Звезды Селестии

      Тома смотрит на стол переговоров с легкой тошнотой где-то в глубине желудка. Даже не сам стол вызывает это ноющее чувство тревоги внутри, а то, что находится на нем. Карточки. Ровно шесть карт с именами участников группы и менеджера, обозначающие кто и где должен сидеть. Белые, с красивой золотой окантовкой и полупрозрачным логотипом компании на фоне текста.       Как думаете, где находится карточка с курсивной надписью «Тома»?       Да, вы правы. Не трудно догадаться — прямо рядом с директорским креслом.       Тома прекрасно понимает, чья это была идея и для чего она была исполнена именно сейчас, хоть ранее таких формальностей и не использовалось в их агентстве. Да что там… Он еще недостаточно знает Аято, но уже с уверенностью может сказать, что тот ненавидит излишнюю строгость и сами эти «формальности». Если бы была такая возможность, Камисато организовывал бы эти встречи с подчиненными вообще где-нибудь в баре. Этикет не позволяет, наверно.       Зато Аято, кажется, уже достаточно знает певца, чтобы предугадать, что рядом с ним он точно не сядет, и именно за этим разместить на чертовом столе чертовы карточки, забирая у Томы право выбора и ставя того перед фактом — сидишь рядом.       Тарталья многозначительно подмигивает лидеру, замечая, куда его посадили, а Тома лишь губу нервно кусает и все же опускает свое бренное тело на сидение стула, молясь, чтобы директор забыл о встрече для прослушивания первых песен альбома и не пришел.       Нет, он не боится Камисато, просто ему до жути неловко. Чувство тепла, пронизывающего все тело от мыслей про Аято, так никуда и не делось с тех пор, как они разошлись после «мини-свидания». Наоборот, кажется, лишь усилилось за те дни, что они переписывались в мессенджере, продолжая узнавать друг друга с разных сторон и обмениваться мемами.        К слову, помимо страха собак, любви к мелодрамам, року и сладкому, Томе удалось узнать еще ворох мелких, но весьма интересных фактов. Например, директор не умеет готовить. Как бы бедная жизнь в ранних годах не пыталась обучить Аято этому архи-важному навыку, все безуспешно. Тщетно. Попытаться он, конечно, может, вот только настоятельно рекомендовал Томе никогда в жизни, ни при каких условиях не соглашаться пробовать хоть что-нибудь, что Камисато самостоятельно сварит, испечет или пожарит. «Последствия будут непредсказуемые. От отравления до смерти.»        Эта мысль вызывает глупую влюбленную улыбку.        Он чувствует себя школьницей, которую заперли в одном кабинете с тичер-крашем. С одной стороны прямо перед ним тот, кто и правда кажется ему симпатичным — Камисато Аято. С другой стороны все еще стоит помнить о том, чем эта симпатия может обернуться.       Эти внутренние эмоциональные качели Тому уже порядком вымотали. — Добрый день, прошу меня простить за задержку, разбирался с вашей премией. — Звучит со стороны открывающейся двери и Тома тут же разворачивает голову в противоположную сторону, чтобы не пересекаться взглядами, — Держу в курсе, «Селестия» выступает самой последней.       Аято шествует к своему неприлично дорогому стулу во главе стола, а Тома лишь вновь разворачивается, краем уха улавливая за своим затылком чужой смешок и попытки менеджера объяснить, почему последнее место в порядке выступлений — это удачное для них стечение обстоятельств. — Что ж… Как проходит промоушен? Мистер Ли? — Тома не видит, но четко чувствует затылком, что Аято прямо сейчас смотрит явно не на менеджера. У вокалиста буквально горит спина от ощущения взгляда директора. Либо это уже паранойя. Кто знает.       