Удачное похищение

      Всю фальшивую службу Долохов смотрел на Соню, с лица которой не сходила тревога. Она понимала, что творилось что-то недоброе, но была не в силах этому помешать. После обряда Натали крепко обняла подругу, которая оказалась не в состоянии произнести поздравления, а только смотрела на Наташу своими темными глазами, которые говорили: «Что же сделалось? Как же так?».       Наташа, ухватив за руку своего немужа, пошла с ним прочь. А Соня выскочила за ней в ночь, но только могла смотреть, как Ростову увозят. Долохов стоял за ее спиной и мерз. Когда вестовые с Курагиным и его любовницей скрылись, Федор позвал Соню. Она обернулась с таким видом, словно забыла, что тут есть кто-то еще, и всплеснула руками.       — Федор Иванович, скорее в тепло, простите, простите, — повторяла она, уводя его. И эта милая забота девочки, которая была сейчас от него полностью зависима, умилила его.       Планировалось, что остальные участники ночного приключения к утру вернутся в Москву и весело отпразднуют. Но теперь все менялось. Долохов велел своим сообщникам не покидать село, а сам, оставив Софи, Хвостикова и Макарина в доме попа и все-таки ненадолго возвратив себе шубу, отправился договариваться о ночлеге.       Дом, в который он привел Соню, был чистым, но небогатым. Семья, жившая в нем, торопливо убралась на ночь к соседям по распоряжению Федора, прихватив вознаграждение. Софи была совершенно без сил. Долохов усадил ее на кровать и сам поставил самовар.       — Софи, не засыпай, — Долохов только сейчас понял, что уже некоторое время обращается к ней на «ты», а не на «вы».       Девочка постаралась сесть ровно и пошире открыла глаза, принимая из его рук чашку чая.       — Нам следует поговорить, — наставительно произнес Долохов. Вся ее фигура выражала готовность слушать, хоть она и могла сию секунду провалиться в сон.       — Соня, о похищении уже знают, и если ты вернешься как есть, то будешь опорочена, — сразу сказал Федор.       Он увидел, что на ее лице появился страх, и обрадовался, что наконец ее мысли обратились на себя саму. Но Долохов снова ошибся.       — Как же я их подвела, ах, как подвела! Не удержала Наташу. И Николя, ах, — она закрыла рукой свой прелестный чувственный ротик.       — Николая Ростова это все как раз мало касается, — жестко отрезал Долохов.       — Нет, нет, вы не понимаете, он ведь дал мне слово, пошел против воли родителей, а я оказалась здесь. Как же он это перенесет, — тараторила Соня.       Брови Долохова взлетели вверх. Так значит, гусар Ростов все-таки рассмотрел то редкое сокровище, которое сияло перед его носом, и решился на предложение.       — А графиня-матушка, она ведь больная в деревне, как ее сердце все выдержит, — продолжала Соня.       Долохов на слова про графиню Наталью Ростову не стал реагировать, хотя был бы совсем не против, если бы сердце старой суки не выдержало. Он помнил день, когда сделал Соне предложение, прямой честный девичий взгляд и ответ, что она относится к нему с глубоким уважением, но не может дать согласие, так как это был бы обман, ведь она любит другого.       Долохов был сражен. Он поцеловал ей руку, извинился и пошел прочь из комнаты быстрым шагом, за дверью натолкнувшись на графиню, которая, конечно, подслушивала. Та, застигнутая в этом неловком положении, не думала смущаться. Она объявила Долохову, что опечалена тем, что их Соня, которая не имеет приданого, отказывается от приличной партии, и прибавила, что девушке не на что особо рассчитывать.       Тогда Федор чудом сдержался, слушая презрительные слова об этом ангельском создании. Он думал, что Ростовы, которые взяли на воспитание Соню, могли бы и лучше заботиться о ней, а не давать ей вечно понять, что она в доме стоит чуть выше прислуги.       