Звезды Селестии

      Венти приходится несколько раз проморгаться после очередной вспышки софтбокса. Фотограф заново выставляет настройки на камере, что-то гневно нашептывая, пока парень крутится перед зеркалом, мотая цветастыми косичками из стороны в сторону. Пускай, выбор костюмов на выступления и запись клипа еще только предстоит, но Венти не может не восхититься тем, что подобрал им Чжун Ли для фотосета к альбому.       В его черных волосах сквозь синие прядки проглядывают крошечные полоски блестящих ниточек, от которых не хочется отводить взгляд. Будто десятки фей всю прошлую ночь усердно вплетали струи серебра меж чужих локонов. На ногах светлые обтягивающие брюки, а на теле голубая шелковая рубашка, приятно холодящая кожу. На руках и шее бесчисленное количество цепочек, мягко звенящих каждый раз, когда вентилятор разворачивается в его сторону.       Красиво. Волшебно.       Венти знает, что в данную секунду не только он любуется самим собой, а потому переводит фокус взгляда в отражении с собственного лица на задний фон, где его с теплом в легком прищуре встречают два янтаря. Улыбку сдержать не удается, как и не удается сдержать выгнутой брови в ответ на образ Сяо — черный укороченный топ и рваные высокие джинсы. Тот тут же заливается краской, машет рукой в стиле «ой, даже не спрашивай» и поспешно пропадает из поля зрения, открывая этим для Венти еще одну не менее интересную картину.       Чжун Ли осторожно приглаживает волосы Тартальи, совсем невесомо бегая расческой по рыжим кудрям и опрыскивая их лаком, а тот лишь глазами голубыми мечется по всей студии, не зная, куда деть взгляд только бы не на менеджера смотреть. Даже с большого расстояния заметен румянец на кончике его носа под слоем пудры, а на губах гуляет смущенная полуулыбка. Сам же менеджер принимается поправлять чужую одежду, случайно касаясь шеи вокалиста, и замирая так на секунду, пока парень дыхание задерживает. — Интересненько… — Шепчет Венти себе под нос и снова возвращается к позированию.       Они с Чжун Ли знакомы уже давно и Венти считает его, вероятно, самым близким своим другом. Лучшим другом.       Есть момент жизни, который Венти не любит вспоминать, так как мысли о прошлом царапают кожу изнутри, разливаясь черными пятнами по костям. Момент, когда Венти жил в детском доме.       Мать отказалась от Венти еще в роддоме, об отце он никогда ничего и не слышал, а потому с самого своего младенчества не знал, что такое семья и любовь. Он попросту никому не был нужен.       Дети шпыняли его маленькую версию за низкий рост, любовь к яркой одежде, длинные «девичьи» волосы, повышенный интерес к природе и вообще за все, в чем Венти хоть немного отличался от других. А он и не хотел быть таким, как все остальные. С ранних лет забил себе в темную макушку, что все люди злые, но он таким никогда не станет. Он другой. Злость — то из чего состоит этот мир, но не то, на чем он держится. Так почему Венти должен быть злым? И без него хватает плохих людей.       Поскольку воспитатели упорно игнорировали все синяки на теле и жалкие попытки попросить о помощи, ему приходилось справляться самому — то есть игнорировать, прятаться, убегать или терпеть. К тому же, довольно скоро стало понятно, что за ябедничество он получит в два раза больше тумаков, да так, что потом стоять тяжело будет. На острых коленях до сих пор виднеются шрамы от гальки во дворе приюта, напоминая о том, как больно было скользить по ней, пока за волосы тянут в сторону помойной ямы. И запах он этот помнит, пожалуй, слишком ярко. Он въелся в нос, застрял там на долгие годы. Гнилые упаковки от творога, который подавали на завтрак несколько дней назад, скисший кефир и остатки каши.       Хорошая маска для волос. Плохой след на психике.       Кашу он до сих пор есть не может.       Но самое худшее, что окружало его на каждом квадратном миллиметре детдома, было глупое и наивное чувство надежды. Надежды, что когда-нибудь за тобой придут, когда-нибудь о тебе вспомнят, когда-нибудь ты кому-нибудь понравишься.       