Звезды Селестии

      Рыжая макушка, по ее скромным подсчетам, бьет дверь закрытой студии уже полчаса. Либо там кто-то умер и стоит задуматься о вызове спасательной бригады, пока не завоняло, либо менеджер просто-напросто забыл о существовании Тартальи и их ежедневных «свиданий» с текстами песен.       Сегодня по планам они должны были закончить с последней лирикой, но, по какой-то причине, в назначенное время и в назначенном месте Чжун Ли не оказалось. Телефон молчит, а Тарталья, если честно, не из тех людей, кто любит о себе напоминать. Забыл и забыл… Значит, не так уж менеджеру и важны встречи с ним… Значит, Тарталья просто надумал себе, что их отношения вышли за рамки рабочих и теперь они, может, почти друзья или… — Идиот. — цедит вокалист шепотом себе под нос, — Речь о песнях к камбэку, а не о тебе.       А вот это уже может быть достаточно важной задачей, отменять которую никак нельзя.       Он таки тянется пальцами к мобильнику, еще пару секунд раздумывая — позвонить или написать. Возможно, если у менеджера что-то случилось, а иначе и нельзя объяснить отсутствие гипер-ответственного мистера Ли на гипер-важном событии в деятельности группы, он может не иметь возможности чатиться. С другой стороны, если он сейчас, скажем, за рулем и куда-то спешит, телефонный разговор может отвлечь от дороги и повлечь за собой ужасные последствия.       Приходится пересилить себя, чтобы все же перестать искать оправдания и нажать несчастную кнопку вызова, вслушиваясь в долгие гудки на той стороне «провода». — Алло?.. — Неуверенно слышится из динамика, а дальше следует тяжелый удивленный вздох и громкая музыка на фоне, которую старшему приходится перекрикивать, — Аякс, прости, пожалуйста… Я не забыл! У меня просто сумас…ень… — Что?.. — Пытается разобрать Тарталья чужие слова сквозь какофонию звуков и… женский голос?.. — Мистер Ли, вас очень плохо слышно. Вы в порядке? — Сумасшедший день! — Удается докричаться менеджеру, за чем в очередной раз следует тяжелый выдох в трубку, — Давай так… Я… Прие… й. Мне. — Извините, я ничего не могу разобрать…       Чжун Ли скидывает звонок, даже не попрощавшись, а лишь выкрикнув куда-то неясное для Аякса «Ху Тао!», вынуждая последнего растерянно хлопать глазами. Следом на телефон вокалиста приходит СМС с адресом и ни слова больше.       Складывается впечатление, что менеджер прямо сейчас находится в клубе, вот только зачем он зовет туда его… Тарталье совсем не ясно. В горле уже шкребет что-то схожее с ревностью, но рыжий глушит это как только может, объясняя себе мысленно, что Чжун Ли — взрослый мужчина, который вполне имеет право вечером пятницы расслабиться как следует… Даже в окружении женщин. Возможно, даже отменив их общие планы и вынуждая тратить завтрашний редкий выходной на то, что они должны были сделать сегодня.       И вообще Тарталья убеждает себя, что у него нет права на эту ревность. Да, скрывать от самого себя почти невозможно — ему симпатичен менеджер его группы, но это ведь ни разу не указывает на взаимность, более того — между ничего не выйдет. Аякс все еще не может выкинуть из головы чужое обручальное кольцо на безымянном пальце.       … А что, если тот женский голос в звонке принадлежал жене менеджера?.. По мнению Чжун Ли, Тарталья должен сейчас отправиться на официальное знакомство с его дамой сердца? Да как он вообще в глаза ей будет смотреть? Если исключить убийственные искры в темно-синих зрачках, конечно.       Матеря в голове все, что есть на этом белом свете, парень вызывает такси на нужный адрес, спускаясь на улицу и усаживаясь на заднее сидение автомобиля. Машина доезжает быстро, к огромному сожалению певца. Сейчас бы он предпочел как можно дольше не сталкиваться с этой женщиной. Это неловко и, более того, тревожно.       К его удивлению, на улице его встречают не яркие неоновые вывески, курящие люди, сломанные мусорные баки и глухие басы из подвала, а обычный двухэтажный домик, совсем простенький и серый, зато с выходом на крышу. А еще встречает его Чжун Ли собственной персоной, с волосами, собранными этим вечером в растрепанный пучок на затылке, совсем без макияжа, в закругленных очках, растянутой белой футболке, пижамных клетчатых штанах и в коричневом вязаном кардигане с большими карманами, вместо привычных накрахмаленных белоснежных рубашек и жакетов. Отдельное внимание Тарталья дарит отсутствию на чужих ногах лаковых туфель, зато красноречивому наличию шлепок поверх белых носков.       Если быть честным, для завершения образа брошенки-разведенки менеджеру разве что сигареты во рту и кота на руках не хватает. — Извини за такой внешний вид… — Тянет Ли, в очередной раз за этот вечер шумно выдыхая и потирая виски кончиками пальцев, — И за всю эту ситуацию извини… И, пожалуйста, пошли скорее в дом, пока она не разнесла там все. — Она?.. — Лишь отзывается младший, покорно следуя сквозь двери в чужое пространство.       Тарталья сразу все понимает, стоит лишь переступить порог.       Она — это девочка лет пятнадцати, оккупировавшая телевизор и включившая на нем песни в полную громкость, в ритм прыгая на кожаном диване, отчего два длинных каштановых хвостика на макушке чуть ли потолка не касаются. На веках мощный смоки, которому Тарталья может позавидовать, в глаза вставлены черные линзы, делающие взгляд особенно выразительным. Вместо школьной юбки на ней рваные темные джинсы и футболка с какой-то рок-группой.       Но более всего по самолюбию Аякса бьет татуировка на шее у девчонки. Он всю жизнь о татушке мечтал, но айдолам нельзя. Этой же барышне на вид не больше шестнадцати лет, а она уже успела уколоться. Да, ладно, Тарталья завидует.       Тем не менее, отлично, это хотя бы была не жена… Это всего-то… Стоп. — Племянница. — Отвечает менеджер на испуганный взгляд артиста, опережая чужие домыслы, — Ху Тао. Ее родители уехали сегодня в отпуск, а она в последний момент решила остаться дома… Ну, собственно, дома бы ее одну никто не оставил, а потому, нарушив подростковые мечты напиться, отвезли ко мне… И теперь я несколько дней вынужден с ней сидеть. Как ты уже, наверно, понял, она и является причиной, почему я не пришел. Прости.       