А потом графиня Ростова с видом самодовольства сказала Долохову, что, конечно, как могла Соня согласиться, когда с детства влюблена в Николая. Графиня хвастала сыном, как бы говоря, ну как Соня могла предпочесть его вам. В ту секунду в голове Долохова и родился план с карточной игрой. Сорок три тысячи — сложение его и ее возраста. Ужасно сентиментально, если подумать.       Долохов знал, что стал одной из важных причин разорения Ростовых, и это тешило его самолюбие. Но рассчитывал тогда он все же на другое. Простить Николаю почти весь долг, если он откажется от Софи и поможет увезти ее. Ограниченный Ростов и слушать не стал, предпочтя повергнуть свою семью в бедственное положение.       Тем временем девочка, сидящая перед ним на кровати, все тревожилась за людей, которые ее не стоили и, по мнению Долохова, дурно с ней обходились. Теперь Федор был старше, Соня уязвима, и он знал, что делать. Так или иначе она оказалась в его власти и выбора у нее не было. Но быть с ней излишне жестоким он не мог и не хотел.       — Софи, — прервал он ее поток слов, — вы же понимаете, что не можете вернуться теперь к своим благодетелям, — последнее слово он как-то странно произнес, — когда на вас лежит позор. Вы не можете вынуждать их и дальше заботиться о вас, и уж тем более теперь вы не можете требовать от Николая исполнения данного слова, когда ваш позор коснется и его.       Соня дослушала его молча и покорно кивнула. Ее маленькие тонкие пальчики нервно теребили юбку. Конечно, она не могла ни о чем просить Ростовых. Как хорошо, что об их помолвке с Николаем не было объявлено. Так никто не узнает, что его коснулось такое дурное, думала она.       — Поверьте мне, я никому не хотела зла, — произнесла Соня и наконец заплакала, закрывая лицо руками.       Долохов отнял одну ее руку от лица и, опустившись на колени, прижал ее ладонь к своей груди.       — Я верю, что вы добрая девушка, но вы ведь и со мной были беспощадны, вы ранили меня, — сказал Долохов, и это была правда. Он снова сбился на «вы», обращаясь к ней.       Соня пыталась что-то сказать, но грудь ее сдавливали рыдания, а взгляд выражал сожаление.       Тогда, когда Долохов появился в доме Ростовых, Соня против воли почувствовала к нему расположение. Она видела в его глазах такое чувство, которое было ей знакомо. Так она, как ей казалось, любила Николая. Так же безнадежно. А потому она чувствовала близость и сочувствие к Долохову. Но все же его пронзительный страстный взгляд иногда дарил ей и другое чувство, задевал какие-то потаенные струны.       — Хотите ли вы исправить причиненное зло хоть немного? — спросил он и увидел, что эти слова произвели на нее нужный эффект. Поток слез прекратился. Соня утвердительно кивнула, доверчиво глядя на него.       — Если вы вернетесь в Москву женой, то все это вызовет лишь перетолки, но вы не будете опорочены. Вы сможете больше не стеснять Ростовых, живя в доме своего мужа. И если вы согласитесь, если будете хорошей и доброй женой, то сможете залечить ту рану, которую нанесли мне, — Долохов смотрел на Соню, а она, казалось, не понимала его. Прошло не меньше десяти секунд, прежде чем Софи решилась задать вопрос.       — Простите меня, если я неверно поняла вас, вы делаете мне предложение? — спросила она, борясь со смущением.       — Я не вижу другого выхода для вас. Все остальные слишком сильно ранит тех, кого вы любите, — ответил он, имея в виду Ростовых.       — Но как же вы? Я ведь обидела вас?       — И у вас есть шанс исправить это, — говоря это, Долохов уже видел, что Соня теперь его. Она опустила ресницы и произнесла то, что было приятно: «Я вам очень благодарна».       Дурочка. Но благодарность это уже что-то. После этого Федор по-отечески поцеловал ее в лоб, чувствуя, что она вздрогнула, и велел ложиться. А сам отправился объезжать соседние деревни и искать настоящего попа, который будет готов без вопросов обвенчать молодую пару. Сработало два аргумента — не только деньги, но и угрозы. Вид у Долохова был такой, что поп решил — если откажет ему, до утра может не дожить. А вознаграждение позволит наконец переложить в церквушке крышу.       