passion

Ощущать поцелуи Чонгука своей кожей настолько приятно, что у Кима мир перед глазами плывет и колени слабеют. Он, чтобы не потерять равновесие, на парня наваливается всем телом, сильнее того прижимая к стене, а Гук все целует и целует страстно солоноватую кожу, поистине считая вкус кимового пота самым прекрасным наркотиком, алкоголем, самым пьянящим и самым размаривающим его едва борящуюся с самыми заветными желаниями душу. Трудно сопротивляться сейчас своим чувствам и сражаться с сердцем, по-дурацки нелепо и так откровенно ускорившим ритм свой совсем не из-за возбуждения… нет, не из-за него. Прикасаться к Тэхену оказывается умопомрачительно, и Гук до сих пор поверить не может в то, что другой человек в твоих объятиях ощущаться может вот так. Этого парня хочется целовать бесконечно много. Его хочется… всего себе. Другим ничего не оставить… — Если ты в том же духе продолжишь… — Что? Что тогда? — ухмыляясь на ушко, интересуется Чон томным шепотом, от которого Тэ так хочется простонать… простонать утробно, восторженно… божественно простонать. — Тогда ты наконец избавишься от одежды? Пальчики просто справляются с пуговицами на рубашке старшего, пока зубки вонзаются в мягкую кожу тэхеновой шеи и все же срывают с уст брюнета будоражащий душу стон. Гук всем телом дрожит, прошиваясь разрядами токов, и касается подушечками пальцев горячего тела… Черт, Тэ и правда слишком горяч… Чтобы вдохнуть воздух, приходится отстраниться и с удовольствием пройтись взглядом по обнажившейся коже, отметить для себя приятный факт — Ким Тэхен ахуенен не только лицом, но и телом, — и признаться себе в том, что слишком сильно попал. Проходясь языком по пересохшим губам, Гук пытается внушить себе самому, что все дело лишь в алкоголе. Он причина его бесконечной жажды и непреодолимого желания испить чужие, такие красивые губы… И чем больше он смотрит, тем больше ему хочется. Губ Тэхена, рук его на своем теле, его тела под своими ладонями… снова касаться его возбужденной плоти, стать причиной его затуманенного взора, бархатных стонов и яркого, самого яркого удовольствия, самой сладкой в мире эйфории… И откуда внутри него все эти странные чувства? И почему они все так сильны…? — Я так сильно пьян или ты всегда был таким сексуальным? — Ты мне скажи. Ты всегда хотел, чтобы я тебя трахнул, или это связано с тем, что ты перебрал? Хоть Тэхен ухмыляется очень дерзко, сердце его замирает вместе с дыханием где-то там посреди тесной реберной клетки. Он пытается себя убедить в том, что вовсе не важен ответ… только он так чертовски важен…! — Что насчет тебя? Ты всегда хотел меня трахнуть? Тэхен не отвечает. Не говорит, что спрашивать это совсем не честно, не острит, нет, он просто… нападает на губы младшего с поцелуями жадными, избавляясь совсем от своей одежды, потому что он больше не способен терпеть… Гук противится, когда его тянут в сторону кровати, мычит в губы Тэ недовольно и тянет его назад, вновь спиной своей прижимаясь к стене. — Хочу здесь, — поймав взгляд откровенный, заявляет он тихо, касаясь губами губ. У Тэхена от этого парня срывает крышу, и, наверное, его больше не починить. — Блять, ты такой… — Какой…? — Ахуенный. Этого нелепого комплимента достаточно, чтобы Гук улыбнулся едва заметно, но очень радостно. Его достаточно, чтобы внутри оборвалось что-то и затрепетало безмерно радостно и так глупо-смущенно… Гук целует совсем нескромно, но нежно как-то, не так как прежде. Он целует еще интимнее и Тэхен может поклясться — еще вкуснее, жмется телом к телу, пальцы свои в волосах кимовых путает и дышит так невероятно часто… Упираясь предплечьями в стену по бокам от плеч Гука, Тэхен