Чжун Ли и правда выглядит виноватым, вместо привычно строго-мягкого взгляда Тарталья видит перед собой обычного уставшего мужчину, что то и дело глаза опускает в пол, почесывая затылок и еще больше разрушая ленивую прическу. — Все хорошо, я же в итоге здесь! — Успокаивает его Аякс, — Иногда для вдохновения необходимо сменить обстановку. Это вы мне сами сказали однажды.       Мужчина улыбается, наконец поднимая голову в его сторону. Без макияжа он выглядит особенно уютно. Комфортно. Даже несмотря на то, что сейчас Тарталья уж слишком вычурно смотрится на его фоне, прилетев сюда сразу же после очередной фотосессии, забыв даже косметику смыть.       Такой домашний Чжун Ли, Тарталья не может это скрывать от самого себя, нравится ему даже больше, чем в деловом костюме и со строгим низким хвостом.       Таким его хочется видеть каждый вечер после работы, смотря вместе глупый фильм на телевизоре или же игнорируя его и отдавая предпочтение во внимании чужим губам.       А еще очень хочется себе пощечину влепить за такие мысли. Прямо сейчас. — Ты ужинал?.. Я приготовил пасту, но Тао не захотела ее есть, поэтому пришлось заказать пиццу… Проще говоря, я не могу предложить тебе что-то, не выходящее за рамки диеты, но могу предложить вредную еду. — Тарталья под чужой вкрадчивый голос и ноты рока из телевизора оглядывает дом, в котором стал внезапным гостем, — Другой такой возможности может и не быть, соглашайся. — Я буду пасту! — отвечает не подумав, однако улыбка, еще ярче просиявшая на чужих губах, дает понять, что выбор сделан правильный.       Чжун Ли удаляется на кухню, гремя тарелками, кастрюлями, ящиками и черт знает, чем еще, а Аякс лишь внимательнее осматривает интерьер: тот самый черный кожаный диван, на котором прыгает девчушка, совершенно игнорируя незнакомого парня, светлые полы и светлые стены, большие окна, темная дубовая мебель, куча книг, оставленных в самых неожиданных местах комнат — то на верхней полке незакрытого шкафа, то на полу, то под настольным светильником.       А еще он видит фотографии в рамках. На них Чжун Ли чуть моложе, чем выглядит сейчас, возможно, фото сделаны всего пару лет назад, тем не менее, такой яркой улыбки во все тридцать два зуба у мужчины Аякс никогда не видел вживую. Он буквально светится, обнимая молодую девушку с пепельными волосами за талию. Красивая. Сложно это оспорить.       Но как бы то ни было, Тарталья не может не заметить, что весь дом буквально сквозит отсутствием в нем женской руки. Не то чтобы он любил мыслить стереотипно, но любая бы женщина не позволила вещам лежать там, где не нужно, слушать ребенку матерные песни, а мужчине устраивать погром на ее кухне. Это слишком неправильно.       Кто эта девушка? Его близкая подруга? Бывшая жена? Девушка, с которой они еще не успели съехаться? — Ты Тарталья, верно? — Он даже не замечает, как девочка подходит к нему ближе, сделав музыку тише и теперь взирая снизу вверх. Если честно, Аякс почти испугался. Почти. — А ты, должно быть, Ху Тао, — Он старается быть приветливым, чтобы ненароком не задеть хрупкое подростковое эго. Сам таким был… или является до сих пор. — Улетные линзы! — Чел… — Девочка закатывает глаза и окидывает парня осуждающим взглядом с ног до головы, скрещивая руки на груди, — Слово «улетный» уже лет десять как никто не юзает. — Тем не менее ее лицо расплывается в кривой усмешке набок, а после в плечо Аякса прилетает осторожный кулачок, — Лан, засчитано. Только в следующий раз лучше скажи что-то менее древнее. Ок, бумер?       Стоило скорее о своем эго беспокоиться… Потому что сейчас все, что остается делать вокалисту — стоять, выпучив глаза на унижение его чести и достоинства. Черт возьми, ему всего двадцать один! — Ок, зумер. — Кивает он, закатывая глаза следом, а в ответ слышит звонкий смех. — Подружимся.       Брюнетка скользит пытливым взглядом по всему Аяксу, словно перед ней сейчас не коллега ее дяди, а интересная зверушка в зоопарке, из-за чего парень плечи нервно расправляет и вызывает этим у собеседницы смешок с издевкой: — Так ты парень моего дяди? — Бросает она совершенно без смущения, зато вот сам Аякс явно краской заливается в эту же секунду, сменяя на лице сотни эмоций от удивления до возмущения, — Нет. Поняла. Можешь оставить автограф для моей девушки? Мы сейчас, вроде как, в ссоре, но, думаю, подписанный листочек исправит эту ситуацию.       От быстрой смены темы и излишних подробностей чужой личной жизни голова кругом идет. В вокалиста, пожалуй, сотня вопросов, а ответов нет ни на один. Девушка? А есть ли у Чжун Ли кто-нибудь, если его же племянница спутала Тарталью с его парнем? Где в таком случае жена менеджера? И, наконец… Девушка Ху Тао?       Так или иначе, подобная смелость в ее словах заставляет Тарталью смягчить взгляд и слабо дернуть уголком губ. Корея — развивающаяся страна, но многие моральные установки здесь порядком устарели, в том числе тема сексуальной ориентации. Тот факт, что новое поколение, хоть и в таком юном, импульсивном возрасте может так спокойно говорить о своих отношениях со своим полом, греет душу. Так ведь и должно быть, верно? Кажется, за ними и правда наше будущее. Они смелее и готовы менять чужие убеждения.       Тарталья принимает протянутую ему ручку с листком и, наклонившись к столу у окна, уточняет: — Как ее зовут? — Янь Фэй… — Имя дамы сердца, кажется, успокаивает бушующий огонь в крови Хутао до маленького теплого огонька, что не может не вызвать улыбку на лицах обоих, — Она, конечно, больше по Венти сохнет, но твоему автографу тоже будет очень рада. «Селестия» — одна из ее любимых групп. Наверно, сразу после «Тейват» и их вокалиста Казухи… Слышала, вы скоро столкнетесь с ними на премии? Жесть, ну удачи… Я не фанатка поп-музыки, но его вокал — это… вау.       Тарталья мрачнеет, обещая себе запомнить, что разговаривать с Хутао больше трех минут — огромная ошибка. Начиналось все за здравие, но у племянницы менеджера явно нет никаких стоп-кранов, поэтому потоком информации, которую знать, если честно, Аякс совсем не хотел, он сейчас напрочь сбит с ног, вместе с настроением.       Он скучающе расписывается и протягивает листочек девочке.       «Пусть звезды для тебя никогда не гаснут, Янь Фэй!