Федор вернулся довольный и уставший, когда уже рассвело, и застал Соню, переплетающую толстую косу. Она смутилась, так как без привычной помощи выходило не так ловко. И Долохов, ни секунды не сомневаясь, предложил ей свои услуги.       Его красивое лицо после бессонной ночи приобрело болезненную бледность, а глаза лихорадочно горели. Он испытывал очевидное удовольствие, запуская пальцы в ее волосы и нежно поглаживая голову. Эта девочка-кошечка смущалась, но и не думала сопротивляться.       Когда он увозил ее, то еще не осознал, какое глубокое чувство нежности вызывает в нем Софи. А теперь он заплетал ей косу и понимал, что, как и раньше, отдаст за нее весь мир.       Хвостиков и Макарин за два дня побывали свидетелями на двух свадьбах. Но только одна из них была настоящей. За вторую Хвостиков снова потребовал денег, а Макарин, хоть и не испытывал к Долохову той теплоты, что и к Курагину, решил быть хорошим товарищем.       Софи была молчалива и вся погружена в себя. Только когда они вышли из церквушки, глядя куда-то на плечо Долохова вместо лица, спросила, почему они венчались не там же, где Натали и Курагин.       — Мне показалось, что здесь тебе будет приятнее, — просто ответил Федор.       На Соне была его шуба, а себе он раздобыл тулуп. Завтрак был скучным. Хвостиков и Макарин много пили. Долохов выпил лишь бокал шампанского, а Софи из своего сделала пару глотков, когда свидетели говорили тост за молодых.       Выехали в Москву поздно. Долохов решил, что Софи будет лучше проехать по городу вначале в темноте, а не при свете дня, иначе ей придется столкнуться с взглядами, а хуже того — и едкими словами встречных знакомых.       Со спутниками они простились на Арбатской площади, где тройки разъехались. Софи была измучена и оттого еще прекраснее. Темные круги делали ее глаза как будто еще больше, а взгляд — тяжелее. С самого утра она избегала смотреть на своего мужа. И Долохову не хотелось ее заставлять.       В доме их встретил его лакей, торопливо принесший свет. Федор сам помогал Софи снять шубу, которая была ей слишком велика. Девочка выскользнула из мехов и сделала несколько неуверенных шагов. Он неотрывно смотрел на нее — Софи в его доме, его Софи.       — Ты задержался, я уж извелась в ожидании, — услышал голос с цыганским акцентом Долохов, и его накрыла злость. Матреша — худая и бледная цыганка, с блестящими черными глазами и с черными курчавыми, сизого отлива, волосами — смотрела на него и призывно улыбалась. Она еще не поняла, что за девицу привез ее господин, и торопилась обласкать его.       Софи посмотрела на цыганку непонимающим взглядом, а потом ее пронзило осознание. Кошечка ахнула и обернулась к Федору. Ее глаза выражали ужас. Приехать в дом к мужу и быть встреченной его любовницей! Первый взгляд после свадьбы, который она обратила к нему, был таким. Долохов не смутился.       — Софи, это артистка Матреша, она часто развлекала нас с Анатолем, когда мы жили здесь вместе, своим пением. Впрочем, когда холостая компания распалась, музыкантам в доме не место, — уверенно сказал он, будто собирался выставить повара, стряпня которого не понравилась его молодой жене.       Во взгляде Сони появилось недоверие, но прежнего ужаса уже не было.       — Матреша, — позвал Долохов, — иди поклонись Софи Долоховой, моей дорогой жене.       Испуганная цыганка быстро подбежала и заглянула в лицо Софи оценивающим женским взглядом. Ей не понравилось то, что она увидела. Матреша сравнивала ее с собою с досадой. Но голос ее, в отличие от глаз, врал: «Очень рада барыне в доме, помилуйте за манеры, ведь за невестой уезжал князь Курагин, не признала».       Долохов отодвинул Матрешу в сторону бесцеремонно, развернул к себе за плечо и сунул в руку сто рублей.       — Утром собирайся и уезжай, — негромко сказал он, не обращая внимания на ее молящий, страстный взгляд. Затем так же быстро отстранился и повел Софи в кабинет, куда велел принести ужин.       