Лет до восьми ты надеешься, что мама поменяет решение и вернется за тобой. До двенадцати слепо веришь, что хотя бы чужие люди заберут тебя к себе домой, как щеночка с улицы. Потом ты понимаешь, что нет. Нет, тебя никогда не заберут. И чем старше ты становишься, тем меньше у тебя шансов. Маленьких детей и то редко забирают, а взрослых… Ну уж нет, там же уже психика окрепла, он же помнит своих родителей, а если еще и переходный возраст? Слишком неудобный вариант.       Но ведь кроме этой последней, ничтожной, исчезающей и почти несуществующей надежды… У него ничего и не было.       Терпение лопнуло, когда ему стукнуло пятнадцать, хотя правильнее было бы назвать это не лопнувшим терпением, а воскресшим инстинктом самосохранения. Интересно, где оно было, когда он признавался в симпатии через записку мальчику из компании «плохишей»? Это до сих пор остается большим вопросом для Венти, как и то, почему этот мальчик его предал и все всем рассказал, если раньше был единственным, кто его не бил, а иногда и просил других остановиться, если Венти прекращал сопротивляться и двигаться. Кажется, чувство надежды и здесь его подвело, а потому, сразу как ему стало ясно, что теперь об этом знает каждый из детей, он сбежал.       Возможно, это была самая темная и при этом самая холодная декабрьская ночь за всю его не такую уж и длинную жизнь, тем не менее самая насыщенная на события с ярким шлейфом воспоминаний о тех приключениях. Он прятался от полиции, бегал от собак, случайно толкнул бабулю, но, по личному кодексу чести, сразу помог ей подняться, теряя драгоценную фору от мигалок в соседнем дворе.       Именно в ту ночь он встретил Чжун Ли.       Забежав в один из баров и намереваясь пролететь его насквозь через черный вход, он задел локтем чужую бутылку соджу на столе. Чью? Правильно, Чжун Ли. А совесть не позволила это проигнорировать даже в такой напряженный момент.       «Чем быстрее ты двигаешься, тем больше привлекаешь внимания» — Сказал тогда его будущий менеджер, — «Лучше сядь со мной и прикрой голову капюшоном, воришка».       И Венти послушался. Лишь на мгновение эта афера показалась ему опасной, но он сразу вспомнил, что полицейские обязательно вернут его в детдом, где он будет избит, возможно, до смерти.       Довериться подвыпившему незнакомому мужчине лет тридцати или вновь почувствовать гальку коленными чашечками, а на языке ощутить вкус земли? Выбор очевиден.       И он об этом не пожалел. Полиция, ворвавшись в бар, пролетела как раз в сторону черного входа, куда секундой назад намеревался рвануть Венти, совершенно игнорируя его самого.       Чжун Ли же, чье имя он узнал спустя пару минут, оказался вовсе не опасным пьяницей, а вполне приличным и душевным (не)молодым человеком, пододвигая стопку к пальцам подростка и невесело смеясь на обиженное: «я не воришка».       Он излил ему всю душу той ночью. Рассказал о родителях, о детском доме, об издевательствах. Даже свежие раны показал, но совершенно не мог понять, откуда вдруг взялось такое внезапное и несвойственное ему доверие к этому мужчине.       Венти понял это чуть позднее, когда переночевал у Чжун Ли в тот день, когда мужчина обработал ему каждую рану и особенно, когда Чжун Ли вернул его обратно в приют… Чтобы заполнить бумаги и забрать к себе.       Чжун Ли был хорошим человеком, Венти просто с первых секунд это интуитивно почувствовал, но не осознал логически. Хорошим, как и он сам. Тем, кто принципиально не хочет быть плохим. Тем, кто верит, что в этом мире есть место доброте. Тем, кто даже в самые темные времена своей жизни не позволит себе злости и плохих поступков.       И кому, как не Венти, прожившему у Чжун Ли под боком почти год, пока он не согласился стать частью компании Аято, понимать, что именно значит этот взгляд менеджера в сторону Аякса. Таким взглядом он смотрел лишь на фотографии Гуй Чжун, стоящие в рамочках по всему его дому. Таким взглядом менеджер смотрел на нее в те моменты, когда срывался на алкоголь и думал, что она все еще жива, просто куда-то уехала и совсем скоро вернется.       