Аякс».

— Иу, даже тут надушнил… Совсем как дядя.       Его голос, к слову, в ту же секунду доносится с кухни, вызывая Тарталью на поздний ужин, чему тот несказанно благодарен, спеша покинуть гостиную и ее обитательницу, оставившую после себя шлейф загонов на ночь грядущую. Начиная от Венти, который даже в вопросах фанатской любви его обскакал, и заканчивая тем, что вокалист из Аякса так себе… Знает он этого Казуху. Да, хорошо поет. Нет, Тарталья и правда не лучше. — Спасибо! — Бросает в след Тао и Тарталья чуть притормаживает, цепляясь крепко пальцами за косяк двери. В голове так и маячит назойливый вопрос, оставшийся без ответа. Спрашивать его у человека с таким длинным и бескостным языком — весьма опасная идея, но чем хуже у вокалиста настроение, тем меньше его волнуют последствия решений, а сейчас настроение, мягко говоря, ни к черту. — Так у него кто-нибудь есть? — Тарталья так и остается стоять спиной к подростку, лишь голову повернув чуть в сторону.       У Ху Тао глаза недобро сверкают, а на темных тинтовых губах расплывается слепящая улыбка: — Насколько мне известно… Нет.       Коротко кивнув, он все же покидает комнату.       На кухне его уже ждет целая тарелка с горячей лапшой в сливочно-чесночном соусе и по одному лишь запаху вокалист готов признать — несмотря на некоторые нюансы в уборке дома, готовит менеджер вкусно. Более того — умеет готовить блюда других стран, вместо привычных для них кимпапов и прочего.       Вот только за столом всего два стула и это дает понять, что гости в этом доме — редкое явление. Отчего-то сердце младшего сжимается. Наверно, чередовать работу с вечно пустым домом — не та жизнь, о которой можно мечтать.       Раньше он никогда не задумывался о том, как вообще выглядит жизнь менеджера «Селестии», когда «опускается занавес». Возможно, если бы он и думал об этом, то вообразил бы себе успешного мужчину средних лет, посещающего зал после работы, выпивающего в баре по выходным, увлекающегося чем-то вроде гольфа или шахматной игры по вечерам… Но сейчас он видит простого человека. Уставшего человека.       Чжун Ли, снимая смешной ярко-оранжевый фартук, присаживается рядом, не забыв пожелать приятного аппетита, а у Аякса от первой же вилки еды желудок сводит в приятной истоме, язык же пускает яркие фейерверки на вкусовых рецепторах.       Черт возьми, как же сильно он хотел съесть что-нибудь «неправильное». В принципе, как же сильно он хотел просто поесть. — Это потрясающе… — почти стонет он, даже не закончив жевать, — Знал бы раньше, о ваших кулинарных навыках, предложил бы вместо деятельности группы открыть свой ресторан.       Чжун Ли глухо смеется в кулак, сжатый вокруг вилки: — Ты мне льстишь. — Нисколечки! Я не помню, когда в последний раз ел пасту и только сейчас осознал, насколько же скучал по ней. — Тарталья довольно облизывается, закидывая в рот еще пару порций. — В таком случае это не моя заслуга, а заслуга твоего воздержания от пасты. — Теперь они оба смеются и атмосфера дурного настроения рыжего почти отходит на второй план, — Удалось подружиться с Тао? Она немного… — Да. — Не дает договорить Аякс, в надежде, что эта информация заставит Чжун Ли еще раз улыбнуться, — Она забавная. С подростками тяжело, не спорю, но она — не самый потерянный случай из всех, что я видел, если вы хотели сказать об этом. — Парень неловко почесывает затылок и тянет уголки губ вверх, — Знаете, мне даже кажется, что это не просто «период», мне кажется, что это то, какая она есть на самом деле и это… Здорово? Ху Тао яркая, сильная, громкая, умеет постоять за себя, отстоять свое мнение, поставить на место и добиваться своего. — Ты сделал такой обширный вывод за те пять минут вашего общения, пока я разогревал ужин? — И, вот, они снова смеются, окончательно стирая остатки плохого настроя, которым, к слову, эта Ху Тао его и снабдила. — Ты такой же.       У Аякса вилка застревает на половине пути от тарелки ко рту: — Что?.. — Ты такой же яркий. А еще умеешь постоять за себя и добиться своего. Да в целом все, что ты сейчас сказал про нее, идеально подходит и к твоему описанию, именно поэтому я был уверен, что групповая деятельность тебя не сломает, когда «Селестия» еще только проходила стажировку. — Они сталкиваются глазами и Тарталья не может не заметить, что отсутствие макияжа делает цвет чужих радужек более темным, даже невзирая на привычные очки, что в этот раз, пуская блики от поверхности, сменились с острых углов на мягкие формы в оправе… Если раньше они казались медовыми, оттеняемые стрелками и привычной тонкой желтой линией под ними, то сейчас скорее напоминали оттенок горького шоколада. — Быть айдолом — это терпеть, брать, что дают и не просить большего. Это ограничения, несправедливость, вечное соревнование, перманентная усталость и бесконечный стресс. Когда я только встретил тебя, сразу решил, что ты справишься, потому что умеешь вести игру по каким-то своим правилам.       Щеки краснеют. Аякс проморгаться пытается и лишь глупо отводит взгляд обратно в посуду, сверля ее показавшееся дно. — Мне очень приятно, если вы и правда так думаете. — В голове, словно вспышки, проносятся сотни ошибок, которые он допускал как во время репетиций, так и на сценах, а еще назойливо летают имена других артистов, которые явно, слишком явно для его самолюбия, но лучше него. — Но я на самом деле далеко не хорош в выступлениях. Есть куда более талантливые танцоры, великолепные вокалисты, идеальные лицом и телом вижуалы… — А зачем ты сравниваешь? Я сейчас говорю лишь о тебе.       