de quoi parle ton âme?

      Дом Гречкина кажется Сереже целым особняком: двухэтажное здание в стиле хаотизма внутри так и горело желанием рассказать, сколько же у его хозяев денег. Мраморные полы, импортный хрусталь, куча неоновых тонов, которые были сейчас популярны. У Разумовского в глазах рябило. Фуксия, противный лаймово-зеленый цвет и этот яркий жёлтый, который резал глаза. Выглядело это так убого, что Сергей даже не хотел заострять внимания на этом. Все дерево было выкрашено в белый, что явно смотрелось не очень. И под этим «не очень» Сережа понимал именно то, что краска без штукатурки (или чем нужно покрыть дерево, чтобы краска не слезала? Разумовский не очень разбирался в подобных вопросах) очень быстро отшелушивалась, а проблески обычного дуба портили внешний вид.       Однако, за тонной светомузыки, которая мерцала то тут, то там, разглядывать все ошибки было не очень удобно. Быстрее ослепнешь, чем рассмотришь все ошибки, да и не за этим пришел сюда Сережа. В первую очередь, ему, как и всем присутствующим, хотелось просто выпить, а во-вторых, нужно было следить за Лешей, который сейчас потерялся где-то в толпе, буркнув, что скоро вернется. Сергей подумал о том, что Лешка просто пошел искать Кирилла, чтобы оценить степень его опьянения. Однако, чует его интуиция, что скоро степень опьянения Леши будет говорить, если Разум не найдет друга в ближайшие полчаса.       У того совершенно нет никакой выдержки к алкоголю. Молодой организм быстро напивается. Сережа не то чтобы «мамочка» для Леши, но тащить через половину Питера бухое тело не очень хочется. Макаров лишь с виду кажется легким. Сережа быстрее надорвется, нежели дотащит «это» до его отчего дома.       Разумовский без зазрения совести берет из ящика, стоящего в углу комнаты, бутылку пива — даже не смотрел, какая марка, — и вышел на балкон, открывая стекляшку и делая несколько глотков дешевого пойла. Тянуло блевать от горечи на языке. Пиво было настолько дерьмовым, что его хотелось просто выплюнуть, но в трезвом состоянии находиться в доме Кирилла просто не было возможности. Его тошнило от людей, которые в этой жизни получали просто все. Но самое страшное было не это. Птица ненавидел богачей сильнее него. Нужно быстрее напиться, чтобы личность не натворила ничего, за что Сережу могут посадить.       Птица пусть и пытался в некоторых случаях заботиться о Разумовском, но иногда поступал так, как хотелось только ему. Плевал на законы и уголовный кодекс, которым так сильно иногда хотелось его ударить и сказать, что личность — придурок, который даже не понимает, что если Сережу запрут, то и он лишится возможности творить свое надуманное правосудие.       Интересно, многое ли сможет сделать личность, если Разумовский будет в полнейшем неадеквате? Сережа хотел именно это и проверить. Здесь, в доме Гречкина, у Птицы так и чесались руки спалить дом к чертям. В целом, Разум был не сильно-то и против, но было слишком много свидетелей, а таскать канистры с бензином слишком… Слишком не его. Вот если бы Олег был с ним, то Сережа еще бы подумал над своим «гениальным» планом, который так хотелось воплотить в жизнь.       Я обязательно сделаю это. Может не сейчас, но сделаю, а Сережу передергивает. Птица вне себя от ярости, оттуда и излишнее раздражение у самого Разумовского. Расстройство мешает жить даже тогда, когда Птица сидит на задворках сознания. Его настроение чувствуется также хорошо, как и свое собственное. Так что, переменчивое настроение для Сережи совсем не в новинку.       — Слушай, может уйдешь в сознание подальше? Я хоть напьюсь в тишине, — предлагает Сережа, надеясь, что его не услышат за шумом музыки, да вот только жизнь явно имеет на него другие планы.       — В сознание? Как я тебе в бошку-то залезу? — Леша, который явно успел влить в себя две (а может и больше) бутылки этого… У Сережи язык не поворачивается назвать это алкоголем. Появляется на балконе, как ни в чем не бывало. Улыбается задумчиво и чуть ли не виснет на перилах, а Сережа закатывает глаза.       Да, определенно, было бы намного проще жить, если бы личность была похожа на Лешу, а не на конченного маньяка-пиромана, который с особой жесткостью хочет убить депутатов. Разумовский усмехается как-то грустно, а потом замечает во дворе Олега с его компанией. Они, кажется, что-то обсуждают, а потом смеются.       Рядом с бассейном наверняка прохладно, отчего Сережа ежится. Кто вообще в начале марта собирается на улице?       Комментарии Птицы по поводу того, что сам Разумовский практически одной ногой на улице — игнорирует.       Взгляд буквально прикован к Олегу, который с особым энтузиазмом пьет пиво. Куча цепей и кожанка сидят слишком хорошо, от чего Сережа сглатывает. Он наспех практически полностью осушает бутылку с алкоголем и чувствует, как понемногу тяжелеет голова.       На голодный желудок напиться легко, поэтому он предварительно ничего не ел. А еще есть возможность с кем-нибудь потрахаться. И лучше этим кем-нибудь будет парень, а желательнее, чтобы вон тот брюнет с волчьим клыком на шее.       