ответа не следует, стучу сильнее.       Боже, я, что, правда пытаюсь в прямом смысле достучаться до глухого парня? Пытаюсь придумать, как привлечь внимание по-другому, и единственное, что приходит в голову, — свет в ванной. Несколько раз щелкаю выключателем, что, конечно, срабатывает: буквально через пару секунд дверь распахивается, и в проеме застывает Ник. Взбудораженный, в одном полотенце на бедрах. Румянец разлился не только по щекам, но и до ушей, кажется, добрался. Да чем он там занимается?       — [Еще минутку. Я сейчас], — быстро показывает он и захлопывает перед моим носом дверь.       Ну ладно. Возвращаюсь в комнату, с ногами забираюсь на кровать и захожу в свой ютуб-канал, чтобы написать ответы к комментариям под последним роликом. Никита действительно появляется совсем скоро, замирает в дверях в этом блядском полотенце на бедрах и чего-то ждет. Откладываю телефон и маню его пальцем. Он закусывает нижнюю губу и дубасит ладонью по выключателю. Темнота дезориентирует, и я напрягаю слух, чтобы понять, что происходит. Матрас с другой стороны кровати продавливается, и через мгновение меня дергают за щиколотки, отчего я проезжаюсь спиной по подушке и оказываюсь лежащим на лопатках. Никита резво расправляется с моими джинсами и садится сверху. Немного ерзает, устраиваясь поудобнее, и довольно вздыхает. Кладу ладони на его колени, веду вверх до бедер и останавливаю на абсолютно голой заднице. Полотенце, видимо, осталось где-то за кадром. Поднимаю взгляд и всматриваюсь в лицо, пытаясь считать его намерения. Лично я ко второму заходу уже готов, и он об этом знает, потому что фактически сидит на моем стояке. Интуитивно чувствую, что у Ника в планах что-то особенное, поэтому уговариваю себя не торопиться. Глаза привыкают к темноте, и я замечаю, как Ник облизывает губы и склоняется к моему лицу. Но вопреки ожиданиям, не целует, а ведет носом по щеке и утыкается им в ухо.       — Ты. Меня, — шепчет он и совсем тихо выдыхает: — Хочу.       От его голоса, дрожащего, горячего, готов тут же кончить. Дышать. Только дышать. Надеюсь, я все понял правильно. Поэтому же Ник проторчал в ванной так долго? Хочет, чтобы сегодня сверху был я?       Впиваюсь руками в его ягодицы и резко сажусь. Кусаю в плечо и провожу пальцем по промежности. Скользко. Он точно готовился. Размыкаю зубы, целую место укуса и перехожу на шею. Тянусь к кадыку, потом к подбородку. Никита склоняет голову и встречается со мной губами. Хочу его. Так сильно, что боюсь сорваться. Но я помню, каким болезненным бывает первый раз, поэтому заставляю себя сдерживаться.       Кажется, Ник пытается повторить мой сценарий, потому что приподнимается на коленках с явной целью оседлать меня. Но я опережаю и, придержав под поясницу, меняю нас местами. Вижу, как растерянно он хлопает глазами, и ласково касаюсь щеки.       «Доверься мне», — мысленно транслирую и нежно глажу его горячую скулу.       Никита выдыхает, прикрывает глаза и расслабляется. Хочу видеть его, подмечать любую перемену и уже подумываю включить свет, но боюсь сбить настрой. Все, что мне остается в окутывающей темноте, — это прислушиваться к своей интуиции и его тихим вздохам. Обвожу губами контуры тела, вспоминая, каким отзывчивым оно бывает, покрываю поцелуями плечи, ключицы, шею. Добираюсь до губ и долго-долго целую. Никита ерзает подо мной, сжимает коленями бока, хватается за плечи. И только когда он подается бедрами вверх и трется о меня влажным от смазки членом, я чуть смещаюсь, чтобы скользнуть пальцами к его промежности.       