Менеджер бросает это совершенно ненароком, без скрытого контекста, вот только Тарталья буквально каждой клеткой кожи ощущает, как и без того красные щеки начинаю откровенно полыхать. — У вас предвзятое мнение, мистер Ли, — пытается отшутиться рыжий, вот только менеджер совсем серьезен и на все его протесты лишь качает головой. — Нет, я говорю это не как твой менеджер, а как зритель. У тебя, ребенок, потрясающее тело. В отличие от остальных участников группы, оно уже сформировалось окончательно. Есть пресс, есть мышцы, есть пластичность, а всем этим ты ловко умеешь играть на выступлениях. И правильно делаешь. — Чжун Ли забирает из-под чужого носа пустую тарелку и принимается намыливать в раковине, тихо включив воду, чтобы не сбивала с мысли. — Стоит ли мне напоминать, что ты являешься главным вокалистом в группе? И, нет, я сейчас не о том, что это большая ответственность и ты должен ей соответствовать, а о том, что если получил такую позицию в группе, то, значит, уже заслужил. Понимаешь о чем я? О том, что ты прекрасно поешь.       Аякс взглядом чужую спину сверлит и боится, что Чжун Ли никогда не замолчит. Он любит внимание, любит комплименты, но почему именно от менеджера все это ощущается так смущающее, словно кто-то пером щекочет ребра изнутри. Тарталья боится задохнуться от этих чувств.       Мужчина же, закончив с посудой, лишь разворачивается к нему лицом, упираясь руками и бедрами в раковину, что Аякс находит какой-то особо неправильной позой. Чжун Ли, к несчастью младшего, продолжает: — Я искренне влюблен в твой тембр. Ты умудряешься сочетать в своем голосе и бархатную хрипоту, и звонкие высокие ноты. Мне стоит так же напомнить, что ты являешься вижуалом группы и до этого момента всегда был заглавным лицом на всех групповых снимках или жалких попытках в рекламную компанию… — Чжун Ли явно обеспокоен этой темой, а потому одна его рука начинает выписывать гневные пируэты в воздухе на каждое последующее слово, — Господи, спасибо, что сейчас с этим все лучше, чем было до этого, но я все еще не понимаю, с какой стати Аято решил в этом камбэке сделать главным рекламным лицом Тому. Не пойми неправильно, Тома тоже отлично справится с этой задачей и я одинаково люблю каждого участника группы, но это ведь по праву твое… Посмотри на свое лицо! Ты красивый метис, каких только поискать надо, это было нашим козырем!       Аякс все. У него уши горят, лицо полыхает, глаза бегают по всей кухне, лишь бы не сталкиваться взглядом с менеджером, сердце стучит бешено, ладони вспотели и пальцы нервно теребят край одежды. Он не просто смущен, теперь ему откровенно дурно от всего, что было сказано Чжун Ли за прошедшие минуты. Он хочет провалиться прямо здесь и сейчас под землю. — Не подскажете… — хрипло бросает он, ковыряя взглядом пол, — где у вас тут находится туалет? — Второй этаж, по коридору направо от лестницы. Тебя проводи… — Нет! — перебивает Тарталья, тут же устремляясь в сторону ванной комнаты и бросая через плечо, — Спасибо за ужин!       Дурная эта влюбленность! Подобные слова Аяксу могла сказать любая фанатка, может, даже Тома, родители, если бы их отношения с сыном сложились иначе. Да кто угодно! И вокалисту было бы совершенно плевать. Он бы или горделиво их принял, поблагодарив напоследок, или отшутился. А сейчас что? Язык проглотил, раскраснелся, забыл, как кислород должен в организм поступать. Была бы возможность, он бы сам себе сейчас подзатыльник влепил.       На лестнице, к очередному огромному своему сожалению за этот вечер, он снова сталкивается с Ху Тао. Та заинтересованно окидывает сконфуженного Аякса взглядом, складывая руки на груди и вскидывая бровь. — Может, не будешь вести себя как пятнадцатилетняя школьница и краснеть от пары комплиментов, а начнешь действовать?       Музыкант челюсть плотно сжимает, дергая кадыком. Ответа на эту колкость в голове не находится, а потому, плотно сжав губы, он лишь продолжает свой путь и, добравшись до санузла, запирается там, тут же включая холодную воду и ополаскивая ей лицо.       Да как он может действовать! Да, Аякс втрескался. Да, как и сказала Ху Тао, совсем как пятнадцатилетняя школьница. По уши, нелепо, бесповоротно. И, нет, с того дня, как он понял, что с ним случилась эта оплошность, Тарталья не перестал себя осуждать.       Это менеджер его группы. Человек, который старше его на одиннадцать, черт возьми, лет. Человек, у которого по всей квартире развешаны фото какой-то красивой женщины. Вряд ли кто-то в здравом уме без видимой причины стал бы вешать фото своей подруги. Блять, да с вероятностью в девяносто девять процентов Чжун Ли вообще гетеро, о какой влюбленности может идти речь при таком раскладе? Тем более, о каких, сука, действиях? Сиди да помалкивай, пока это не стало проблемой для группы, а не только для него одного. Сам он уж как-то справится, переживет. Перетерпит.       Аякс садится на край ванной, ерошит волосы, тяжело вздыхает, прикрывает глаза. — Ну и дерьмо… — лишь слетает с губ.       Если так подумать, он даже завидует Томе, который вот так просто разболтал всем о своих недо-мутках с директором компании. По крайней мере, у него есть от кого получить совет или поддержку.       Кто поддержит Аякса? За последние пару недель он ни черта не сблизился с группой, как предполагалось, зато подружился с Чжун Ли, что удивительно. Обсуждать сердечные дела с их первопричиной? Не вариант. Рассказать о своих чувствах одногруппникам тоже не особо радужная перспектива. Все равно что сказать «я сплю с твоим отцом», потому что менеджер и правда им всем как отец. — Черт… — Мысль про отца снова испортила Аяксу настроение. Не только потому что с родным отцом отношения были плачевными, а потому что совесть грызет вот так по-детски купиться на чужое внимание и тепло.       