You kneeled before me

      Луна сияет на небосводе так же, как и каждый день. Она знает всё, что происходит на этой земле. Видела и слёзы, и улыбки. Помнит и дни боли, когда ты, словно зверь, воешь на луну, и дни счастья. Хранит она много воспоминаний. Воспоминаний всех людей: мужчин и женщин, господ и их рабов, мечтателей и реалистов, хищников и тех, кто добровольно пойдёт к ним.

***

      Луна жёлтым медальоном висит над холмами. Тёплая ночь. Сизый дым поднимается из потухших канделябров. Лишь блеск звёзд и ночного светила обрисовывает две фигуры. Тишина покрывалом лежит на комнате. Сидя перед аркой балкона, Адонис пытается заглянуть дальше неба, усыпанного звёздами. Но не подвластно это обычному смертному, как бы ни был он возвышен над иными. Терпкое вино бордовым морем блестит на дне кубка. Сколько прошло времени после заката солнца? Лишь жителям неба известно.       Сложив ноги в лотос, как восточные торговцы на рынке, подле сидел раб. Столь близко, что легко мог ощутить Адонис насколько холодный металл ошейника отличается от горячей кожи юноши. Загорелая кожа сливалась с грязной медью волос, таким привычным металлом в обиходе многих. Этот немой раб стал медью для своего хозяина — такой послушный, готовый быть и оружием, и предметом быта. Пока раб замер статуей в тишине, Адонис неосознанно перебирал его волосы. Достаточно длинные пряди, обычно скрывающие глаза от солнца, оказались неожиданно гладкими. Глубокие раны на спине раба после стольких дней начали затягиваться, покрываясь тонкой коркой. Исчезла влага сукровицы и крови, прошло воспаление кожи, изодранными краями обрамляющей рану.       Удивительно, каким верным был этот раб. Перенеся столько вспышек агрессии своего господина, он продолжал следовать за ним. Этот раб был гораздо преданнее собаки. Он всегда продолжал смотреть на Адониса с какой-то больной любовью, в то время как иные рабы и слуги предпочитали испытывать к своему господину страх, смешанный с ненавистью. Адонис хорошо сломал его вольную душу, превратив в послушную тварь.       Уронив прядь, Адонис опустил руку ниже. Проводя по ране, он начал отрывать коростины от плоти, заставляя старые следы его жестокости снова кровоточить. От прикосновения раб сжался, стиснул зубы до скрипа. Костлявые пальцы обхватили чужие запястье, но не решились остановить своего хозяина. Адонис был готов простить своему рабу такую наглость. Ему нравилось наблюдать, как люди страдают и ощущают боль от его поступков и действий. Его рабы — его имущество, и мог он ломать их сколько угодно. Для них он — бог, живущий на земле…

***

      Распахнутые двери громко ударились о стены. Служанка, убиравшаяся в отсутствии господина, вздрогнула, подхватывая вазу, выпавшую из её тощих рук, прежде чем та рассыпалась осколками от удара. Женщина, широко распахнув глаза, глядела на господина Адониса, находившегося в прескверном настроении. Это было легко понять тем, кто видел тот огонь ярости в глазах хоть раз.       — Проваливай, — отдал приказ Адонис, быстрым шагом пересекая комнату.       Служанка, возвратив дорогую вазу на место, поспешила покинуть комнату, чтобы не нарваться на гнев господина. Адонис резкими движением расстегнул фибулу, почти срывая её с ткани, не беспокоясь о целостности застёжки и одежд. Красная, словно пропитанная кровью, хламида соскользнула с плеч, падая на пол. Внутри пылала ярость ревности, принёсшая, вырвавшись она наружу, много разрушений. Тихие шаги за спиной. Ступая босыми ногами по полу, кто-то приблизился, молча остановившись за спиной.       — Я же сказал не мешать мне, — развернувшись на каблуках, Адонис отвесил удар по лицу названого гостя.       От удара немой раб отлетел в сторону. Запутавшись в ногах, он упал на пол, прокатившись по холодным камням. Адонис не ждал, пока юнец поднимется с пола. За пару спешных шагов мужчина преодолел расстояние между ними. Раб, уперевшись руками в пол, не успел подняться. Сильный удар ногой в живот заставил его снова упасть на пол, откашливая кровь.       Адонис наблюдал за тем, как у его ног лежит раб, мучаясь от боли, закрывающий голову руками в ожидании следующего удара. Удар. Удар. Удар. Из рта раба вылетает кровь, стоит ему зайтись в кашле. Он сам пришёл к господину в момент агрессии, а значит, должен был знать, чем всё закончится. Адонис может себе позволить забить этого раба насмерть. Это будет одна из множества потерь его вещей. Но разума Адониса холодом коснулась мысль. Мужские пальцы подцепили ошейник, заставляя раба подняться с пола. Он — лишь безумный калека, но это может оказаться полезным для хозяина. Стоя напротив Адониса, раб тяжело дышал, явно не понимая, что ожидает его дальше. На щеке горел красный след удара. А в тёмных глазах, глядящих сквозь пряди, всё ещё нет той тьмы ужаса, присущей другим.       — Это будет интересно, — положив руку голову раба, словно верную собаку гладя, с усмешкой заметил Адонис. Это и правда будет интересно.