Его кабинет, убранный от стен до потолка персидскими коврами, медвежьими шкурами и оружием, произвел на Соню сильное впечатление. Здесь все было мужским, чуждым, далеким. Соня чувствовала себя опустошенной, она позволила Долохову подвести себя за руку к его креслу и усадить. В пути девушка чувствовала сильный голод, но, когда лакей поспешно разложил на столе блюда, едва ли притронулась к ним.       Федор, видя ее состояние, налил ей бокал вина, и под его требовательным взглядом она сделала большой глоток. На ее щеках вскоре появился румянец, и Долохов стал подавать ей кусочки сыра в меду. Софи подчинялась его воле. Но теперь снова избегала смотреть на него. Все, что она видела, это его красноватые ловкие руки.       Что же будет теперь, со страхом думала она, ведь он мой муж. Почему-то, думая о свадьбе, Соня всегда представляла себе семейные уютные вечера с чтением книг и приятными беседами. А сейчас в ее голову пришла мысль, что, кроме этого, есть еще супружеская спальня. Не говоря о том, что мужем в своих мечтах она представляла другого. Но теперь это невозможно. Кончено, все кончено.       Видя, что к еде Соня остается равнодушной, а ее взгляд все темнеет, Долохов поднялся и подал ей руку. Софи послушно приняла ее и последовала за ним.       Федор подвел ее к спальне и почувствовал, что его жена дрожит. Она вошла и обернулась к нему. Второй раз за день Софи смотрела ему в лицо. Я ваша, мне страшно, но я ваша — вот что говорил ее взгляд, ее маленькие пальчики все еще сжимали его запястье.       Долохов не спал больше суток. Однако усталость бы не остановила его, желание было слишком сильным. Но ее взгляд остановил. Федор понял, что не тронет ее сегодня. Свою брачную ночь Софи Долохова проведет в его спальне одна.       Только уйти совсем ни с чем он не мог. Долохов притянул ее к себе и, приподняв за подбородок, поцеловал. Ее губы были мягкими. На них остался вкус меда, но сладкими они были и без того. Софи подчинялась. И уже это было очень-очень хорошо. Федор медленно провел языком по ее нежной губке, а затем властно вторгся в ее рот.       Неумелая, она была восхитительно неумелая. И все же в ее робких попытках ответить на его движения чувствовалась затаенная страстная натура. Ее ручки, вначале несильно упиравшиеся ему в грудь, расслабились. И теперь ее пальчики правой руки как будто сами собой слегка оглаживали его плечо. Ей было приятно, хотя она сама этого еще не поняла.       Долохов целовал ее долго и оторвался только потому, что понял: через мгновение он уже остановиться не сможет. Он слегка отстранился. Софи медленно открыла глаза. В них не было страха — удивление и смущение.       — Спокойной ночи, моя милая Софи, — сказал Долохов и отпустил ее. Соня ахнула от резкости разорванной близости. Федор скользнул по ней внимательным взглядом и вышел. Себе он распорядился постелить в кабинете.       Несмотря на множество впечатлений, оба уснули почти сразу. Долохову, однако, не удалось проспать до утра. Матреша, прознавшая, что ее господин не разделил с женой постель в свою первую брачную ночь, неверно истолковала этот знак. В третьем часу ночи она, успев скинуть платье и шаль, скользнула к нему под одеяло абсолютно раздетая. Ее влажный жадный язык прошелся по его шее, а тонкая рука уверенно легла на пах.       — А я уж решила, что ты всерьез меня гонишь, — зашептала она, чувствуя, что Долохов проснулся.       — Всерьез, — смелые прикосновения Матреши после светлого воспоминания Сониной неловкости показались мерзкими.       — Как же так, милый, если невестушка сегодня спит одна? — Матреша прижалась к нему голой грудью и потерлась.       Долохов хотел спать, а цыганка, которая еще позавчера умела ему понравиться, раздражала. Тратить время на объяснения он не стал — откинул одеяло и столкнул Матрешу с дивана на пол.       — Вон, — коротко сказал Долохов, отворачиваясь. Когда он проваливался в сон, слышал шелест одежды и всхлипы.