Мерзость, комментирует Птица, а Сережа хмурится. Ничего не мерзость, да вот только язык не поворачивается, чтобы ответить.       Разумовский морщится и всё-таки через силу допивает сомнительного вида пойло. Не вкатывает вообще. Он вздыхает. Ладно, придется идти ва-банк.       Из кармана быстро выуживается практически пустая пачка сигарет, — осталось всего две штуки, — и Сережа оперативно одну из них поджигает, затягиваясь. Дым горчит в горле, попадает в легкие, а потом Сережа выдыхает табак, прикрывая глаза.       Становится сразу легче. Торкнуло моментально. Удивительно, что ему хватило лишь одной затяжки, чтобы опьянеть сильнее. Он делает ещё одну и не отрывает взгляда от Олега, лишь вздрагивает, когда тот смотрит аккурат на него. Со второго этажа Разум не может определить, насколько Волков пьян.       Достает телефон, который показывает, что зарядки хватит лишь на пару сообщений, и быстро набирает простое «поднимешься?». Без ошибок написать не получается. Да и хуй с ними, если честно.       Сережа допивает остатки пойла и отставляет бутылку в сторону. С балкона ретируется за еще одной, даже не замечая, что Волков действительно пошел к нему. Сталкиваются они, как бы это не было иронично, возле ящика с пивом. Олег берет сразу две бутылки, а Сережа, оценив свои возможности, всего одну. Олег выглядит таким же пьяным.       — Пошли куда-нибудь, где народа нет, — хмуро заявляет Разумовский и воровато оглядывается. Практически сразу утягивает Олега в коридор, а дальше — в комнату.       Разум по-хозяйски усаживается на постели и открывает бутылку с громким звуком. Вливает в себя немного, моментально глотая, чтобы не успеть прочувствовать горечь, и фокусирует взгляд на Волкове. Тот садится рядом, пьет так же быстро, а потом хмыкает.       — Ты же не потрахаться меня пригласил?       Сережа ухмыляется.       — А есть такой вариант?       Олег пожимает плечами. Не отрицает. А у Сережи перед глазами, кажется, только что зеленый свет загорелся. Вот так просто?       — Изобьешь меня, если поцелую? — осторожно спрашивает Разумовский, а Волков бровью дергает.       — Конечно. Нахуя мне с педиками возиться? — говорит на полном серьезе, а Сережа второй раз уже за этот вечер идет ва-банк.       Он притягивает Волка к себе за воротник кожанки и жадно целует. Быстро проникает языком в рот Олега, все исследует. Готов буквально к тому, что его убьют на этой же кровати, но он слишком устал терпеть это все. Устал, что его любовь — это обычный гомофобный гопник. Тошнит от самого себя.       Но губы у Олега на удивление мягкие, немного горькие из-за пойла, но такие желанные.       Сережа ожидает всего угодно, его сейчас оттолкнут, изобью, распиздят всем, что Разумовский реально оказался пидором, но совершенно теряется, когда Олег перехватывает инициативу, сплетает их языки и буквально валит Разумовского на кровать.       Одновременно и страшно, и счастливо.       Но все хорошее быстро заканчивается.       — Реально педик, — как бы с удивлением для самого себя произносит Олег, — Не зря тебя пиздят постоянно.       Он глаза закатывает и встает с кровати, уходя к остальным. А Сережа слышит, как что-то трескается. Кажется, это его сердце. Нет, он должен был быть готов к тому, что его отвергнут. Он же, черт возьми, живёт в гомофобной стране!       Не замечает, как по щекам начинают течь слезы. Не хочется кричать или метать, как обычно чучствует себя Птица. Сережа чувствует себя обманутым.       Обманутым на столько, что плетется к выходу из дома, кажется, даже не замечая, что некоторые пялятся на него, и идет к выходу из частного сектора. Вот только конкретно этот выход ведёт в лес. Густой, непроходимый, но безопасный. Волко́в или кабанов в нем нет, только птицы какие-то, а потому Сережа идет глубже в темноту. Хочется остаться в одиночестве.       Я говорил тебе, что до добра твоя самодеятельность не доведет.       Сережа готов поспорить, что Птица сейчас хмурится и, если бы мог, скрестил руки на груди.       — И что плохого в том, что я педик? — Сережа усаживается на растаявший снег под какой-то елью и вскидывает бровь.       Твоей вины нет, но этому долбаебу не понять.       Кивает, согласен с Птицей.       Давай сожжем их и сбежим? Никто даже не узнает, что ты там был, я обещаю тебе.       Разумовский снова кивает. Честно, ему все равно уже. Обидно очень, что он доверился не тому человеку. Виноват сам. Знал, что Олег гомофоб, но все равно поцеловал. Придется теперь это расхлёбывать.       Я обещаю тебе, Сережа, к утру они все будут гореть в аду, а от их тел останется только прах.       И снова темнота. Клетка сознания, как любил называть ее Сережа. Он и Птица давно умели делать нечто подобное. В таких случаях личность, которая находилась в сознании, совершенно не представляла, чем соберется заниматься другой. И если Разумовского окружает пустота, то Птица явно надумал действительно всех спалить.       — Давно пора поквитаться с этим придурком Гречкиным, — задумчиво говорит Птица и кусает по привычке губу. Спалит всех к чертям и даже не посочувствовует.