How to prove

Чонвон помнит прекрасно, как огрубевшие от ударов по мячу пальцы мягко вплетались в его волосы и нежно поглаживали по коже головы, успокаивая и умиротворяя. Каждый такой раз отпечатался в сердце Яна и не стирается до сих пор, как бы не пытался он, и какими бы болезненными и неприятными не были бы удары и слова от дружков Джея. Два года. Два года Чонвон жил попытками заставить самого себя выбросить любое, мельчайшее воспоминание о Чонсоне, пытался перекрыть их теми, что о синяках на ребрах и кровавых полосках на запястьях и сердце, но все тщетно. Он все еще помнит мягкие улыбки Пака, обращенные только ему одному, и не может никак выбросить из головы тихое «я люблю тебя», даже сейчас кажущееся слишком искренним для того, чтобы быть просто частью шоу. Два месяца, которые сейчас кажутся чьей-то выдумкой и неподъемным грузом, оседают на плечах Чонвона, заставляя проносить себя через каждый новый день и отказываясь оставлять Яна в одиночестве. Два месяца, которые вылились в долгие два года, в которые каждый день хуже предыдущего, ведь реальность от воспоминаний отличается кардинально. И Чонвону от этого больно. Ведь в отличие от Джея, его чувства всегда были настоящими. И такими и остаются даже сегодня.

***

Скажи кто-нибудь Чонвону, что за чуть более, чем месяц человек может стать для тебя в буквальном смысле «всем», он бы, вероятно, рассмеялся и покачал головой, по нутру своему являясь слишком недоверчивым и осторожным, чтобы верить в похожую глупость. Кто сказал, что это правильно, когда доверяешься чужому человеку полностью и веришь каждому слову и прикосновению? Кто сказал, что после этого можно быть в порядке? Чонвон, правда, не знает, кто именно, но прямо сейчас уверен, что был такой человек, что он был прав во всем, что говорил, ведь… не доверять Чонсону — табу, недоверие самому себе и просто что-то невозможное. Такое карается самыми жестокими способами и считается религиозным запретом. Такое против всяких правил, законов и установок. Не доверять Чонсону нельзя ни в коем случае. Это Чонвон знает наверняка, будто кто-то заложил ему в голову данную мысль, не удосужившись в скобочках написать еще и пояснение вместе с причиной. Возражений — ноль, но вот вопросов очень много, хоть Ян и не собирается прекращать подставляться под ласки огрубевших чонсоновых рук. Вопросов уйма, но они остаются закопанными в собственной голове и неозвученными вслух, о них не узнаёт никто, даже те, кто сидят свыше и управляют человеческими жизнями, о них не узнаёт Чонсон. Возможно, это неправильно — держать в тайне от любимого человека то, что тебя волнует, но, честно, Чонвон сам забывает обо всяких вопросах, что его беспокоят временами, когда губы Чонсона в очередной раз царапают набухший сосок, а пальцы умело касаются, заставляя выгнуться еще сильнее. — Расслабься, пожалуйста, Чонвон-а, — мягкий, медовый голос, волнующий каждую клеточку тела, принадлежит человеку, который даже не догадывается, насколько его просьба является сложной для выполнения. Чонсон представить себе не может, как сложно Чонвону расслабиться в данный момент. И вовсе не потому, что ему неприятно или же больно, а потому — наоборот, — что пальцы его самого любимого на свете человека внутри него, и от осознания данного факта все чонвоново естество берется дрожью, чтобы буквально через секунду начать попытки самого себя успокоить. От этого и каменеют мышцы, от этого и заходится дрожью все тело. — Если тебе неприятно, скажи мне. — Н-нет, все хорошо, х-хён, — вот такой он, Чонсон, нежный, мягкий и заботливый. И попробуй только после этого не довериться ему полностью, попробуй оттолкнуть или же не заплакать от того, сколько любви вложено в каждое его прикосновение. — Мне, наоборот, слишком хорошо… Его поцелуи всегда становились личным Эдемом, они всегда успокаивали, всегда дарили чувство покоя и умиротворения. Чонсон, он, само по себе — личное умиротворение, его объятия — место, в котором Чонвон может чувствовать себя в безопасности. Поэтому и остаются проигнорированными любые вопросы о том «почему» именно он и «почему» настолько легко. Поэтому и кажется безболезненным каждое его прикосновение там, внизу, вокруг сплошного скопления нервов. Поэтому Чонвон и плачет, потому, что приятно слишком, несмотря на его неопытность, и потому, что чувств много слишком в груди, они его распирают. — Умничка, вот так, — еле слышным шепотом озвученные глупости расползаются по всему телу мелкими мурашками и в который раз содрогают маленькое сердце, умещающее в себе слишком много чувств. Чонвон готов поклясться — еще чуть-чуть, и оно разорвется, не выдержит того объема эмоций, к которым его одним своим существованием подталкивает Джей. — Хороший мальчик. — и от каждой похвалы, от каждого заезженного и избитого, в каком-то ключе даже слишком пошлого, прозвища ему хочется пищать. Настолько ему приятен малейший знак внимания от Чонсона, настолько ему приятна мысль о том, что о нем заботятся, к нему тоже испытывают чувства. Испытывает тот, в которого сам Ян по уши и навсегда. Первый толчок не сносит крышу так, как себе представлял Ян. От него больно и неприятно, внизу жжется, и хочется начать по-детски капризничать, отодвинуться, закрыться от всех и сказать «я в домике», лишь бы никто больше не трогал, лишь бы не было больше больно, но… это ведь Чонсон. Он перекрывает все неприятные ощущения разом, лишь коснувшись нежно щеки и взглянув трепетно в глаза, он стирает любые мысли, что заполняли до этого мгновения голову Яна, лишь прижавшись целомудренно губами к губам. Он застывает Они застывают в таком положении на долгие-долгие секунды, не двигаются и, кажется, даже не дышат. Только и делают, что обмениваются друг с другом теплом и эмоциями через самый невинный и самый лучший в жизни Чонвона поцелуй. Чонсон не торопит. Ждет терпеливо и не отнимает горячей ладони с мокрой от слез щеки. И двигаться начинает лишь после слабого кивка от Чонвона, которому от сладких прикосновений становится в миг намного легче. И, возможно, неправильно отдаваться другому человеку настолько легко, раскрываться перед ним и предоставлять возможность делать с собой все, что заблагорассудиться. Возможно. Но не в случае Чонсона. Не тогда, когда чувствуешь искренность в каждом его движении, идентичные твоим чувства во взглядах. Любой бы на месте Чонвона доверился, любой бы открылся и позволил бы делать с собой все, что Чонсону захочется, поэтому и жалеть Ян не хочет ни о чем. Не о глубоких толчках и сдержанных стонах на ушко, не о хватке на бедрах и губах, оставляющих на теле множество доказательств принадлежности ему. Каждый чонсонов стон, смешанный с несдержанными криками Яна, младший готов отпечатать в височной доле, храня бережно и никогда никому не отдавая. Ведь у них с Чонсоном все взаимно и навсегда.