Артист не намерен сталкиваться с Камисато глазами — это неизбежно понесет за собой не нужный румянец на щеках от чужого «того самого» выражения лица и непонятной поволоки в голубых радужках. Лучше бы они и дальше мемами перекидывались. На расстоянии. Так ведь намного проще: нет этих глупых смущений, неловкости, нелепых молчаний, переглядок и навязчивых мыслей о социальном неравенстве. — Фотографии к альбому уже готовы, с завтрашнего дня запускаем рекламную компанию с баннерами и постами в соцсетях. — Чжун Ли, сидя порядком далековато от Аято, двигает по столу фотобук, чтобы его передали директору, а Тома кусает себя за губу. Кажется, Аято просчитал и этот момент, высаживая группу и их менеджера так, чтобы только Тома мог передать этот дурацкий фотобук, так как напротив самого вокалиста, по правую руку Камисато, никто не сидит.       Он осторожно перехватывает черновой вариант книги с фотографиями и толкает в сторону Аято, надеясь, что его пронесет от спонтанных прикосновений, однако директор внезапно кладет свою руку поверх его пальцев с тихим «спасибо» почти в самое ухо. По позвоночнику проходит разряд тока, кожа пылает в месте прикосновения чужих рук, в голове звучит красочное «блять».       Нет, Тома не позволит себе раскраснеться на глазах у всей группы. Ни за что.       Он отдергивает запястье прочь от книги и рук Аято, берет телефон и снимает с него блокировку под столом, ловя на себе осуждающий взгляд менеджера. Плевать, сейчас он готов хоть весь оставшийся час перемещать иконки по рабочему столу, лишь бы не испытывать это странное щекочущее чувство внутри.       Аято не существует.       Аято — лишь плод его воображения.       Аято — иллюзия, созданная его, похоже, еще не пережившим пубертат сознанием.       Да, самовнушение тоже никто не отменял. — Отличные фотографии. Более чем уверен, что они привлекут много внимания. — Оценивает Камисато вслух и лидер группы по одному лишь тону его голоса понимает, что тот что-то задумал, буквально слыша эту улыбку в чужих словах, — Используйте вот эти фото для продвижения.       Аято разворачивает фотобук в сторону группы, передвигая его на середину стола так, чтобы всем было видно. Его указательный палец касается фотографии Томы, а затем соседней, групповой — той, где Тома в самом центре.       Хочется под землю провалиться и больше никогда оттуда не вылезать. Или Камисато под эту землю вогнать по самую макушку и сверху клумбу высадить.       Тома не дурак. Он прекрасно понимает, что сейчас каждое слово и действие Камисато — это лишь провокация, чтобы привлечь внимание айдола. И в таком случае речь идет уже не о смущении и неловкости, из-за которых артист не хочет это внимание ему давать. Здесь уже дело принципа — не поддаваться на эти уловки, как бы директор его ни изводил. — Будет исполнено, господин Камисато. — Отвечает менеджер, и Тома ловит себя на улыбке, когда замечает, как тот хлопает по коленке рядом сидящего и тихо бубнящего Тарталью.       Изначально планировалось, что именно Аякс будет на рекламных баннерах. Тома тяжело вздыхает. Он и сам не рад такому исходу событий. Объективно — Тарталья намного симпатичнее их всех вместе взятых, за что и носит звание вижуала группы. Каждый участник по-своему уникален и имеет приятную для глаз внешность, но солист всегда более остальных цеплял чужие взгляды и вызывал восхищение публики. — Приступим к прослушиванию? — Сайно кивает, подключаясь по блютузу к аудиосистеме, и, медленно выдохнув, запускает заглавную песню.       Аято с первой же ноты берет в руки телефон, а Тома, даже не успев произнести мысленно «не к добру», замечает на собственном экране новое уведомление: [Господин Камисато] долго собираешься меня игнорировать, солнце?       Первая часть плана с треском проваливается. Тома краснеет, кажется, до кончиков ушей с этого банального «солнце». Чтобы написать скудный ответ, требуется сделать огромное усилие над желанием и СМС проигнорировать:

[Тома]

я тебя не игнорирую

[Господин Камисато] тогда почему на меня не смотришь?