Внутри смешанные чувства. С одной стороны губы окрашивает легкая улыбка от осознания, что менеджер наконец-то, спустя три года, смог взглянуть на кого-то другого. С другой стороны меж бровей Венти расползается тонкая морщинка от мысли, что Тарталья может ранить мужчину. Если тот его отошьет, Чжун Ли может снова вернуться к бутылке и старым сердечным ранам, а Венти слишком долго ругался с менеджером, чтобы он завязал, и слишком долго продолжал надеяться, что однажды мужчина сможет отпустить жену.       Однако видя ответный взгляд вокалиста и смущение, пятнами выступающее на его щеках… Нет, тут все ясно. Это взаимно.       Даже на записи песни, куда они приходят сразу после фотосессии, этот обмен взглядами продолжается сквозь стекло, отделяющее микрофоны от кабинета звукорежиссера. Тарталья волнуется, около десяти раз сбивается с текста, который сам же и написал, за что получает поочередно то от Сайно, то от Сяо. Венти осторожно кончиками пальцев касается локтя последнего, и тот тут же прекращает тираду в сторону несобранного вокалиста, переводя все внимание без остатка на своего парня. — Ты его так только спугнешь. — Шепчет Венти на ухо, но в ответ получает лишь удивленно вскинутую бровь и обеспокоенный взгляд, — Смотри.       Младший незаметно кивает в сторону стекла, за которым стоит менеджер, и Сяо сразу все понимает, когда видит их перестрелки глазами. — Серьезно?.. — Сяо замирает, глазея то на мужчину в костюме, то на рыжего оболтуса, являющегося частью их группы, — Подожди, у них же разница… Сколько Чжун Ли лет?       Венти хихикает в ладонь и тут же отходит в сторону, чтобы не привлекать лишнее внимание на них самих, однако подмигивает танцору, ехидно шепча уже с расстояния полуметра: — Тридцать два.

⭐

      Этим вечером Сяо возвращается в комнату один, устало опускаясь на кровать и выдыхая в пустоту. Запись первых песен заняла намного больше времени, чем они предполагали, к тому же Венти задержали, чтобы еще раз прогнать пару партий, с которыми тот справился хуже, чем мог бы на самом деле. Младшего это нисколько не расстроило, однако для Сяо, привыкшего видеть Венти каждую секунду своей жизни, это немаленькая такая проблема.       Венти заполнил собой все пространство и всю суть его существования. Сяо безошибочно бы угадал размер его обуви, парфюм, которым пользуется парень с косичками, совершенно точно назвал бы время, в которое младший просыпается, вспомнил бы каждый его любимый оттенок и книгу, вызвавшую бурю эмоций.       Он знает его наизусть. Вдоль и поперек. И совершенно доволен этим фактом.       Вот только в те секунды, когда Венти нет рядом, жизнь становится черно-белой, без единого намека на синий цвет, как и чужие кончики волос.       Парень понимает, что ничего здорового в этом нет, но черт бы побрал тех, кто скажет об этом вслух и предложит им чаще находиться порознь.       Сяо лениво снимает одежду, сменяя ее на пижаму и тревожно бросая взгляд на часы. Почти двенадцать часов ночи. По его подсчетам Венти придет лишь через полчаса, а значит Сяо нужно придумать, чем занять каждую минуту до этого момента, иначе мысли его сломают.       Он убирается, даже несмотря на то, что в комнате, благодаря Венти, и так почти всегда царит порядок. Сяо перебирает вещи, сортируя их по цветам — все черное его, все цветастое и яркое Венти. Сяо сдвигает вместе кровати, потому что это их ежедневный ритуал — соединить вечером и раздвинуть утром, на случай, если кто-то зайдет в комнату. Парень меняет постельное белье, закидывая старое в ванную, чтобы позже постирать, однако взгляд падает на собственное отражение в зеркале, и он замирает, так и не опустив ткань в корзину.       Шрам. Уродливый шрам на лбу. Два сантиметра ровно по центру, проступающие сквозь слой тональной основы.       