Удачное похищение

      Утром Софи проснулась первая. Долохов обнимал ее сзади, его рука была перекинута через ее бедро. Это было так естественно.       «Неужели на его месте мог быть Николя?» — думала Софи. По какой-то причине она была уверена, что с кузеном все было бы иначе. Этот жар, который накрыл ее вчера с Долоховым, как будто разбудил в ней что-то.       Она понимала, что ее любовь к Николаю была чувством совсем иного рода. Оно родилось, когда они оба были детьми. Тогда Софи увидела идеал и, как ей думалось, следовала за ним. Но Николай никогда не вызвал в ней страсти, испытанной вчера, только нежность и готовность всем пожертвовать.       «Неужели можно не любить и так гореть?» — думала Софи. «Если это не любовь, то почему вчера все было так хорошо? Стыдно, но хорошо».       Она медленно повернулась, чтобы посмотреть в лицо мужу. Во сне он был похож на ангела со своими правильными чертами и светлыми взъерошенными курчавыми волосами.       «Смогу ли я полюбить его? — спрашивала себя Софи, — разве это возможно, когда мое сердце уже занято?» Сама с собой она решила, что это невозможно. Любовь к Николаю была вечной, настоящей. Но отчего-то в ту же секунду, подумав об этом, она испытала огорчение. Ведь если бы ее сердце было свободно, ее брак мог бы стать огромным счастьем, поняла Соня.       Долохов проснулся, но не сразу открыл глаза. Он чувствовал, что Соня лежит рядом, лицом к нему, под его рукой. Что она делает, рассматривает его? Думает о другом? Вспоминает вчерашнее? Каждое его предположение было верным.       Федор притянул Софи ближе, не открывая глаз, и прижался губами к волосам жены, вдыхая ее запах.       — Какая же ты мягкая, сладкая девочка, — сказал он.       — Доброе утро, Федор Иванович, — услышал он в ответ. Его рассмешила эта церемонность после вчерашней ночи, когда она раскрывалась перед ним. Обычно женщины, которые хотели ему принадлежать, довольно быстро переходили к фамильярному обращению на «ты». Но нет, с Софи все не так. Она, вчера впервые испытавшая оргазм с мужчиной, и этим мужчиной был он, утром церемонно обращалась к нему по имени и отчеству.       Вначале завтрак или продолжение урока? Наверное, лучше дать ей вначале набраться сил, решил Долохов, хотя ее близость была так заманчива. Он откинул одеяло. Софи лежала перед ним абсолютно голая при свете дня. Девушка поспешно попыталась закрыться, но Долохов поймал ее руку и прижал к своим губам.       — Дай мне посмотреть на тебя, — попросил он, и Софи подчинилась. — Ты ведь сама не знаешь, как ты красива, — сказал он. Самым приятным было то, что Софи этим утром смотрела на него, не прятала взгляд, не отворачивалась. Она следила за его реакцией. И сейчас, слушая его, мягко улыбнулась.       Вряд ли бесприданница, хоть и очень хорошенькая, слышала много искренних комплиментов. Уж явно этот дурак Ростов не говорил ей того, что она заслуживала. Как она расцветет, если будет получать то, что должна? Это вопрос, на который Долохову хотелось найти ответ.       Его любование прервал неуверенный, но настырный стук в дверь. Навряд ли кто-то из лакеев без веской причины решил будить господина. Каждый из прислуги знал буйный нрав Долохова и не раз бывал бит.       Долохов набросил на Софи одеяло, сам торопливо натянул панталоны и открыл дверь. Лакей, стоявший за ней, был испуган, но тверд в своем намерении поднять барина.       — К вам пришли, очень велели докладывать. Марья Дмитриевна Ахросимова, — поспешил сообщить он.       Принес же черт старую каргу, подумал Долохов. Впрочем, после отправленного вчера их с Соней общего письма кто-то обязательно должен был явиться. Старый граф был трусоват, графиня в деревне, как говорила Соня, а Николай в полку. Вот и пришла крестная Наташи Ростовой.       — Не выходи пока из спальни, завтрак подадут сюда, — сказал Долохов, оборачиваясь к Софи, которая сидела на кровати с решительным лицом.       — Нет, я должна объясниться, позвольте мне пойти к Марье Дмитриевне, — попросила его жена.       — Хорош бы я был, выставив тебя под эту артиллерийскую стрельбу, — пошутил он. — Нет уж, я твой муж и я несу за тебя ответ, понимаешь меня? — спросил он жестко.       И Софи согласно кивнула. Он прекрасно знал, что Ахросимова, известная своей грубостью и прямотой, накинется на Соню, которую обвинит в падении Наташи. Кого же еще она могла обвинить, когда похищение произошло из ее собственного дома, в котором она несла ответственность за крестницу?       Долохов спустился в гостиную, где, громко топая туда-сюда, в негодовании вышагивала Марья Дмитриевна. Ахросимова привыкла к тому, что ее массивность, суровое лицо и громовой голос на многих сразу наводили страх. Поэтому она заранее приняла одно из самых грозных своих выражений и расхаживала, чтобы придать себе большей внушительности.       Когда Долохов появился перед ней с совершенно спокойным лицом и, оглядев гостиную, с удивлением спросил, неужели лакей не предложил гостье чаю, Ахросимова немного стушевалась.       — Предложили, отказалась, — коротко ответила она. — Я к вам не чаи распивать приехала. А имею серьезный разговор ввиду ваше гнусного, — последнее слово она выделила, — участия в похищении Наташи Ростовой.       — Так, и что же? — спросил Долохов, садясь в кресло и изящным жестом руки предлагая Ахросимовой сесть. Но та осталась стоять, чтобы грозно нависать над молодым человеком.       — Я требую ответа, где сейчас находится Курагин и Натали, после того, как вы опишете мне все детали венчания, назовете церковь и имя попа, проводившего обряд, мы отправимся к графу Ростову, где вы повинитесь перед ним и приложите все усилия, чтобы вернуть его дочь в Москву как можно скорее, — твердо, будто чеканя слова своим раскатистым громким голосом, произнесла Марья Дмитриевна.       — Не имею желания и причин перед кем бы то ни было извиняться, — лениво и спокойно ответил Долохов, властным жестом пресекая попытку Ахросимовой его перебить. Подобного обращения Марья Дмитриевна не встречала и, сама удивившись, закрыла рот.       — Силой Ростову никто из дома не тащил, она вышла сама. Думаю, по следам, если ваши лакеи все не затоптали, было видно. Что касается остального, то венчание прошло в Каменке, под Москвой, далее молодые отправились за границу, где они сейчас, не имею понятия. Тут вам и родным остается только дожидаться письма от Натали, — неторопливо говорил Долохов.       Поняв, что пронять наглеца не удастся, Ахросимова решила зайти с другой стороны.       — Где жена твоя? Софья Долохова, значит, ее теперь зовут, — презрительно заговорила она. Долохов напрягся, и это дало Марье Дмитриевне ложное ощущение превосходства. — Пусть выйдет, я желаю послушать, как она оказалась с вами ночью, хотя якобы не намеревалась бежать.       — В письме все подробно было описано, Софи пыталась остановить подругу, но безуспешно, — твердо проговорил Долохов. — Говорить она с вами не будет, потому что я этого не желаю.       — А я желаю, — завопила Ахросимова, — желаю знать, как же это из моего дома, где никогда не случалось ничего непристойного, Наташа, светлая милая девочка, бежала, а Софья теперь живет с главным распутником Москвы. Я вижу тут не все гладко, потому и не выходит эта… — Марья Дмитриевна хотела прибавить какое-то пакостное слово, но Долохов вскочил легким сильным движением, словно подбросил свое тело в воздух, и приблизился к ней вплотную.       Его наглые злые глаза смотрели с нескрываемой угрозой. И потому Ахросимова осеклась.       — Мне показалось, что вы хотите сказать что-то неприятное про мою любимую жену, находясь в моем доме. Так вот я вас предупреждаю, что если вы решитесь, то я выброшу вас отсюда головой в сугроб, — просто закончил Долохов.       