Отношения с собственным отцом — его самая больная точка сознания. Наверно, было бы намного проще, если бы семейные отношения изначально были «не ахти». Обычно дети, лишенные любви с самого раннего возраста, завидуют лишь другим детям, у которых эта любовь есть. Он же любви не был лишен. Он ее утратил. В таком случае зависть щекотала горло не только в те моменты, когда Тома или Сайно созванивались со своими родителями и ворковали с ними часами о том, как продвигается групповая деятельность, выспались ли они и что кушали на завтрак. Нет, в данном случае он завидовал еще и самому себе, вернее, той своей версии, которая отца и мать еще не успела разочаровать и заслуживала внимания, тепла и заботы.       Стоило только маленькому Аяксу начать показывать «зубы» и характер, особенно, когда дело касалось учебы и выбора жизненного пути — все. Сыночек становился неудобным, а значит и не особо-то любимым. Плохие оценки — лишение гаджетов, отличное от отцовского мнение — брань, изъявление своих желаний — игнорирование, своеволие — осуждение.       С таким набором, знаете, не грех прицепиться, как репейник, к человеку, который порядком старше, умеет заботиться, слушать, помогать и понимать. У Чжун Ли словно в коде ДНК был прописан ген «идеальный отец». А Аякса же «недолюбленный ребенок».       Да, точно, он словно ребенок недолюбленный. Голодранец, прицепившейся к чужой ноге и смотрящий щенячьими глазами снизу вверх в ожидании, когда же снова по головушке рыжей погладят, да сопли подотрут.       Унизительно.       Он выходит из ванной комнаты только в тот момент, когда чувствует, что сердце восстановило свой привычный ритм. На настенных часах первого этажа он видит, что уже довольно поздно, поэтому почти не удивляется воцарившейся тишине в доме. — Она не спит, но я велел ей лежать смотреть тиктоки и вести себя тихо, пока мы будем работать, — Комментирует Чжун Ли чужой растерянный взгляд на циферблате, — Проблема в том, что она намерена спать в гостинной, которую я использую как кабинет… Поэтому, либо мы снова идем на кухню, либо придется писать текст в моей комнате на кровати. Какой из вариантов для тебя более комфортный?       Менеджер говорит четко, с расстановкой, подбородок держит высоко и очки поправляет легким касанием пальцев, но Тарталья не может сдержать улыбки: кончик носа у Чжун Ли порозовел, а значит, ему все еще неловко, что они не в студии и вынуждены тесниться в его доме вместе с девочкой-хаосом.       По крайней мере, этот факт вселяет долю уверенности в Аякса. Он не один чувствует себя неловко. Это радует. — Боюсь, что на кухне я окончательно дезертирую перед диетой, а до премии осталось не так много времени…       После короткого кивка старшего, они поднимаются в его комнату, которая представляет из себя строго заправленную кровать с белым пледом поверх черного постельного белья, шкаф, две тумбы, такой же белый, как плед, ковер и ничего боле. Ощущается интерьер почему-то странно, но Аякс понять не может, что не так.       Тарталья, без лишних раздумий, опускается на ковер, принимая позу «лотоса» и находя на телефоне последний семпл из будущего альбома. На секунду внутри становится как-то тоскливо от мысли, что это их последняя встреча тет-а-тет за написанием песен.       Кто знает, когда удастся еще раз вот так собраться и чиркать карандашами по бумажкам, подшучивая друг над другом или напевая полу-шепотом мотивы мелодий на ухо. Удастся ли вообще? Группа все еще на волоске от расформирования, если они не выиграют премию. — Последняя песня должна быть энергичной, — Аякс нажимает на кнопку воспроизведения минусовки и по комнате разливаются барабанные удары вперемешку полу-электронной музыкой, — Сайно молодец… По сути, у нас есть песни, которые одинаково хорошо отражают каждого участника группы. Эта — про него. — Есть какие-то идеи по тексту?.. Стой, ну-ка повернись, — Младший кидает взгляд на менеджера, а тот разливается глухим смехом, — У тебя все лицо в туши. — Ой, блять, я забыл, что накрашен, когда умывал лицо… — Бросает рыжий, тут же принимаясь ладонью оттирать разводы с щек и глаз, совершенно забывая, что говорит со старшим и материться не следовало бы. — Балбес… — Лишь выдыхает Ли, делая вид, что не услышал неприличного слова, — Подожди.       Не дав возможности опомниться, менеджер встает и направляется, кажется, в ванную комнату, оставляя растерянного Тарталью в одиночестве. Глаза снова невольно цепляются за обстановку в комнате, пытаясь уловить, от чего именно исходит это стойкое ощущение "неуюта".       Казалось бы, все, как у людей, даже вполне себе стильненько... Минималистично. Ничего лишнего.       Звонкое «ничего лишнего» эхом отражается от стенок черепной коробки и в этот момент он, наконец, осознает, в чем именно заключается проблема спальни менеджера. Нет, это не отсутствие на кровати Тартальи с бантиком на заднице, это отсутствие вообще чего-либо. Полное обезличивание пространства.       Если на первом этаже еще можно было смело сказать «Да, это дом мистера Ли», а в ванной наличие мужчины легко было выявить по полотенцам, станкам для бритья и зубной щетке, то здесь, по идее, в том месте, где любой человек проводит большую часть своей жизни, было пусто.       За исключением пары фотографий все той же девушки с серебристыми волосами, не было ни картин с пресловутыми орхидеями, как, например, в спальне его родителей, ни оставленного на тумбе кейса для наушников, ни книг, разбросанных по углам пространства. Никакого телевизора, аудиосистемы или вообще хоть чего-нибудь, что могло бы отвлечь внимание человека в свободное от работы время.       