Белье падает на пол, а пальцы самовольно тянутся к отметине на лице, чтобы дотронуться кончиками пальцев до эпицентра проблемы, кнопки «пуск» для демонов в голове. Дыхание учащается.       Сяо не понаслышке знает, как ощущается удар тяжелым тупым предметом. Не понаслышке знает, что такое временная амнезия. Знает, как сильно тошнит от сотрясения и знает, как ощущаются нейлоновые нити, проползающие сквозь кожу, пока врачи накладывают швы.       Тем не менее до сих пор не знает, чем он это заслужил от родного отца. Нет, он знает… Но не понимает, почему.       Когда Сяо исполнилось шестнадцать, он решил рассказать родителям то, о чем молчал, пожалуй лет с тринадцати, когда только осознал свою сущность. «Мам, пап, я… Мне нравятся парни.» — Звучит эхом в голове, вызывая новый приступ тошноты. Пальцы больно давят на шрам, надеясь содрать кожу с этого проклятого места.       Невыносимо.       Он три года готовился рассказать им это. Три года читал статьи о том, как это лучше сделать. Три года набирался смелости и подбирал слова, чтобы вместо ответа на них получить удар настольной статуэткой прямо в лицо.       Он три года успокаивал себя мыслями о том, что все пройдет хорошо, что родители его примут, распахнут свои объятия и задорно начнут расспросы о личной жизни, но это недоразумение между бровей буквально впитало в себя отцовские холод и ненависть, разбавленные материнским испуганным криком.       Он не видел их три года с того момента — сбежал, а они и не искали, попросту отказались от него. Забыли о его существовании, как о нелепой ошибке.       Да, ошибка. Это слово очень хорошо подходит Сяо.       Ошибка. — Перестань. — впервые звонкий голос Венти звучит как гром средь ясного неба, и у Сяо замирает сердце. Убирает пальцы от лица и включает воду в раковине, делая вид, что моет руки. — Ты о чем? — Взгляд все еще нацелен прямо в шрам. Внутри все подрагивает и звенит от желания взять нож и срезать часть кожи, чтобы никогда больше его не видеть. Лучше окончательным уродом стать, чем каждый раз спотыкаться об собственное отражение в любой поверхности.       Он переводит взгляд на своего соседа, который, облокотившись на дверной косяк и сложив руки на груди, смотрит на него. Сяо никогда не видел такого взгляда. Он властный и строгий. Совершенно не свойственный его «ветерку». — Я знаю, о чем ты думаешь. — Венти, оттолкнувшись от косяка, осторожно подходит чуть ближе, переступая постельное белье на полу, что Сяо обронил и не заметил, — Перестань.       Сяо уже не понимает, что трясется — весь мир, эта комната или он сам. Тело буквально колотит, воздуха в легких становится катастрофически мало, будто бедной рыбке перекрыли жабра. — Венти, пожалуйста… — Он даже не успевает закончить, как парень тут же оказывается рядом, совсем вплотную, обнимая со спины поперек талии и сжимая его ребра своими маленькими ладонями. Голову кладет на плечо и в шею целует аккуратно, пуская волну мурашек по бледной коже.       По тому, как трясутся чужие косы в зеркальной поверхности, становится вполне понятно, что это не мир дрожит, а сам Сяо. Все тело перешло в вибро-режим, и он ничего не может с этим поделать. Лишь глаза крепко сжимает, лишь бы не смотреть на себя.       Это выглядит жалко.       Вслепую нащупывает чужие руки и сплетается пальцами, словно для него это сейчас как соломинка для утопающего. Единственный оплот безопасности и бесконечного комфорта. — Открой глаза. — Шепчет Венти на ухо, а Сяо головой лишь мотает и хрипит: — Я не хочу. — Я прошу тебя, открой глаза, Сяо.       