[Тома]

не хочу

      Аято вновь тихо, глухо смеется, за что Тома хочет его пихнуть локтем в бок, да посильнее, чтоб наверняка синяк остался где-то под ребрами, ведь сейчас он должен песню слушать, а не привлекать чужое внимание к их переписке. [Господин Камисато] я хочу.       Тома, оставив сообщение прочитанным, но без ответа, блокирует экран телефона и показательно кладет мобильник на стол, давая понять, что разговор окончен. Вот только спустя секунду экран снова настойчиво загорается, оповещая о новом СМС с вложением. Тома держится. Пересчитывает таблички с именами, телефон не трогает.       Однако чужая нога под столом сбивает со счета, медленно поглаживая от лодыжки к колену носом лаковых туфель.       Тома судорожно втягивает воздух носом, цепляясь пальцами за край стола и чувствуя, как что-то внутри живота скручивается в тугой комок, из которого самому лидеру живым явно не выбраться. Это уже слишком.       И снова его глаза замечают уведомление, в этот раз с текстом. [Господин Камисато] если не прочтешь, я продолжу.       Господи, лишь бы это был мем с собакой. Тома никогда так не мечтал увидеть мордочку какого-нибудь глуповатого пса, как сейчас, потому что, во-первых, эта пытка его ноги под столом прекратится, во-вторых, собаки всегда снимают напряжение, а у Томы пульс сейчас зашкаливает под сотку. Особенно когда чужая нога медленно, но весьма уверенно движется в сторону паха.       Он дрожащими руками, вероятно, слегка поспешно берет телефон, чтобы посмотреть, что там прислал директор, но тут же чуть не роняет его на пол, увидев, что именно Аято прислал.       Нет, это не мем с собакой. Это фотография самого Камисато.       В душе.       В отражении зеркала.       Без одежды.       Сознание делится на две части. Первая желает немедленно выкинуть прочь этот идиотский телефон, желательно, целясь в голову директору. Вторая хочет приблизить фотографию и рассмотреть каждый миллиметр чужого тела.       И побеждает та, которую Тома осуждает.       Глаза цепляются за вены, обвивающие руки Аято, скользят в сторону ключиц, покрытых каплями воды, спускаются вниз до груди, блестящей от влаги, следуют дальше до подтянутого торса, испещренного следами посещения спортзала, а затем упираются в полотенце, прикрывающее чужую наготу в самом интересном месте и позволяющее любоваться лишь выступающими паховыми костями.       Блять. Блять, блять, блять.       Это уже не просто тугой комок в животе, теперь это куда более серьезная проблема — очень даже ощутимый стояк в джинсах.       Сбоку вновь слышится смех директора и Тома, сдавшись, кидает взгляд в его сторону: длинные пальцы прикрывают губы, растянутые в пошлой ухмылке, оставляя вид лишь на родинку в уголке, а глаза впиваются в айдола с новым, ранее не замеченным Томой, оттенком — насыщенным синим. Синим, в котором черти плещутся и грозятся Тому потопить под толщей воды, лишая последней капли кислорода.       Телефон вибрирует в руках и, к удивлению Томы, он видит в экране не новое сообщение от Аято с каким-нибудь колким комментарием, а от Тартальи: [Рыжий] мы вам не мешаем?       Только сейчас, кажется, синхронно с Камисато, он понимает, что песня закончилась, и теперь на них двоих смотрят пять пар глаз. Одна с осуждением, две с безразличием, еще одна с восторгом и последняя, Чжун Ли, с непониманием. Щеки вновь вспыхивают, а Аято прочищает горло. — Это заглавка?.. — Тома встает и покидает свое место раньше, чем директор начинает давать оценку их песне.       Ноги сами несут его по коридору в сторону туалета в таком темпе, словно прямо сейчас он бежит марафон, от которого зависит вся его жизнь. Пожалуй, излишне громко закрывает за собой дверь, потому как сам подпрыгивает от хлопка. Тут же подходит к раковине и включает ледяную воду, ополаскивая ей пылающее стыдом лицо.       У Томы тахикардия и причина ей — Камисато Аято. Он же — причина пламени на лице в отражении зеркала, криков совести в глубине души и дискомфорта в штанах.       С тихим матом и с ноткой отчаяния Тома легонько бьет самого себя по ширинке. — Почему именно сейчас? Усни обратно!       