***

      Спёртый воздух старых конюшен, пропитанный сладким до тошноты запахом гниения. Больше не стучат копытами кони в стойлах, не встречают людей громким ржанием. Пустота в этих стенах давно. Под крышей сплели гнёзда птицы, найдя укрытие от дождей и охотников на их яйца и жизни. Проржавевшие петли больше никогда не закроют ворота конюшен.       Но нашлась иная судьба для этого места. Теперь некогда наполненная жизнью и «светом» конюшня стала вселять страх в тех, кто попадал сюда. Слуги предпочитали обходить новый дом страха и боли стороной, мечтая никогда не попасть под эту крышу. Коновязь, удерживавшая множество различных лошадей, теперь предназначалась для сдерживания иных тварей.       Грубая пеньковая верёвка врезались в кожу рук, стягивая запястья до побеления. Железное кольцо осыпалось кусками ржавчины на земляной пол. Подле столба стоял немой раб, стремительно разминая затекающие от нехватки крови пальцы. Но недолго ему ещё стоять. Из бочки с морской водой выскользнул кожаный кнут, пропитанный влагой.       Раб не знал имени того, кому приказано было привести его наказание в действие. Пусть он и выше него по иерархии слуг этого дома, но в этом месте не существует иерархии и обид на своих мучителей. Откажешься использовать кнут — и тебя ждёт куда большее количество ударов. Солнце касается верхушек холмов: время начинать. Медленно раб повернул голову в сторону, но не успел найти того, кого искал. Адонис всегда наблюдает за наказанием из тени.       Кнут со свистом прорезал жаркий воздух. Удар. Колени раба подогнулись. Боль разлилась по телу. Даже немые умеют кричать. Кнут «лизнул» спину раба, оставляя рану с ровным краями. Горячая кровь тонкой струйкой потекла из раны. Это лишь первый удар. Второй удар не заставил себя ждать. Пришедшийся под наклоном, он задел всю спину. Новая волна боли. Солёная вода, попавшая на раны, жгла огнём. В углах глаз копились слёзы. Кисти сжимались в кулаки, вдавливались ногти в ладони. Впереди ещё множество ударов…       Адонис любил наблюдать за наказаниями, за тем, как длинная плеть оставляет кровавые полосы на спинах провинившихся и не только. Вот и сейчас, прячась в тени, наблюдал он за рабом. Некогда ровная спина покрылась рваными ранами, накладывающимися друг на друга. Кровь стекала по спине. Раб уже висел на руках. Босые ноги скользили по земле, зарываясь в грязь и песок. Слёзы стекали по лицу, затянув взор белой пеленой. Стёртая под верёвками кожа сочится сукровицей, смачивая красным узлы. Крики боли, резко начинающиеся и так же резко обрывающиеся. В воздухе разлился сладкий запах человеческой крови. Раб выламывал себе кисти, извиваясь всем телом, но не оторваться ему было от коновязи. Последний удар.       — Оставь его здесь, — покидая своё место наблюдателя, отдал приказ Адонис на прощание, уходя из старых конюшен.       Не посмел слуга ослушаться своего господина. «Сбегая» из места, где всё пропитано запахом крови, мужчина бросил немого раба. Висит на руках он, не имея сил подняться. Тяжёлое дыхание, перемешанное с воем побитого зверя, теперь наполняет старую конюшню.