Сяо тяжело выпускает воздух из легких до нуля, затем глубоко вдыхает и все же повинуется — открывает, стараясь цепляться взглядом лишь за лицо Венти рядом с собственным. Тот выглядит уставшим и обеспокоенным, однако ради Сяо остается собранным, не дает волю своим переживаниям, зная, что в данную секунду его парню нужна опора. Иначе он упадет. Не физически. Морально. — Что ты видишь? — Все так же тихо произносит он, случайно касаясь нижней губой мочки уха. — Нас. — Отвечает Сяо и получается в награду за это яркую улыбку младшего. — Я тоже нас вижу. — Еще один осторожный поцелуй в щеку и Венти, ловко повернувшись, оказывается напротив Сяо, обнимая теперь уже спереди, уложив черную макушку на чужую грудь и бегая пальчиками по каждому острому позвонку парня, — Красивого тебя и милого меня. Нас.       Сяо выдыхает. На этот раз спокойно, ощущая, как тревога покидает тело, принимая на смену умиротворение и бесконечное чувство любви к Венти. — А еще я вижу, что мы устали и нам нужен отдых, м? — Он встает на носочки, прикасаясь теплыми губами к тому самому шраму и пуская по телу старшего разряд тока, — Так что смывай макияж. Я жду тебя в нашей комнате.       Еще одна улыбка на прощание, и дверь осторожно закрывается с обратной стороны, оставляя Сяо с его отражением наедине. Сейчас ему не страшно смотреть на себя, особенно когда поперек старой раны красуется след от чужого тинта. Это даже вызывает легкую и совсем-совсем глупую улыбку. Зато самую искреннюю в этом мире. — Нас… Мы… — повторяет он сипло.       Он не один. Он в безопасности. У него есть Венти, а больше ему ничего и не нужно.       Когда Сяо возвращается в комнату, Венти уже лежит на кровати, энергично качая ногами в воздухе и печатая что-то в их групповом чате, однако как только он чувствует присутствие Сяо, откладывает телефон и перекатывается на бок, чтобы встретиться глазами. И, боже, сколько в его глазах нежности. Сяо тонет в ней. Добровольно.       Слов и не нужно, ноги сами несут танцора к постели, обхватывая руками чужие плечи и утыкаясь носом в шею.       Он любит этот запах — что-то мятное, свежее и немного молочное.       Так для него пахнет дом.       Он любит то, какая на ощупь у Венти кожа — мягкая, почти шелковая и теплая.       Как дом.       Любит, как звучит голос Венти — звонко и тихо одновременно, когда он смеется Сяо в волосы и шепчет «щекотно».       Так звучит дом.       Он сквозь скулы и щеки россыпью мелких поцелуев добирается до чужих губ и чувствует, как на его собственных плечах сжимаются чужие тонкие пальцы в немой просьбе не останавливаться. Сяо и не намерен. Он скучал.       Скучал весь день, пока не мог дотронуться. Скучал эти ужасные полчаса, пока не мог увидеть.       Чувствуется, что тактильный по своей природе Венти тоже скучал. Его ладони мягко перемещаются выше, ближе к вискам, где подхватив аккуратно прядку волос, убирают её за ухо, мимолетно касаясь.       Сяо целует Венти мягко, предельно аккуратно и почти невесомо, обхватывая нижнюю губу собственными и замирая так на несколько долгих секунд. Его «ветерок» нежно, но одновременно с этим, упрямо сдувает остатки тревоги и страха.       Здесь есть только они. В его голове есть место только для Венти.       Они оба потеряли свой дом, но нашли его друг в друге. Нашли друг друга.       Тот улыбается в чужие губы и забирается рукой в чужие волосы, притягивая ближе к себе. Сяо углубляет поцелуй, случайно стукаясь зубами, из-за чего оба заливаются смехом, откинув головы на подушки. Танцор осторожно находит чужое запястье, поднося к своему лицу и поочередно целует каждый палец парня, каждую фалангу, ладонь и тыльную ее сторону, повторяя, как мантру, в секундных перерывах: — Я люблю тебя. — И я люблю тебя, Сяо. — Отзывается младший. — Я очень тебя люблю. Все будет хорошо, ясно? Он не отвечает, лишь целует его локти, целует предплечья, ключицы и вообще все, что попадается ему под губы. Если бы в мире существовал мировой рекорд по количеству поцелуев, награда за него заслуженно досталась бы этим двоим.       За минутами нежности, они не замечают, как начинает клонить в сон. День и правда был тяжелый, да к тому же насыщенный на эмоции. Веки тяжелеют и самовольно закрываются, а губы все так и остаются где-то под чужим ухом, пока пальцы Венти безнадежно путаются в волосах Сяо.       Но там им и место.       Там их дом.