***

Чонвону все еще хочется спрятаться в домике, хоть это и было бы слишком «по-детски», и закрыть уши ладонями крепко, зажмуриться, прижав колени к груди, и дождаться момента, когда все пройдет само по себе. Когда закончится чертово «навсегда», и каждое воспоминание сотрется каким-нибудь магическим образом из височной доли его головы. Он понял, что доверяться настолько легко нельзя никому, усвоил урок и запомнил это правило на всю оставшуюся жизнь. Даром, что метод изучения был слишком жестоким, а раны до сих пор украшают запястья и внутреннюю часть груди. Чонвон понял. Собственную глупость, самое главное правило жизни и чужую двуличность. Но дело в том, что понял он это только головой. А сердце по-прежнему ёкает от одного взгляда самых красивых глаз, или же от любого упоминания чонсонового имени. Любого из двух. И сейчас тоже сжимается, когда за проехавшим грузовиком показывается знакомый силуэт, а взгляд попадает в сети чужого. Оба имени — родное и самое ненавистное — сталкиваются с огромной скоростью друг с другом, образуют в голове Чонвона белый шум, парализуют каждую его конечность, способность мыслить и воспринимать окружающий мир. Все внимание концентрируется только на одном человеке, весь огромный мир сужается до глаз, смотрящих в ответ и не отпускающих взгляда чонвоновых. Он застывает Они застывают в таком положении на долгие-долгие секунды, не двигаются и, кажется, даже не дышат. Только и делают, что смотрят друг другу в глаза, вглядываются и ищут что-то. Чонвон — хоть какой-то намек на то, что Джей держать его сердце в плену перестанет, Чонсон — непонятно. У него смесь эмоций во взгляде, застывшем, пронизывающем до костей и пускающем мурашки, который Чонвон прочитать не в силах, и от этого все только запутаннее. Ведь холод с тоской Ян связать не в силах, ему нужна хоть какая-то подсказка. Но это потом. Сейчас ему бы уйти, разорвать зрительный контакт и развернуться в противоположную от нужной ему улицы сторону. Сейчас ему бы послабление или временную амнистию, чтобы вновь закрыться в «домике», обдумать все и не прийти ни к чему в который раз, но успокоить ноющее по чужому теплу естество хотя бы… чуть-чуть.