старается не теряться в парне, который уничтожил слишком много его нервных клеток, но еще не знает, что у него ни за что не получится… не получится, потому что уже слишком поздно пытаться. Слишком поздно в сердце своем что-то менять. Чтобы поцелуи прекрасных губ не кончались, Гук желает всем сердцем, но сам от них отстраняется, чтобы повернуться лицом к стене и вжаться своими ягодицами в Ким Тэхена, правильно принимающего этот жест за приглашение. Парень разрешает себе прикоснуться, гладит упругую попку, обводя ее влюбленным взглядом, мнет со вкусом и, никуда не торопясь, целует обнаженные плечи, на которых все это время держалось так много выдержки, столько-столько скрытых надежд и непозволительно дерзких желаний, но с которых теперь наконец-то спали дурацкие оковы навязанных предрассудков и собственной гордости. — Ты шикарен… — бархатом в самое ушко, так, чтобы Чонгука всего пробрало, чтобы под кожей мурашки, мурашки, мурашки… так, чтобы Тэхена хотелось все больше, все невыносимее. — Не удивил. — Я не пытался даже. Улыбаясь пьяно в чонгукову щеку, об нее потираясь носом и прикрывая глаза, Тэхен прижимается к парню ближе, скользит своим возбуждением между сочных ягодиц аккуратно, Чонгука дразнит и провоцирует его попытки сильнее выгнуться и заставить старшего проникнуть внутрь и хныкнуть растроенно, нетерпеливо очень выдохнуть, когда ничего не получится. Это так заводит… его дыхание сбитое, раскрытые губки и то, как пальцы вонзиться пытаются в стену уже сейчас. Тэхена заводит очень, что Гук дрожит, стоит прикосновениями ладоней покрыть его узкую талию и подняться россыпью маленьких шажков нежных пальцев по ребрам, а потом по ним же спуститься вниз и наконец оказаться внутри красивого и желанного, пьяного, терпкого, страстного и больше совсем не дерзкого — нежного, сладкого. — Ч-че-е-ерт! Скулеж Гука сладок на вкус почти так же, как прекрасное чувство, что пронзило все тело парня, стоило Тэ протолкнуться в него до конца. Ноги сводит от густой неги, а кости плавятся от высоты температуры на самом кончике пламени, все сильней и сильней разгорающегося внутри. Чонгуку на стену лезть хочется от того, насколько… ему вдруг сейчас стало хорошо. — Мне продолжить? — Да… — с придыханием и тесно закрытыми глазками, ощущая, как ладошки его на стене накрываются нежно ладонями, а к спине прижимается горячая грудь. И, черт, да, сейчас Гуку намного лучше. Ким так пьян, что ему так трудно держаться, но он очень старается быть осторожным хотя бы еще… еще малость, всего мгновение. И не ясно совсем почему. А Гук стонет жалобно, выгибается, он отчаянно просит шепотом в стену о чем-то, что Тэхен разобрать не способен никак иначе, кроме как на интуитивном уровне. И его мольбы младшего тихие, нежные, заставляют быть чуть быстрее, а потом и вовсе срывают с тормозов, и он все толкается и толкается рьяно, смачно хлопая по ягодицам Чонгука своими бедрами и того все сильнее вжимая в холодную серую стену. — Тебе нравится? Нравится быть подо мной? Нравится чувствовать меня внутри? Чонгук в ответ только стонет, потому что слова передать не смогут всех его чувств — бесполезно пытаться. Но Тэхен… Тэхен чувствует слабость свою в этот самый момент и наверное подсознательно понимает, что вряд ли заговорит об этом когда-нибудь позже, если сейчас смолчит. Он проводит носом по влажной шее, разгоняет по ней мурашек и оставляет «ничего не значащие» поцелуи, что по ощущениям нежнее шелка и жарче огня, подбирается губами к ушку и честно шепчет, замерев в самой-самой глубокой точке: — Знаешь, я представлял это… — Я знал… — с облегчением, с толикой радости, которую ни за что не позволил