***

      Птица сорвалась с перил балкона, уносясь вдаль, тревожно хлопая крыльями. Лишь несколько серых перьев остались лежать на холодном камне. Луна отбрасывала дорожку света на пол. Развалившись на клинии, Адонис глубоко дышал, закрыв глаза. Тяжёлый воздух окутывал его тело, сковывал движения. Он словно был погружён в морскую воду, но не ощущал её прохлады — лишь покалывания кожи тонкими иглами жары. Чем ниже клонилось солнце к горизонту и ночь расправляла свои крылья, тем больше жизни появлялась в лицах людей. Тишина давила на разум, заставляя прокручивать в голове минувшие дни, сжимая зубы до скрипа. Чужие сухие пальцы коснулись его кожи, заставляя медленно открыть глаза. Опустившись на одно колено подле своего господина сидел немой раб, глазами спрашивая, что угодно ему.       — Ты пришёл, — как-то отрешённо заметил Адонис, словно его разум был намного дальше этих мест.       Раб склонил голову в сторону, закрывая глаза в беззвучном ответе согласия. Ухмылка коснулась губ Адониса. Ему нравилось, каким верным щенком у его ног вьётся прирученный зверь. Но неприятные мысли всегда шли тенью за его спиной, сжимая шею и нашёптывая неприятные слова. Адонис «приручил» много людей, ломая их морально и физически. Добился он верности себе своим статусом и уважением, живущим в сердцах людей, или опасностью, исходящей от его силы и жестокости. Но лишь один человек стоял с гордо поднятой головой, не страшась ни ярости, ни статуса — Филис. Адонис никогда не увидит этой пьянящей покорности в глазах будущей жены, которую так легко найти в глазах немого раба. Рука скользнула вниз, касаясь разогретой стали ошейника, цепляясь за выпирающие ключицы. Адонис сжал плечо раба, словно надеясь сломать его. Юноша сощурился, издав скулёж от резкой боли. Толчок заставил его повалиться на пол, растягиваясь у чужих ног. Поднимает Адонис на уровень глаз килик, что нынче пуст. Последняя красная капля падает с его края. Вино не дарит ему успокоения и лишь сильнее разжигает злость. Адонис был зол на себя за промедление и «слабость». Адонис был зол на Филис, которая никогда не будет кроткой, подле него, а в серебряных глазах её не будет любви. Адонис зол на немого раба за его покорное существование, что когда-то доставляло радость. Эта злость пожирала его разум и искала выхода в причинении боли.       И он дал ей выход. Стальные глаза Адониса замечают, как медленно поднимается раб с пола. Лёгкий замах рукой и тяжёлый килик летит в его сторону. Адонис попал. Керамический килик с искусной росписью — подарок в честь победы — нашел свою цель. Разбился о висок раба опадая на пол крупными осколками. Медленно поднимается мужчина. Пара шагов и нет больше расстояния между ним и рабом.       — Собери осколки.       Но не ждал Адонис уборки, нависая над своим рабом словно меч над Дамоклом. Стоило только загорелым пальцам немого взяться за глиняный осколок, как мужчина наступил на чужую руку, вдавливая ее в острые сколы килика. Раб потеряет способность выполнять свою работу? Адонису плевать — не задумывается он об этом сейчас, пока наслаждается чужой болью. Отступает он на шаг назад, наблюдая как раб достает осколки из руки. Кровь капает на пол. На губах Адониса расползается сладкая улыбка. Как же приятна такая картина для него. Но огонь злости не угас в нем. Шумно бьётся сердце Адониса, заставляя продолжить избиения. Ломать ребра. Выбивать воздух из чужих лёгких сильными ударами. Видеть кровь, стекающему по чужим губам. Радоваться каждому хриплому вдоху раба, которому ты недавно разбил нос об пол. Избиения приносило удовольствие Адонису, уносило его в прошлое.       — Жалкое ничтожество, — грубо позвал Адонис, наступая на грудь рабу, вдавливая его в пол. В карих глазах, полных боли, проглядывалось то, что он видел лишь единожды. Он считал, что искоренил эту темноту ненависти звериной ярости, но эти отголоски прошлого все ещё были в немом.       Никто не подскажет, сколько прошло времени с появления раба в комнате. Тяжело дышит Адонис, успокаивая свое сердце. Злость угасла в нем найдя свой путь к разрушению. Отходит мужчина назад, падая назад в клинию, больше не замечая избитое тело на полу, жадно глотающее воздух.       — Убирайся

***

      Чёрная беззвёздная ночь. Тёмные облака с серыми краями. Раскрыли свои бутоны ночные цветы. Шуршит гравий под чужими ногами. Адонис стоит в дверях старой конюшни, сверля взглядом юношу, застывшего в путах. Раб поднял взгляд красных от слёз глаз. Его тело горело, словно он стоял посреди пожара, а разум сейчас находился далеко, отдав тело ощущению слабости.       Медленно Адонис приблизился к коновязи. Вокруг витал запах крови, дурманящий разум. Он смешивался с приторными запахами разогретой днём травы и неуловимой сладостью аромата ночных цветов. Адонис стремительно шагнул вперед, сокращая расстояние между телами. Рука легла на шею, медленно поднимаясь всё выше к линии подбородка. Сжав тощую шею, Адонис провёл языком по глубокой ране на плече, уходящую вниз, слизывая тёплую кровь. Раб дёрнулся от прикосновения к свежим ранам. Усмехнувшись, Адонис лишь сильнее сжал руку на чужой шее, заставляя задыхаться. Открыть рот, пытаясь вдохнуть хоть каплю воздуха. Адонис ощущал, как учащённо бьётся сердце раба и пульсирует вена на шее под его пальцами.       — Твоя кровь такая сладкая. Хочется перерезать твоё горло и напиться ею, — шёпот с нотками рычания раздался подле уха раба, — но лучше растянуть это удовольствие.