За звёздами в тени

      Госпожа Нин Гуан не торопится отвечать. Кажется, её сердце не вздрагивает ни при упоминании старого знакомого, ни при виде нового. — Ах, господин Чжун Ли? — только и уточняет она. — Уже много времени прошло с нашей последней встречи… Однако я помню, что он порекомендовал мне Вас как умного и честного человека.       Господин Чжун Ли, по крайней мере, тот, которого знает Чайльд, уж точно не мог сказать такую глупость. Он достаточно натерпелся от юноши и едва не оказался обвинён в какой-то непонятной ерунде. Нет, конечно, Тарталья не отрицает, что этот китаец всегда был особенным. Непохожим на других. Имеющим своё мнение. Дурным, иными словами.       Но разве можно настолько сойти с ума? Юноша косится на собеседницу и качает головой. Нет, госпожа Нин Гуан так запросто бы не поверила во что угодно. Если только между ними нет какого-то подводного течения, скрытой вражды, держащей их достаточно близко друг другу для наиболее выгодного ведения войны. А что? Чем не хорошая стратегия? — Кажется, он… — Чайльд запинается и опускает голову ещё ниже, усиленно изучая мощение под ногами. — Обещал передать мне привет.       Женщина улыбается и мягко качает головой, такая непохожая ни на русских, ни на китайцев. Тарталье кажется, что он сейчас же отрастит крылья и улетит куда-то в небо, чтобы солнце играло с её белыми волосами ещё более явно, чем сейчас. Не зря же вокруг её ухоженной головы возникает целый ореол оранжевых отголосков. — Мне он ничего подобного не говорил, — уведомляет Нин Гуан, вовсе не сочувствуя горю собеседника. — Кто знает, сколько ещё его знакомых Вы сможете встретить здесь. — Здесь? — спрашивает Чайльд, переходя от простого разглядывания исподтишка в нападение раньше, чем успевает подумать. — В этом доме?       Женщина легко смеётся. Она видит его совершеннейшим идиотом, не иначе, решает Тарталья. — Я не могу ничего утверждать, — наконец отвечает она. — Я знаю далеко не всех жителей этого дома. Я имела в виду, что Вы встретите людей на своём пути. В своей среде. Боюсь, мои познания языка заканчиваются на этой границе.       Чайльд понимающе кивает. Он и не требует ничего больше от китаянки, с которой, по-хорошему, не имел ни малейшего права заговаривать о её родине и, тем более, господине Чжун Ли. — Ну а тот юноша… — Тарталья спотыкается, не зная, как дальше выстроить слова. — С которым Вы поздоровались. Он тоже китаец, я правильно понял? Он знает господина Чжун Ли?       Молодой человек и сам не имеет понятия, чего ему так сильно сдался этот несчастный китаец. Давно пора было уже замолчать, а то и мягко перевести тему, точно следуя указам Царицы. Но нет же, так жизнь не будет настолько интересной. Так он ничего не узнает о своём старом знакомом. Может быть, даже друге.       Нин Гуан приподнимает брови, и не думаю скрывать замешательство, а затем послушно кивает. — Да, это так. Вы угадали оба раза. Однако… Дам Вам один совет, Чайльд. Несомненно, Вы вольны его не слушать, если не пожелаете. Пока что не следует думать о господине Чжун Ли. Ваша разлука ещё не столь долгая, чтобы Вы могли переживать.       Тарталья смотрит на неё и ничего не понимает. Даже смешной, какой-то старый способ выражения мыслей не занимает его так, как смысл её слов. Какая разлука? Значит ли это, что потом он сможет всё выведать? Но почему тогда не сейчас?       И всё же Чайльд не нападает. Он достаточно времени уже проработал, чтобы примерно понимать, когда уже следует заткнуться. Если ему сказали «нет» и у него есть шанс на ещё одну встречу, значит, это «нет» в этот раз будет для него непоколебимо. Так он и покажет себя с лучшей стороны, и будет иметь больше времени разобраться, как именно подступиться к нужному вопросу.