Готовлю его с максимальной осторожностью и, видимо, делаю что-то правильно, потому что через какое-то время Никита распахивает глаза и смотрит на меня с удивлением. На следующем движении пальцев он запрокидывает голову и пытается насадиться глубже. Терпит еще какое-то время, а потом спихивает меня и перекатывается на живот. Раздвигает ноги и прогибается в пояснице. Ничего развратнее в своей жизни не видел. Куда подевался мой стесняшка?       Никита, недовольный заминкой, поворачивает голову и смеривает меня нетерпеливым взглядом. Ладно. Понял. Устраиваюсь между разведенных бедер, одну ладонь кладу на задницу, второй обхватываю свой стояк и передергиваю. Примериваюсь и решаю, что неплохо бы добавить смазки.       До моего отъезда мы всегда держали все необходимое под кроватью в коробке из-под чая. Свешиваюсь с края, шарю рукой по полу, пока не натыкаюсь на картонку. Надо же, все на месте. Смазываю себя и выливаю немного Нику на копчик. Он охает и дергается. Черт, погреть забыл. Быстрыми движениями втираю гель в кожу, смазываю изнутри и наконец-то приставляю головку к влажному входу. Так волнуюсь, что едва не бормочу «с богом», когда осторожно толкаюсь внутрь. Проскальзывает достаточно легко, и когда Никита приподнимает задницу выше, я медленным слитным движением вхожу до упора.       Тесно. Жарко. Охренительно. Замираю и прислушиваюсь к ощущениям, но Никита снова оборачивается через плечо и выгибает бровь, мол, кого ждем? Обхватываю ладонями его бедра и начинаю двигаться. Ник вытягивает руки вперед, отталкивается ими и встает на колени, распластавшись грудью по постели. Мышцы его спины перекатываются под блестящей от пота кожей, отчего крылья как будто приходят в движение. Завораживает. Тянусь коснуться нижних перьев, но в этот момент Ник с протяжным стоном выпрямляется на руках, и ладонь накрывает все крыло. Скольжу по бокам вниз, упираюсь кулаками в кровать и прижимаюсь губами к любимому местечку в центре татуировки. Темп нарастает. Живот скручивает дрожью. Рычу и, подстегиваемый одобрительными стонами, вдалбливаюсь на бешеной скорости. Перехватываю торс обеими руками и в два мощных толчка дохожу до пика. Чувствую, как заполняю тугой проход спермой, выдыхаю и распластываюсь на влажной спине.       Никита выдерживает вес моего тела и какое-то время не двигается. Я все еще внутри него, когда он чуть смещается и просовывает под себя руку. Кладу свою ладонь сверху и сжимаю. Ему хватает совсем немного, чтобы с тихим мычанием выплеснуться на постель и обессиленно рухнуть. Осторожно выскальзываю из него, но остаюсь лежать сверху. Вожу губами по плечам, целую мокрую шею, шепчу признания.       В этой позе мы, кажется, и засыпаем, потому что, когда я вздрагиваю от хлопка двери, обнаруживаю себя все еще лежащим на Нике. В коридоре раздаются приглушенные голоса и какая-то возня, но я уже не слушаю. За время сна тело успевает остыть, и по спине прокатывается волна мелкой дрожи. Скатываюсь на постель и ложусь на бок. Никита, не просыпаясь, тут же перемещается и, положив голову на мою вытянутую руку, утыкается носом в шею. Нащупываю покрывало за его спиной и укрываю нас. Обнимаю и, поглаживая взъерошенный затылок, засыпаю под уютное сопение.