Холодная вода всегда спасала его от неудобных чувств и эмоций в неподходящий момент. Должно же помочь прийти в себя и сейчас, верно?       У него были отношения, были пошлые моменты в жизни, прости господи, даже секс был, но почему мозг так остро отреагировал прямо сейчас? Почему именно сейчас он, уже довольно взрослый парень, чувствует себя чертовым подростком с бушующими гормонами, который не может совладать с собственной штукой под названием «член»?       Может, потому что секса с директором собственной компании — Камисато Аято у него еще не было?       Ненарочно, но весьма упрямо в голову лезут мысли о том, каково это — трахаться с директором? Какие у него замашки в сексе? Контроль и грубость или забота?       Яркой вспышкой перед глазами мелькает картинка, как пальцы Аято, крепко сжимаясь у корней, тянут Тому за волосы, вынуждая прогнуться в спине и вызывая громкий стон.       Нет, вода не помогает.       Интересно, каково это вообще, когда вот эти руки с фотографии сжимаются на твоем горле, пока вот этот пресс касается твоей спины… А стоны? Как Аято стонет — мелодично и громко или тихо, с едва уловимым рыком на ухо..? Какие у него чувствительные зоны и как он реагирует, когда к ним прикасаются? Терпеливо прикусывает губу с тяжелым выдохом или тянет ближе на себя, чтобы впиться поцелуем в губы? Тома почти уверен, что у директора есть кинк либо на связывание, либо на укусы. Готов поставить на это деньги.       Тома воет в потолок с сомнением в собственных умственных способностях. Член же воет куда-то в ткань джинсов, умоляя освободить его из хлопкового плена.       Зачем он об этом подумал. Зачем.       Несколько неуверенных шагов назад и вот — Тома стоит в кабинке туалета с телефоном в одной руке и эрекцией, от которой срочно необходимо избавиться, в другой. — Ебаный Аято. — Ругается он, испытывая непонятный коктейль эмоций внутри.       Певец чувствует огромный шквал стыда из-за того, что вообще с ним происходит в данную секунду. Из-за нелепости и сюрреалистичности всей этой ситуации. Чувствует злость на Камисато, который, можно сказать, насильно вогнал его в это положение и похихикал сверху.       И чувствует еще кое-что, что признавать особенно тяжело и боязно. Тома чувствует, что ему это даже нравится. Нравится и то, что он увидел, и то, как в принципе директор себя ведет рядом с ним, нравится испытывать вот этот непонятный накал страстей здесь и сейчас.       Вся жизнь Томы — один сплошной контроль, а Камисато Аято вывел его на тонкую и опасную грань, оступившись на которой можно потерять все, но получить взамен тонну адреналина.       Адреналин. Именно это и нравится Томе. Адреналин, который заставляет сердце сбиваться с ритма, а кровь под кожей бурлить от напряжения.       А еще нравится эта игра в кошки-мышки, где Аято любыми методами пытается привлечь внимание Томы.       Голову посещает глупая мысль. Наитупейшая. Тома готов головой биться о фаянсового друга по несчастью, лишь вы мысль эту из головы выбить, однако что-то внутри его сознания шепчет демоническим голосом «давай-давай».       И он слушается. Зажимает зубами нижний край футболки, оголяя тело, и открывает камеру на телефоне, подбирая верный ракурс и делая пару поспешных фото.       Накладывает пару фильтров, а затем фотография с худым, к его сожалению, плоским животом Томы и наглой ухмылкой на губах, удерживающих одежду, летит прямо в личные сообщения Аято.       Один-один, господин Камисато. Теперь Ваша очередь краснеть на собрании.       Вина грохочет по вискам, отдаваясь эхом совести в ушах и пятнами осуждения под прикрытыми глазами.       Лидер группы блять. Ответственный человек нахуй.       Кто вообще решил, что он подходит на эту роль, когда способен вытворять вот такое бесчинство с директором собственной компании? Тома тихо ненавидит себя. Очень сильно ненавидит… И лишь на грамм гордится, что смог хоть на секунду выгулять внутреннего чертенка.       Лишь бы это ничем плохим ему позднее не аукнулось.       