***

Устраивать вечеринку в честь окончания учебного года — университетское правило. Каждый знает о том, что обязательно будет организован вечер, посвященный только выпивке и празднованию долгожданного отдыха от вечных заучиваний и многочисленных экзаменов. Чонвон был в курсе тоже. Еще бы не был, если организатором сия торжества каждый раз становился парень его лучшего друга? И не пойти нельзя, насколько херово бы ты себя не чувствовал, ведь у Сону натура такая, он обижается легко и надумывает себе всякого каждый раз, а Чонвону потом очень долго приходится друга убеждать в том, что причина нежелания идти на вечеринку заключается не в том, что он его не любит, а — наоборот — в том, что портить весь вечер Киму не хочется. Ведь знает точно в числе приглашенных будет и тот, из-за кого каждый чонвонов день подобен сну, от которого пробудиться он может лишь только тогда, когда взгляд сталкивается с тем, что невероятно сложный и который прочитать Чонвон не может уже около двух лет. Лучший друг бы понял, конечно, и не стал бы принуждать, если бы знал. Однако Чонвон еще в том далеком августе подумал, что не нужно. Не нужно никому знать о том, насколько наивным оказался Ян и как сильно у него кровоточит из-за этого до сих пор. — Чонвон, пошли, Сонхун хочет тебя кое с кем познакомить, — горячая ладонь друга кажется спасательным кругом в океане успевших опьянеть тел и круговороте из собственных запутанных мыслей. Чонвона вытаскивают из тянувшей его в неизвестность пучины и… толкают в другую совершенно этого не осознавая, ведь… — Знакомься, это Чонсон, он с финансового, — Чонсон с финансового неловко и натянуто ему улыбается, протягивает ладонь и ждет чонвонову в ответ, словно не знает его имени, о том, как сложно Яну каждый раз ощущать его прикосновения и видеть эту нежную улыбку, обращенную только ему одному. Чонсон с финансового сжимает его ладонь так же бережно, как сделал это когда-то, еще два с половиной года назад, и говорит «Рад знакомству». От этого у Чонвона в животе все сворачивается в неприятный узел, к горлу подступает тошнота, и выдавить из себя ответную улыбку оказывается гранью. После ее пересечения кажется, будто все съеденное за сегодня может с лёгкостью оказаться на полу между всеми присутствующими, поэтому самым верным решением оказывается: — Простите, мне нужно отойти, — которое сопровождается еще одной неловкой улыбкой и спешными шагами, уносящими прочь от лучшего друга, обронившего непонятливое «что это с ним?», Сонхуна и его нового друга. Чонвон не оборачивается на трех парней, не обращает внимания на недовольный возгласы всех тех, кому наступает случайно на ногу или врезается локтем в живот. Сейчас его единственная цель — не вывернуть все содержимое желудка на дорогой паркет, потому что Сонхуну это точно не понравится, а ставить в неловкое положение Сону совершенно не хочется, да и… — Чонвон, ты в порядке? — распознать голос оказывается чем-то невозможным. Да что там, Ян его еле слышит сквозь музыку, плотно закрытую дверь ванной и звон в ушах после вывернутого в унитаз небольшого перекуса. Возможно, это Сону, который всегда отличался желанием Яна всегда и везде опекать, возможно, кто-то из знакомых, что заметил его состояние и решил уточнить, что же с Яном случилось. Неважно, кто это, Чонвону просто нужно поскорее привести себя в порядок и выйти опять в гущу веселья, чтобы не пугать никого своим резким поведением и не портить людям вечер. Допускать мысль о том, что за дверью мог оказаться Чонсон, не хотелось, и... зря. Потому что Чонвон оказывается совершенно не подготовленным к тому, чтобы увидеть лицо Пака перед своим сразу же, как только откроется дверь в уборную. — Ты…? — Я подумал, что тебе может понадобиться помощь и… — От тебя мне точно ничего не нужно. Оттолкнуть, пройти мимо и делать вид, будто ноги не подгибаются от того, насколько ослабли. Кусать губы и из последних сил сжимать кулаки, лишь бы оставаться в сознании и не показывать ему своей слабости — вот он, весь Чонвон. Сгусток упертости, гордости и сожалений, излучающий разочарование в себе и не доверяющий никому вот уже два года к ряду. Вот он, весь Чонвон, слабый, никчемный, по-прежнему влюбленный в того, кто превратил последние два года его жизни в сущий ад. Вот он. Все такой же наивный и готовый довериться Чонсону, если тот вдруг его об этом попросит. Вот он. Чонвон, который не в силах совладать с самим собой и удержаться на ногах, показывающий свою слабость тому, кто ею воспользоваться готов каждую секунду и… …чьи руки кольцом обвиваются вокруг его плеч и бедер и прижимают нежно к груди. Теплой, умиротворяющей, с чем-то бьющимся слишком громко и быстро в ней.