Русалка для слуги Кощея

— Велик и дивен мир! — воздел в удивлении руки Коркуд. — В своих странствиях я много слышал о гигантских созданиях, первенцах Земли и Неба. Теперь мне довелось лицезреть их воочию. Размеры Щуки в самом деле впечатляли. Смертные, которые ее когда-либо встречали, складывали песни и легенды об огромной рыбине, чей хребет измеряется не пядями и саженями, но поприщами или днями пути. Ее появление сулило богатство и удачу, поскольку там, где проплывала Щука, потом находили россыпи речного жемчуга и серебра. Похожие речи вели про дядьку Полоза, который в реках, по которым путешествовал, случалось, оставлял золотые чешуйки. Впрочем, все первенцы Велеса-Ящера, видевшие мир до прихода людей, отличались в истинном облике гигантскими размерами и обладали древней изначальной мудростью матушки Природы. Жаль, что в их потомках эти качества с каждым поколением постепенно иссякали, поскольку мир отравила ложь. И все же даже уродливые и свирепые чудища Нави, не могли вообразить и сотой долей бесчинств, которые творил расколовший душу злобой Кощей. За его преступления, по словам батюшки Водяного, и расплачивалась Щука, которой ее отец Велес и хранители Верхнего мира назначили ходить по Морю-Окияну, пока не придет ведомый только вещим Пряхам срок. «Зачем звала меня, сестра?» — подслеповато высовываясь из воды, спросила Щука у птицы Рух. «К моеим скалам пристал корабль с твоими сородичами. Они хотят достичь берегов Острова Буяна, а я, как ты знаешь, так далеко забраться, оставив птенцов, сейчас не могу», — пояснила птица. «Не такая уж это даль с твоими-то крыльями», — начала было Щука. Потом все-таки высунула голову из воды, пригляделась, увидела путешественников и удивленно всплеснула хвостом, вызвав волну, едва не опрокинувшую корабль. «Да тут, сестра, и твоих сородичей хватает, — заметила она, с интересом разглядывая странников. — Не та ли это свербигузка, которая вскружила голову моему божевольному внуку? — указала она на Жар-птицу. — Никак решила вернуться к нареченному жениху? Как будто сразу не могла понять: не пара Жар-птице ящер из Нижнего мира! А это кто там бескрылый? — продолжала рыбина. — Велибор-отступник, глупый доверчивый ящер, который правнуку моему лживому поверил? Ну этот хоть жену себе толковую нашел, не то что брат его беспутный». Трудно сказать, сколько бы еще старая Щука вспоминала былое, но птица Рух торопилась накормить своих птенцов. «Так сможешь ты их до Буяна довести?» — спросила она. «А кто ж меня спрашивать будет, — печально отозвалась Щука. — Пока моего внука не сокрушат, не знать мне покоя. Однако смогу я взять на свою спину только троих: ящера, потомка вещих птиц и человека. Вы уж сами решайте, кто отправится со мной в путь. Подумайте хорошенько, прежде чем вперед рваться. Пряхи за совет высокую цену берут, да и кузнец от них отставать не собирается». — Кощей похитил мою дочь, — решительно шагнул вперед Велибор. — стало быть, мне цену и платить. — Я тоже готов отдать многое, если это поможет вернуть мою невесту, — присоединился к нему Ярослав. — Я свою цену уже вроде бы заплатил, — глянул на изувеченные ноги и рассыпавшиеся пеплом крылья Финист. — Но без молота Верхнего мира отправляться за наковальней не имеет смысла. «Так я и думала, — оценив выбор просителей, снова плеснула хвостом Щука, поднимая его из воды наподобие трапа. — Только бы вышел толк». — Не продешеви, брат, — напутствовал Велибора Горыныч. — Постарайся избежать ловушек, — добавил Коркуд. — Мы ему поможем и, если надо, предостережем, — заверили Финист и Ярослав, устраиваясь на широкой спине, где каждая чешуйка напоминала гигантский серебряный щит, переливавшийся перламутром. Велибор поднимался последним. На прощание он крепко обнял Даждьросу. — Я добуду наковальню и вернусь, — пообещал он. «Да уж на острове Буяне тебя, такого бестолкового и доверчивого, точно не оставят! — заверила его Щука. — Когда пешком под стол ходил, и то, кажется, был хитрее. Зато правнучек мой, хотя хитростью всех превзошел, а все ж сам себя перехитрил, — живую душу на поганую иголку