Бабочка из любимой игры вновь хлопает крыльями в голове, а Аято отправляет лишь одно сообщение с одним коротким словом, но этого достаточно, чтобы у Томы окончательно чердак слетел, помахав на прощание здравым рассудком: [Господин Камисато] умничка) — Блять.       Телефон с громким стуком ложится на крышку унитаза, а пальцы кольцом смыкаются вокруг еще больше затвердевшего члена, судорожно ведя от головки вниз к основанию. Тома чувствует, как ткань футболки неприятно скрипит под давлением зубов, но знает, что если отпустит одежду, непременно ее испачкает, а вот это уже куда сложнее будет объяснить одногруппникам, чем внезапное исчезновение с собрания.       К тому же, складки футболки во рту надежно глушат звук, намеревающийся слететь постыдными стонами с губ парня.       Нервно толкаясь в собственную ладонь, Тома запрокидывает голову вверх, шумно втягивая воздух носом. Свободная рука цепляется за стенку кабинки, чтобы удержать равновесие на подрагивающих ногах.       Он хотел бы справиться с этим грязным делом побыстрее, но это и не является особой проблемой, потому что с первым же прикосновением большого пальца к влажной головке под прикрытыми глазами всплывает чужое лицо.       Светлые волосы, в которые Тома мысленно запускает пальцы и оттягивает до боли в корнях. Голубые глаза с хитрым блядским прищуром и взглядом снизу вверх, которые так и повторяют «умничка, солнце, умничка». И родинка под губами, которые безбожно-идеально смыкаются вокруг члена айдола.       Стон все же прорывается сквозь все тканевые барьеры, окрашивая лицо вокалиста в буро-алый.       «Давай, Тома, смелее, не сдерживайся.» — Шепчет ему выдуманный директор, вынимая чужое возбуждение изо рта и улыбаясь самой невинной улыбкой из всех возможных, после чего ведет языком по всей длине, собирая собственную слюну на кончик, чтобы толкнуться глубже с новой силой. По самое горло.       Тома кончает слишком внезапно даже для себя самого. Глаза закатывает, губу сквозь складки футболки кусает, дышит шумно. Трясущейся рукой наощупь находит бумагу и пытается начисто убрать последствия катастрофы под названием «Камисато Аято».       В голове все еще эхом звучит осуждение и самоненависть, но теперь значительно тише, потому что мысли слишком спутаны. Будто бы случайная, совершенно незапланированная дрочка перекрыла трубу попытки быть идеальным со словами «забей хуй».       Это продлится недолго и Тома данный факт осознает прекрасно, а потому наспех снова промывает лицо и как можно быстрее шагает обратно в кабинет на собрание.       Главное не смотреть на Аято. В этот раз точно не смотреть. Ни при каких условиях не смотреть.       Лидер открывает двери и… Блять.       Не только Камисато Аято смотрит на него. На него смотрят все. Абсолютно каждый. Даже менеджер Ли, задумчиво поправляя очки на переносице. — А вот и ваш лидер… — Комментирует директор, словно пытаясь этим поддеть Тому, что у него, если уж быть честным, получается, — Что скажешь? Тебе понравилось… — Аято на секунду замолкает, получая искры из зеленых глаз и расплываясь от этого в новой самодовольной улыбке, — …то, что вы написали?       Парню приходится собрать все свои усилия в одну кучу, чтобы не допустить язвительного тона в ответе перед менеджером и Селестией: — Мы хорошо постарались. К концу недели будут готовы оставшиеся песни к альбому, я видел некоторые наработки Аякса и Сайно. Вам, — Тома нарочно делает акцент на этом слове и скалится, с неким вызовом смотря прямо в чужие глаза, — обязательно понравится, Господин Директор.       Он не отрывает глаз от Аято. Если попытка не опозориться и не раскраснеться на собрании провалена, то остается только перетянуть одеяло на себя и показать Камисато, что Тома не так прост, как может показаться на первый взгляд.       Да, он простой парень, почти без денег, без статуса, дорогущей тачки и без выдающейся внешности. Но если хоть что-то в нем зацепило директора компании — это не значит, что Тома будет легкой целью для Аято, у которого все это есть.       