***

      Думает ли Тарталья о том, что не должен бы вообще развивать стратегию выяснения положения господина Чжун Ли? Конечно же, нет. Вместо правильных мыслей он занят размышлениями о причинах отказа Нин Гуан, причём высказанного в такой странной форме.       Больше всего Чайльд боится, что каким-то образом навредил таинственному учёному. Всё-таки репутация везде одинаковая, а господин Чжун Ли столько сделал для отца его невесты. Конечно, даже сейчас Тарталья понимает, что это было лучшим решением. Но «лучшее» далеко не всегда означает «означает». Что получил Чжун Ли взамен? Уничтоженное хозяйство, вот и всё.       Юноша хмурится и кашляет, брезгливо отряхивая руку от крови и почти незаметно голубых лепестков. Он уже устал от этой странной болезни, но не рискует никому раскрыться. Кто знает, вдруг это бросит ещё одну тень на… А на кого, собственно, это может бросить тень? Уж не на господина ли Чжун Ли?       Тарталья не обладает ни феноменальной памятью, ни жёсткой логикой, но отчего-то ему кажется, что его болезнь зародилась этим летом. Конечно, она могла развиваться в нём много-много лет, медленно, но верно пожирая какую-то часть лёгких, как он полагает, но это кажется юноше маловероятным.       Да и что за голубые цветы? Их не сыщешь во всём Союзе, уж Чайльд уверен. Он не особенно интересуется цветами, но их в принципе и не так-то много. Он бы просто не смог купить какую-то странную ерунду и запихнуть себе в глотку, чтобы потом мучительно прокашливаться. По крайней мере, он бы помнил. — Мыслительный процесс тебе не к лицу, — замечает Синьора, величественно проплывая мимо. — Постарайся не отпугивать хотя бы своих коллег. — Ага, — бурчит Тарталья, просыпаясь от мыслей и вскидывая голову. — А я знаю, чем ты расплачивалась за свои новые туфли. Не считаешь несколько не патриотичным светить ими здесь? — Словосочетание «часть задания» ты хоть когда-нибудь слышал? — осведомляется женщина, даже не оборачиваясь. — Впрочем, тебе даже слово «задание», и то не известно.       Чайльд крякает и прочищает горло. Он предпочитает замолчать, пока снова не закашлялся, и позволяет Синьоре праздновать победу. Пускай немного порадуется, ей это будет полезно. Вдруг перестанет всё время так презрительно нападать?       Чёрт возьми, ну почему ему становится всё сложнее и сложнее справляться с дурацким кашлем? Неужели цветочки способны убить его? Нет, он, Чайльд Тарталья, от пистолета никогда не страдал, так что сейчас уж точно не умрёт. — И хватит уже кашлять, — добавляет Синьора, опираясь на косяк у окна. — Лечись. Зачем тебе невеста врач, в конце-то концов?       Юноша и сам не знает. Вернее, нет. Конечно, он знает, зачем ему нужна его очаровательнейшая Катюша. Но зачем ему врач? Он что, расскажет ей об этой ерунде? Тогда она пойдёт к отцу и начнётся такая неразбериха, что Чайльд пожалеет не менее сотни раз. — Само пройдёт, — бурчит молодой человек, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза.        Синьора только фыркает. Очевидно, она слишком занята ожиданием Царицы, чтобы обращать внимание на своего дурака-коллегу. Тарталье же совсем не весело ждать Панталоне. Просить средства у него всего выходит из рук вон плохо, а отчитываться за них — ещё хуже. Зато не нужно тратить свои кровные, напоминает себе Чайльд. Можно немного и потерпеть.       И подумать о господине Чжун Ли, конечно же. Где там затерялись его письма? Да и будут ли они? Юноша вынужден признать, что начинает переживать. Он не скучает, конечно нет, но хочет получить хоть какую-нибудь весточку.       Его окружает слишком много человек, знающих загадочного китайца, чтобы он мог держать себя в руках. Вести двойную игру Тарталья никогда особо не умел — случая не было. Однако он и множество других уловок выучил так, на ходу, прямиком во время процесса их исполнения. Всегда получается несуразно и грязно, так, что заметать следы замучаешься, но Царица не обращает на такие мелочи внимания. Не выспросит же она у тихой и сдержанной Нин Гуан все темы их с рыжим дураком бесед. — Мне напомнить то, что я сказала десять минут назад? — осведомляется Синьора, неожиданно возникая рядом с Тартальей. — Когда думаешь, делай хотя бы лицо поумнее. — Начнёшь иметь дело с белой китаянкой, я посмотрю, какое умное у тебя личико будет, — огрызается юноша, вынужденно отрываясь от размышлений о решительных, пусть и полных достоинства, чертах лица господина Чжун Ли. — Тебе-то легко. Ты имеешь дело только с мужчинами. А мне как? — Поверь мне, женщинам дураки не нравятся, — наставительным тоном уведомляет Синьора. — Что вообще нашла в тебе такая хорошая девочка?       Тарталья просто игнорирует этот вопрос. Он согласен, полностью согласен с недоумением коллеги. Катя с лёгкостью нашла бы себе жениха получше, и даже не одного. Она умная, невероятно умная, как кажется Чайльду, трудолюбивая, ласковая… У неё есть деньги, в конце-то концов. Так почему, почему она каждый день соглашается упасть в его мир? Почему продолжает не замечать всю окружающую его ложь, грязь и глупость? Почему?       Чайльд хотел бы спросить. О, он хотел бы. Но вместо этого он просто смотрит на её чуть смуглые после лета чистенькие руки, на её растрёпанные тёмные волосы и теряется в мыслях. Конечно, она не идеал изящества. Но только почему он вообще начинает думать об изяществе?       Порой Тарталья представляет на её месте другую девушку, более подходящую ему. Неброскую, неумную, небогатую. Был бы он счастлив с ней? Юноша не знает.       Он вообще не знает, счастлив ли он. С такой невестой грех вообще задумываться на подобные темы, но всё же Чайльд хоть немного да знает себя. Его счастье — гоняться за преступниками или вычислять таковых, играть в шпиона и заниматься ерундой. Его счастье — рисковать жизнью и каждый раз обыгрывать смерть, цепляясь за последний волосок.       Наверное, он просто не создан для тихой и скромной семейной жизни, и всё. Что ж, он сделает всё возможное, чтобы Катюша этого не заметила. С ней глупо играть в опасности, поскольку она лишь расстроится, так пусть они останутся здесь, с Царицей. Ну или с господином Чжун Ли в далёком-далёком Китае. Там-то и Чайльд, и его счастливая нелепая жизнь будут в полной безопасности, уж он уверен.