себе бы на трезвую голову, — всегда знал, что ты ко мне неровно дышишь. Тэхен больше, чем просто неровно… Тэхен лишь Чонгуком и дышит и ему сейчас в первый раз за все это время признаться в этом не стыдно. — Что насчет тебя? Твоё дыхание тоже из-за меня сбивалось? Чонгук должен соврать, Чонгук должен сказать неправду… но он вряд ли способен сделать это сейчас. — Где-то три или четыре… сотни раз. Этот парень Тэ убивает, расплавляет его, сжигает ведь заживо и даже не сожалеет о том, что творит с его пьяным-пьяным и таким честным сегодня сердцем. — Ты должен был сказать. — Я говорил. Ты просто меня не слышал. — Как и ты меня. Глубоко… Тэхен так глубоко, что становится слишком плохо, что так тонко граничит с тем самым «хорошо», за которым люди и бегут, занимаясь сексом. Чон не выдерживает ощущений, ноги его подкашиваются, и не спасает даже стена, к которой он был прижат. По сосудам его лава огненная, а кожа еще чуть-чуть и воспламенится, и в легких не остается вообще ничего — Гук не может ни вдохнуть, ни даже выдохнуть, и теряется в этом мире, до белизны под веками зажмурив глаза. — Черт! Поцелуи все сыплются, сыплются Гуку на плечи, оседают на шее и покрывают щеку, не прижатую к серой стене, а на ушко такое нежное: — Иди сюда, маленький… Чон не чувствует ног, и совсем не его заслуга в том, что он вдруг к стене спиной повернут. Тэхен сам обнимает парня, по стене того поднимая выше, Чонгук лишь помогает ногами своими тэхеновы бедра обвить и вонзает слабые пальцы в чужие плечи, пока Ким языком своим властвует в чужом маленьком ротике, неустанно целуя красивого алого губы. Пальцы вонзаются в обнаженные бедра, не причиняя боли, в тесноту приятного жара толкается твердость разгоряченной плоти, и это слишком для Гука, с каждым мгновением все сильнее сжимающегося вокруг проникающего в него члена. Он стонет потеряно, упираясь потным затылком в стену за спиной, тяжело дышит и сглатывает шумно, позволяя Тэхену сбито дышать в его влажную шею и в ее коже топить свои гортанные стоны. Гуку первому становится невероятно и он, блаженно протянув высокий стон, обмякает в руках неожиданно сильных, нежданно надежных и бережливых… он не соображает, когда на пике своего удовольствия с губ теряет чужое имя, и он совсем не способен думать и себя контролировать, когда утыкается лбом в чужое плечо и в чужих волосах путает пальцы, пока сотрясается, переполненный счастьем и обжигающей сладостью. Всего пара толчков и старший может с Чонгуком из одной чаши испить удовольствие самое чистое, совершенное, как тот и хотел. И на вкус оно так прекрасно, что оба знают — с ним ничто не сравнимо, совсем… будто до этого самого дня вокруг были одни подделки, будто только сейчас все по правилам… это самую малость пугает, но страх стирается тут же с губ, настежь распахнутых, языками слизывается, смазывается жадными поцелуями. Гук не может дышать даже тогда, когда уложен на постель не очень то и осторожно, он все продолжает дрожать, перенасыщенный удовольствием, а Тэхен не торопится отстраняться, он с губ младшего собирает тяжелые вздохи своими губами и гладит так расслабляюще, как способен только. Чонгук совсем скоро млеет и чувствует, что отключается… виной всему алкоголь, виной жуткая усталость и океан эмоций и новых открытий — Чонгук не справляется. — Когда протрезвеем… — тянет он, прикрыв глаза и облизнув распухшие губы, — только попробуй забыть это. Тэхен, готовившийся услышать о том, что они никогда не должны вспоминать о случившемся, в ответ улыбается по-детски счастливо и обещает честно: — Никогда. — а когда Гук минуту спустя заснет, шепчет в нежную кожу его щеки: — Ты теперь только мой.