Эта маленькая комнатка была словно ошибкой в матрице, перенесенным отельным номером из центра города, где все, казалось бы, красиво, но до такой степени "гладко", что кажется лишь одной из локаций в крохотном пластмассовом кукольном домике.       Это неправильно.       Аякс даже теряется от таких мыслей. Неужели менеджер, в буквальном смысле этого слова, живет своей работой, не имея ничего кроме нее? Тот самый Чжун, мать его, Ли, который для вокалиста воспринимается чуть-ли не как идеал мужчины, у которого не просто должны быть увлечения после работы, но и жена-красавица, двое счастливых детей, избалованный кот и добрая собака, на деле лишь работяга, посещающий собственную спальню лишь по ее прямому назначению — поспать и обратно на работу.       Сердце от чего-то неприятно сжимается, разливаясь бесконечным сожалением к такой, бесспорно, дурацкой ошибке. Если бы Аякс был хоть капельку смелее, возможно, даже поговорил бы с менеджером о том, что было бы неплохо хоть иногда отдыхать и заниматься своей жизнью, а не жизнью его пятерых "приемных детей". Вот только музыкант такого никогда не скажет, ведь от одной лишь мысли о подобном разговоре вокруг горла сжимается терновая лоза, лишающая способности складывать звуки в слова.       Менеджер возвращается в спальню, гордо держа в руках ватные диски и мицеллярную воду. Если бы не эти жутки мысли, встревожившие Аякса, он бы обязательно сейчас ляпнул что-нибудь про систему ухода за его айдолской кожей в пять этапов, где ни один из них не подразумевает использование дешевой мицеллярки, а допускает разве что гидрофильное масло. Но он не может. — Иди сюда, — роняет старший, хотя идти-то никуда и не приходится. Они снова в совсем неприличной позе, где Аякс сидит на полу, выпучив голубые глаза, как олень в свете фар, а менеджер сидит на кровати, большими пальцами проводя по щекам, глазам и губам младшего. Бережно обхватывая ладонями чужое вновь раскрасневшееся лицо и осторожно отмывая следы от поплывшей косметики, мистер Ли улыбается, словно сейчас не своего подопечного от разводов туши избавляет, а отмывает морду глупого рыжего котенка, который умудрился упасть в миску со сметаной.       У Тартальи не просто сердце с ритма сбивается, оно вообще забывает качать кровь. У Чжун Ли взгляд затуманенный, с полу-пьяной поволокой. Оба молчат, лишь кожей впитывая каждый чужой выдох и цепляясь за движения глаз, что так и норовят опуститься на губы.       Стоит ли ему послушаться совета Ху Тао и все же попробовать? Как минимум, все выглядит так, будто лучше шанса может и не настать.        У Чжун Ли брови сведены вместе в сосредоточении, очки сползли на самый кончик носа, глаза совсем потемнели, пара прядей выбивается из пучка волос. Так и хочется заправить их за уши.       К черту.       Аякс чуть тянется вперед, прикрывая глаза, но в ту же секунду мгновение, которое по ощущениям длилось целую вечность, заканчивается чужим «Извини, проведаю как там Тао, что-то слишком тихо…» и звенящей тишиной после закрытия двери.       Сердце возобновляет работу, лицо в очередной раз за этот вечер становится пунцовым, кончики пальцев, в которых он все еще держит несчастный телефон, дрожат. — Придурок… — шепчет он сам себе, осознавая, какую глупость чуть не натворил, — Просто долбанутый наглухо…       Тарталья надеется, что менеджер ничего не заметил, а если и заметил, но не понял, а если и понял, то неправильно, иначе вокалист прямо сейчас выпрыгнет в окно и помчится до канадской границы, лишь бы никогда снова в глаза старшему не смотреть.       Нет, так они точно сейчас песню не напишут, надо как-то выкинуть все из головы и просто начать писать. Что может опустить его с неба на землю за секунду? — Думай-думай…– шепчет тихо, пока губы не складываются в букву «О».       Он быстро набирает номер и прикладывает телефон к уху, вслушиваясь в гудки. Со второго в трубке слышится раздраженное «алло?» — Прическа у тебя, кстати, педиковатая. Обсуждал это со стилистами? — Тараторит Аякс в динамик, почти запинаясь от разыгравшихся нервов. — Ты че, сука, — Сайно явно встает с кровати от такого внезапного комментария его внешности. В голосе недобрые нотки потерявшей контроль агрессии. Отлично, именно этого он и добивался. — Ахуел совсем? Тебе пояснить за что-то надо, я так понимаю? Ну давай, возвращайся в общагу, посмотрим как и где ты спать теперь будешь, если я тебе кровать обоссу. Смелости набрался, да? А с чего вдруг? Может тебе самооценку-то подрез…       К несчастью, Чжун Ли возвращается слишком быстро, поэтому Аяксу остается лишь быстро сбросить звонок и кинуть номер в черный список, чтобы разгневанный рэпер не отвлекал от вновь обретенного рабочего настроения. — Все под контролем, она просто созвонилась с Янь Ф… Ты в порядке? — Чжун Ли окидывает недоверчивым взглядом вокалиста, который распластался на полу, судорожно записывая что-то в блокнот, — Вдохновение поймал? — Мы все еще голодны, Потому что мы молоды. Отойди в сторону, Потому что нам нужен свежий воздух.* — Включи семпл еще раз… — Аякс без вопросов нажимает кнопку на мобильнике, более того, доматывает мелодию до нужного момента и напевает вслух строки, — О… Это идеально подходит. Допиши дальше «Развяжи все, что было запутано. Не желаю тратить жизнь, стоя на месте».       Музыкант снова отматывает песню, снова напевает новую часть вслух и кивает.       Так они избавляются от неловкости, повисшей между ними. Так они дописывают последнюю песню.