***

      — [Как ты?] — спрашиваю Ника утром, когда после завтрака мы собираемся выйти погулять.       Он замирает и как будто прислушивается к ощущениям в своем теле.       — [На велосипед мне сегодня лучше не садиться], — подмигивает и тянет меня на улицу.       Накрапывающий с утра дождик то и дело усиливается, и, прячась от него в очередной раз, мы оказываемся в каком-то старом соборе. Оплачиваем билеты и проходим внутрь. Первое, на что я обращаю внимание, — разумеется, музыка. Она льется откуда-то сверху и заполняет собой все пространство. Оборачиваюсь назад и замечаю на балконе второго этажа большой орган. Музыканта не видно, так что это, скорее всего, запись, но все равно показываю инструмент Никите. Он в удивлении смотрит на него какое-то время, а потом уточняет:       — [Музыка звучит?]       — [Не живая, в записи. Но играют на нем], — машу в сторону балкона.       Никита не слышит ее и не чувствует. От этого выглядит немного расстроенным. У меня уходит всего минута на то, чтобы решиться это исправить. Подхожу к одному из работников собора, объясняю суть своей просьбы, и уже через три минуты мы стоим возле старинного инструмента. А еще через минуту к нам подходит органист. Это пожилой сухонький мужчина с водянистыми глазами, который так проникается историей глухого музыканта, что помогает Никите изучить орган: говорит, к какой из труб приложить ладонь, чтобы прочувствовать звук, а сам в этот момент нажимает на клавиши.       Никита в восторге, а я… Я смотрю на него и не могу оторваться. Как получается, что один человек вмещает в себя вселенную и становится для кого-то целым миром? Никита такой искренний, такой чистый. Самый невероятный на свете. И только мой.       Вздрагиваю, когда моей ладони касаются прохладные пальцы, и понимаю, что ненадолго выпал из реальности.       «Все в порядке?» — говорит его взгляд.       «Лучше не бывает», — улыбаюсь в ответ.       Мы благодарим органиста за отзывчивость и спускаемся вниз. Посетителей почти нет, и хочется еще немного побыть в этом благостном умиротворении.       Никита ведет меня между рядами деревянных скамеек. На секунду представляю, что он доводит нас до самого алтаря и потом, прямо как в каком-нибудь романтическом фильме, объясняется в любви и после моего «да» крепко целует.       Но до алтаря мы не доходим: едва пройдя середину, я чувствую, как Никита мягко подталкивает меня в сторону одного из рядов. Ждет, пока я сяду, пристраивается сбоку и с тихим выдохом задирает голову вверх. Подныриваю рукой под его локоть, скольжу к ладони и переплетаю пальцы. Как же быстро мы привыкли к тому, что даже в соборе никто не косится на держащихся за руки парней…       Мысли лениво ворочаются в голове, перескакивая с одного на другое. Думаю о тысяче вещей подряд и ни о чем конкретно. Мне так хорошо, что я просто пытаюсь впитать в себя это ощущение принятия, огромной любви и свободы.       Запускаю руку в карман куртки, перебираю пальцами какие-то бумажки и натыкаюсь на брелочек, который купил сегодня утром на площади Дам. На нем два керамических башмачка в традиционном стиле, но сейчас мое внимание привлекают не они.       Я обязательно отвезу Никиту на море. Теплое море, а может, океан, на берегу которого будет стоять красивая арка из цветов и развевающихся на легком ветерке лент. И возле этой арки я обязательно скажу ему, что он — мой дом. И мой мир. Моя музыка и моя тишина.       А сейчас… Сейчас я достаю брелок с двумя башмачками и ловко надеваю колечко на Никитин безымянный палец. Он смотрит на явно большой по размеру металлический ободок и вскидывает на меня пристальный взгляд. Щеки привычно розовеют, а губы растягиваются в смущенную улыбку.       — Да, — шепчет он и, коротко боднув мой лоб, кладет голову мне на плечо.       За грудиной бежит радостный стук. Там, у арки на берегу теплого моря, нужно будет обязательно сказать Никите, что это он — биение моего сердца. Хотя, уверен, он и так об этом догадывается, когда накрывает ладонью местечко на моей груди чуть левее солнечного сплетения.