променял». Когда серебристая спина гигантской Щуки, несущей троих отчаянных путешественников, скрылась вдали и растаяла среди волн серебряной иголкой, оставшиеся на берегу пришвартовали понадежнее корабль. Потом вместе с Птицей Рух разделали добычу, которой она так щедро поделилась, накормив досыта команду и засолив мясо впрок. Ожидание могло затянуться. Терзаемые переменчивыми ветрами волны Моря-Окияна не прекращали свой извечный бег, то вспениваясь бурунами, то растекаясь маслянистой гладью. Полночное Солнце свершало путь на ладье, Мировой змей дремал в глубине, пробуждаясь на закате для битвы, чтобы к рассвету вновь остаться побежденным и сокрыться на дне, копя силы. Птенцы пищали в гнезде, постоянно требуя материнского внимания или еды, почти как человеческие младенцы. Воины и матросы отдыхали, набираясь сил, приводили в порядок корабль, чистили оружие, несли стражу, занимали друг друга разговорами, слушали истории и легенды разных народов, которые рассказывал повидавший весь мир Коркуд. Мясо слона доели, и птица Рух принесла откуда-то каркаданна, гигантского единорога с длинной мохнатой шерстью. Велибор и его товарищи не возвращались. Даждьроса потеряла остатки покоя, впав в безразличное ко всему оцепенение, подобно волшебному сну, в который Кощей погрузил ее Желану. Она не слушала историй, не наблюдала за тренировками, не брала в руки прялку или иглу и совершенно забыла о добровольном обязательстве готовить для команды еду. К счастью, не занятые работой воины могли сами о себе позаботиться. День-деньской она стояла на берегу, забывая про пищу и сон, до рези в глазах вглядываясь в причудливый рисунок расцвеченных солнечными бликами или свинцово-серых волн, в ожидании Велибора и его товарищей. Но море оставалось пустынным. Проследить путь возлюбленного мужа и его товарищей с помощью зеркала она не могла и не только из страха перед кознями Кощея. Водная гладь ее не слушалась, распадаясь каплями, словно эта часть Моря-Окияна забирала у нее магию. — Так нельзя, ты совсем себя изведешь и обессилишь, — строго увещевала ее Жар-птица, уговаривая поесть. — А нам предстоит еще битва с Кощеем. — А что, если Хозяин Нави добрался до них? — еле удерживая в трясущихся руках ложку, озвучивала свои сомнения Даждьроса. Она понимала, что Жар-птица переживает не меньше нее, но поделать с собой ничего не могла. «На Море-Окияне Хозяин Нави не властен», — напоминала птица Рух. — А остров Буян — благое место, — вылетая в дозор, уверял Горыныч. — Просто время тут течет иначе, — пытался объяснить Коркуд. Даждьроса кивала и снова устремляла взгляд за горизонт. — Возможно, именно твоя тревога и задерживает странников в пути, — предположила Жар-птица. — Не просто так смертные считают, что уныние — это страшный грех. Она отвела подругу к источнику, где заставила вымыться и сменить одежду с траурной на праздничную и надеть любимые русалкой малахитовые застежки, которые когда-то, еще в Княжьем граде, выковал Велибор. Потом расчесала частым гребнем ее волосы, прежде чем укрыть их под жемчужной кикой. Даждьроса глянула в водную гладь на результат трудов. На нее смотрела не измученная растрепа с безумным взглядом, какой она себя увидела, когда шагнула в купель, а молодая цветущая женщина, немного утомившаяся от забот. — Вот это — другое дело, — проговорила Жар-птица, удовлетворенно разглядывая подругу. — Разве ты не знаешь, что на отчаявшегося нередко обрушиваются новые беды и лишь потому, что он, пестуя свое горе, не только не ждет помощи, но и отвергает руку, протянутую, чтобы подняться. Жар-птица, которая, несмотря на переживания, не позволяла себе падать духом и распускаться, оказалась права. Едва Даждьроса, закончив с приготовлением пищи, села прясть, Горыныч вернулся с моря, неся добрые вести. Поправляя на ходу кику, Даждьроса взбежала на облюбованный утес, чтобы увидеть возвращающуюся Щуку, на спине которой стояли Велибор, Финист и Ярослав. Ящер торжествующе сжимал в руках наковальню, потомок вещих птиц привычно придерживал молот верхнего мира, пояс княжича отягощал меч-кладенец.