⭐️

— Я понимаю, что завтра выходной и тебе незачем спешить обратно в общежитие, — Чжун Ли говорит шепотом, чтобы не разбудить успевшую уснуть Тао, — Но сейчас три часа ночи и мне совесть не позволит отправлять тебя обратно в такое позднее время… — Вам просто влетит, если с любимчиком публики что-то случится. — Все так же тихо отвечает Аякс, подмигивая менеджеру.       Сейчас, когда они убили несколько часов на вылизывание последней песни, уже не осталось места для неловкости и стеснений. Оба до невозможности уставшие, ленивые и измученные. Никто не пытается что-то из себя строить. На это просто не осталось сил. — Ты прав… Поэтому предлагаю тебе остаться на ночь, а утром я подброшу тебя до агентства. По рукам? — У меня с собой нет одежды… И зубной щетки. — Одежду дам свою, новая зубная щетка тоже найдется, — Парирует Ли и Тарталья сдается. — Ладно, — Выдыхает он, совершенно не пытаясь скрыть улыбки, кричащей, что он и сам не хотел уезжать, — По рукам.       Чужая футболка больше на пару размеров, а пижамные штаны и вовсе не желают держаться на узких бедрах, несмотря на то, что Чжун Ли «дал старые, со времен, когда еще был меньше в размерах, чем сейчас». — Мистер Ли… — Тарталья высовывает нос из дверного проема ванной комнаты, в которой вынужденно оказывается уже второй раз за этот вечер, — Есть проблема… Ваши штаны с меня спадают, могу я поспать в трусах?       Чжун Ли бархатно и тихо разливается смехом в другом конце коридора, где был оставлен младшим парой минут ранее: — Можешь не спрашивать, я расправил кровать, выходи, — И, чуть помедлив, добавляет, — Обещаю не смотреть.       Тарталья хмыкает, закатывая глаза и вспоминая, как сотню раз менеджер видел его «в чем мать родила» во время примерки костюмов, фотосессий или переодеваний на концертах. Именно поэтому, гордо виляя задницей в своих серых боксерах и чужой растянутой футболке, Аякс дефелирует в сторону спальни. — Вот это недоразумение — Рыжий тыкает пальцем в расстеленный на полу футон, где уже расположился менеджер, — уберите, пожалуйста. Это ваш дом и вы будете спать на вашей кровати. Мне будет вполне комфортно на полу. — Но ты же гость… — Чжун Ли принимает положение сидя, а Тарталья лишь зевает на эту более чем банальную реплику и отмахивается рукой, — Тогда ложись со мной на кровать… Она, вроде, достаточного размера для двоих.       Аякс разворачивается пятках и тут же, вместо ответа, рушится на кровать, натягивая одеяло до ушей. Если быть честным, не с целью согреться, а с целью скрыть очередные красные пятна румянца на щеках. Чжун Ли же тихо подкрадывается с другой стороны, опускаясь осторожно рядом и совсем не пытаясь отвоевать одеяло.       Они молчат. Каждый смотрит в потолок и думает о чем-то своем. Тарталья, например, о своих чувствах, о том, как часть кровати поблизости продавлена под весом чужого тела, о том, как близко лежит чужая рука, что он и без прикосновений чувствует исходящее от ладоней тепло, о том, что у Чжун Ли руки худые, пальцы тонкие, красивые, элегантные, но кожа на подушечках жесткая, грубая.       Думает о том, что если бы у менеджера были жена и ребенок, это были бы самые счастливые люди на планете Земля. Почему? Потому что мистер Ли спокойный, чуткий, понимающий, заботливый. За все время стажировки и несколько месяцев с дебюта, что бы ни вытворяли монстры «Селестии», их менеджер никогда не повышал на них голос. Они всегда были обеспечены одеждой, едой, водой и всеми благами комфорта, о каких только могли попросить. Он делал для них все, а ведь «Селестия» — это всего-то его работа. Эти пять подростков никем ему не приходятся, а он так старается для них. Что же тогда могло бы достаться людям, которых Чжун Ли любит? — Мистер Ли… — Подает вдруг голос Аякс, а мужчина вместо ответа лишь поворачивает голову в его сторону, цепляясь расширенными от темноты зрачками за острую линию челюсти младшего, — Простите меня за любопытство и, вероятно, неудобный вопрос, но… По всему вашему дому развешаны фотографии красивой женщины. Это ваша бывшая жена?       Догадка была хоть и глупая, но основанная на тех клочках информации, какую Аякс имел в своем распоряжении: обручальное кольцо на пальце, соседствующее со статусом «свободен». Других вариантов у вокалиста просто не оставалось. — Нет… То есть да, но все не так просто. — Менеджер черных глаз не отводит, а потому Тарталья позволяет и себе взглянуть на него. Зря. Без стекол очков куда проще оказалось разглядеть тоску и печаль в двух темных пятнах на чужом лице, — Ее звали Гуй Чжун. Мы вместе учились в университете и, если честно, вплоть до выпуска наши взаимоотношения были похожи на комедию: я бегал за ней, ухаживал… Хах, мне ведь было тогда чуть больше, чем тебе сейчас… А она была против отношений во время учебы, говорила, это отвлекает.       Чужой взгляд мутнеет, явно погружаясь вглубь воспоминаний. Брови сходятся у переносицы, губы складываются в тонкую напряженную линию: — На последнем курсе мы начали встречаться и я чувствовал себя самым счастливым человеком во вселенной. Ох, молодое сердце, кажется, это было единственное время в моей жизни, когда я узнал, что такое эти ваши «бабочки в животе». Я чувствовал себя окрыленным. В двадцать пять, после выпуска, мы поженились.       В полумраке комнаты Аякс лишь краем глаза улавливает нервное движение чужого кадыка. Чжун Ли явно дошел до самой неприятной части истории, а потому, долго не раздумывая, но закусив губу для смелости, Тарталья берет его за руку, безмолвно давая понять, что он рядом. Его не было рядом тогда, но сейчас он здесь и готов разделить с этим мужчиной его боль.       