Возможно, Тома — лишь один из десятков таких внезапных увлечений мужчины. Возможно, если из этого и выйдет какой-то служебный роман, а такой вариант развития событий певец тоже допускает, то роман этот продлится недолго.       И пусть. Серьезно, пускай это идет своим чередом. Пускай Аято и дальше приносит нотку хаоса в его по минутам расписанную жизнь, пока Тома следит за безопасностью своей карьеры айдола.       Вот только кое-что Аято следует уяснить — Тома не из тех, кого можно поманить пальчиком и он сразу бросится на шею. Кто бы что ни говорил, но мама всегда его учила знать себе цену. И в данную минуту он не по акции. — Думаю, на этом мы с вами можем закончить. — Чуть торопясь оповещает Камисато, поглядывая на наручные электронные часы, — Спасибо за встречу. Вы и правда хорошо поработали, продолжайте в том же духе.       Коротко поклонившись руководителю, группа движется к выходу из кабинета, вот только прежде, чем Тома успевает переступить порог, его за сгиб локтя оттягивают назад, закрывая дверь прямо перед лицом.       Вместо озадаченного лица Аято видит перед собой хитрую ухмылку Томы, упирающегося бедрами в край стола. — Оказывается не только я здесь предсказуемый, да? — Бросает тот, подражая самому директору и склоняя голову на бок в его манере, — Слишком очевидно, что ты бы не позволил мне так быстро покинуть этот кабинет, как и не позволил сесть туда, куда я сам хочу. — Теперь ты не кажешься мне предсказуемым. — Аято делает шаг вперед, чуть ослабляя галстук на шее и окидывая парня замутненным взглядом, — Как минимум после фото. Как максимум… Не знал, что у тебя есть и такие грани характера.       Еще шаг навстречу и Тома, затыкая внутренний голос тряпкой, кладет руки на плечи Аято, касаясь подушечками пальцев упругих мышц под белой рубашкой. — Какие такие грани? — нарочно с придыханием и взглядом снизу вверх. Аято губу закусывает в полу-улыбке. — Я не знал, что ты можешь быть таким смелым и дерзким. Думал, до последнего будешь от меня шарахаться и отталкивать. — А тебе нравятся робкие мальчики, да? — Тома нагло спускается касаниями чуть ниже к чужой груди и пропускает черную удавку сквозь костяшки, — Нужно будет и это записать в список интересных фактов о Господине Камисато. — Нет, но я вот уж точно в свои заметки запишу, что ты лишь притворяешься святым, а на деле… — Глава компании наклоняется чуть ближе, почти вжимая айдола в стол, размещая ладонь по-хозяйски где-то в районе чужой талии и опаляя кожу щеки дыханием, — просто держишь своих демонов на коротком поводке, чтобы казаться хорошим.       Тома чувствует, как пульс учащается с каждой секундой до новых мировых рекордов, грозясь убить его обладателя прямо на этом месте, однако он находит где-то на дне сознания остатки смелости, которую и так почти растратил за этот час. — В таком случае запиши туда еще кое-что, — Он поддается вперед, синхронно натягивая галстук старшего и вынуждая того почти нависнуть сверху, — Я не стану очередной легкой целью и развлечением на пару дней.       Рывком оттолкнувшись от стола, Тома задевает Аято плечом и вылетает из кабинета, сжимая руки в кулаки и кусая губу до металлического привкуса во рту.       Сердце и правда готово выскочить из груди на ближайшем повороте к общежитию, а голова пухнет от мыслей, подобных стае ос, то и дело норовящих ужалить артиста. «Сказочный долбоеб!» — звучит эхом под черепной коробкой, — «Но это ахуевшее лицо того стоило!»       Телефон разрывается от смс в групповом чате, где наперебой идут споры о том, куда делся лидер и стоит ли делиться презервативами. Последнее, конечно же, было идеей Тартальи.       Тома отвечает коротко и ясно — «Я в порядке», а после тянется к другому диалогу, где уже висит новое СМС.       Две фотографии, как память о том, как низко Тома опустил сегодня собственные моральные ценности и лишь одно сообщение, доставленное минуту назад:       «Тома, ты сейчас серьезно?» — Да, Господин Камисато. — отвечает он сам себе вслух, почти доходя до собственной комнаты.       А затем блокирует этот контакт.