На чужих губах появляется тень грустной улыбки: — Через год она попала в аварию, а я… — он тяжело выдыхает, а вокалист лишь мягко поглаживает большим пальцем костяшки на чужой руке, — А я так и не смог отпустить. Извини, об это истории не так уж и много людей знают. Я не очень люблю говорить о ней, но тебе я доверяю… — Ли внезапно начинает слезать с темы, — Тебе не кажется, что мы сблизились за последние пару недель? Вроде знакомы больше трех лет, а как будто вообще друг друга не замечали…       «Все ясно, включил защитную реакцию…» — решает Аякс, а потому, чуть хрипя от усталости, тянет: — Мне жаль, что я не могу вернуть ее вам, мистер Ли. Я уверен, что Гуй Чжун была и остается лучшей женщиной в вашей жизни, которая сделала вас счастливым и, если честно, я ей безумно за это благодарен, потому что вы и правда не последний человек для меня. Но более того, я считаю, что вы неправы. Вы справляетесь и вы справитесь. Потеря близкого человека… Любимого человека… — У Аякса глаза слезятся, но он их не отводит, надеясь, что те глупости, которые сейчас выдает его неумелый на теплые слова рот и правда хоть как-то облегчат ношу менеджера, — Это всегда не проходит бесследно. Вам больно и это нормально. И вам будет больно еще долгое время… Потому что по сути, боль никуда не уходит, мы просто к ней привыкаем? Она становится частью нашей жизни. И это тоже нормально, мистер Ли. Я просто хочу, чтобы вы знали, что вы не один. Если хочется поговорить о ней… или даже о какой-либо сторонней теме, чтобы отвлечься, я всегда рядом и могу разделить с вами трудные минуты, хорошо?       Чжун Ли молчит, сверлит глазами, оттенок которых Аякс уже потерял надежды разобрать. Эмоции в них разглядеть — тоже. Он повторяет совсем тихо, с надеждой: — …Хорошо? — Хорошо, — Чужие губы растягиваются в более искреннем подобии улыбки, пуская по коже младшего волну мурашек. У Чжун Ли безумно красивая улыбка. — Не правда ли странно, что мы всегда молчим о тех вещах, о которых думаем больше всего? Вот о чем ты думаешь сейчас?       Тарталья хмурится, пытаясь разобрать ворох собственных мыслей в голове: — Давайте сначала вы. — Ладно, — Чжун Ли кивает, — Сегодня, когда спорил с Тао, я понял, что улыбаюсь… а потом понял, что думаю в этот момент о тебе. — У Аякса сердце пропускает удар, а рука рефлекторно чуть сильнее сжимается вокруг чужих пальцев, — Это довольно странно работает и я пока не совсем понял, как именно, но с тех пор, как мы начали работать над песнями, мне стало лучше впервые за несколько лет.       Перед тем, как закончить свою мысль, менеджер свободной рукой мягко и бережно смахивает прядь рыжих волос со лба Тартальи, вновь заставляя того краснеть: — Ты как солнце после метели или как радуга после дождя… Что-то одновременно правильное и неправильное.       Аякс больно вцепляется зубами в губу, пытаясь унять сердечный ритм. — Тогда можно мне… быть рядом не только из-за написания песен? — шепчет он, ощущая те самые грубые кончики длинных пальцев на своей коже. — А зачем еще? — Мистер Ли вновь осторожно улыбается, а Тарталья против этой улыбки безоружен.       И плевать уже, как это выглядит со стороны, кто что подумает, да даже если бы сейчас Ху Тао зашла, вокалист бы кинул в нее тапком, лишь бы не прерывать момент. — За тем, чтобы вам было легче. — Самоконтроль окончательно покидает разум, поэтому он позволяет себе чуть вильнуть головой в сторону, чтобы снова коснуться щекой чужих пальцев, тем самым вызывая у старшего еще более яркую улыбку, — Хотя бы немного. — …Можно, — Хрипит Ли в ответ, — Теперь твоя очередь. О чем ты чаще всего думаешь, но не говоришь вслух? — Я только что сказал. Хочу быть рядом. — Певец мысленно посылает к черту все рамки приличия, — А еще, возможно, обняться. Потому что… Потому что мне тоже лучше рядом с вами, если честно.       Лишая парня ответа, Ли перекатывается обратно на спину и разводит руки в стороны, как бы приглашая обнять себя. На губах добрая усмешка, а глаза блестят. Тарталье хотелось бы верить, что от счастья, а не от непролитых слез.       Он смеется еле слышно, а затем просто ныряет в это море, устраиваясь головой на чужой груди, ладонями цепляясь за чужую футболку возле ребер и прикрывая глаза.       Если у Аякса до этого момента и была какая-то тактика по отторжению и выжиганию собственных чувств к менеджеру, то сейчас она явно оказалась провальной. Первым доказательством этого служило его сердцебиение, которое, вероятно, было слышно во всей комнате. Второе доказательство — глупая счастливая улыбка на иссохших и искусанных губах. Третьим же доказательством проигрыша перед самим собой было спокойствие, внезапно обретенное в ту же секунду, когда ему позволили быть ближе.       Теперь совершенно неважно, что там впереди, как окончится премия, что ждет «Селестию», простят ли его когда-нибудь родители, сможет ли он подружиться с участниками собственной группы или любой другой из миллиона тревожащих его вопросов. Все это сейчас неважно.       Ему хорошо — вот, что главное.       Ко всему прочему, опуская тему собственного проигрыша перед чувствами, можно подчеркнуть и пару маленьких побед перед чужими. Например, длинные пальцы в рыжих волосах или крепкую ладонь на худой лопатке. Или даже весь этот вечер, включая откровенный разговор в его кульминации.       Возможно, это лишь мелочи, которые ничего не значат для остальных людей, но для Аякса даже такие клочки внимания — это… Все.       Поэтому, Чжун Ли прав, сейчас он будет просто брать, что дают и не просить большего. Ему, как айдолу, не привыкать.