Марья Дмитриевна ясно поняла, что угроза была не пустой. Во-первых, стоящий перед ней молодой человек был явно достаточно силен, чтобы проволочь ее по дому и выбросить за дверь. Во-вторых, он был достаточно дерзок, и это она понимала отчетливо, чтобы действительно это сделать.       Марья Дмитриевна осознала необходимость отступления. Для этого требовалось показать праведный гнев, но не направленный на предмет, который мог задеть хозяина дома.       — Я завтра же отправлюсь в Каменку, — вскрикнула она, — я все узнаю и выведу вас на чистую воду, — продолжала шуметь Ахросимова, стараясь величественно повернуться и показать Долохову спину не слишком быстро. Маневр ее удался. И если бы на его месте был бы кто-то другой, это произвело бы впечатление.       Но Долохов не счел нужным ничего отвечать, он молча, презрительно улыбаясь, пошел за Марьей Дмитриевной. Он всего лишь, соблюдая приличия, провожал гостью, покидающую его дом, но Ахросимовой казалось, что ее преследуют.       У двери она несколько поспешней, чем следовало, начала одеваться при помощи лакея. Стараясь скрыть свое волнение, барыня еще раз возвысила голос.       — Вы все у меня попляшете, такого я не потерплю, — неопределенно выкрикивала она.       — Кто конкретно эти все? — холодно спросил Долохов, пристально глядя на Ахросимову и делая шаг вперед. Марья Дмитриевна, не успев до конца застегнуть шубу, стремительно шагнула к двери и распахнула ее сама, не дожидаясь нерасторопного лакея.       Когда ее жирная спина скрылась за громко хлопнувшей дверью, Долохов расхохотался. Эта нелепая стычка только улучшила его настроение. И тем сильнее было разочарование, когда он поднялся в спальню и нашел Соню в расстроенных чувствах.       Она подбежала к нему и, доверчиво заглянув в лицо, спросила, что говорила Марья Дмитриевна.       — Ничего особенного, что отправляется в село, где венчались Курагин и Ростова, — Федор неопределенно махнул рукой. Значит, завтра Ахросимова узнает, что свадьбы на самом деле не было. Как она распорядится этим знанием? Наверняка попытается скрыть как можно дольше, постарается что-то придумать, чтобы утаить положение Наташи. Только очень скоро те, кто знали о тайной свадьбе Курагина в Польше, начнут об этом как бы случайно вспоминать, если не открыто на вечерах, то в частных разговорах. Курагин, конечно, попал, но Ростова просто пропала.       — Ах, мне все же стоило с ней поговорить, ведь все не так ужасно, как ей, верно, представляется, — заговорила Софи.       Конечно, не так ужасно, все намного хуже, подумал Федор. По его лицу скользнула циничная ухмылка. И Соня, быстро учившаяся читать его эмоции, поняла, что впереди еще какая-то беда.       Спросить она не отважилась. Софи была уверена, что не получит ответа и, наверное, была права.       Старая карга все-таки испортила день, позже думал Долохов, наблюдая за тем, как Соня, словно призрак, бродила из комнаты в комнату. Чтобы следить за ее перемещениями, не нужно было за ней следовать. Достаточно было оставаться на месте. Через какое-то время Софи в своей тяжелой задумчивости проплывала мимо.       С утра Софи уже раз двадцать обошла дом без какой-либо цели. Она хмурилась, кусала губы, заламывала руки, но упорно молчала. В какой-то момент она села за обеденный стол и начала писать письмо, но в результате бросила листок с несколькими строчками и пошла к библиотеке.       Долохов с интересом подошел к недописанному письму. Оно было адресовано Марье Дмитриевне. Софи писала с глубоким почтением, но явно не знала, что сказать. После нескольких неловких попыток ободрить Ахросимову — да, Софи считала нужным утешить эту грубую барыню и уверить, что вины Марьи Дмитриевны в случившемся нет, — строчки обрывались неаккуратной кляксой.       Федор скомкал письмо, подозвал лакея и велел его сжечь. К обеду Соня не пришла. Она пыталась читать в библиотеке.       К вечеру все это надоело. Долохов просто возник на пути у Софи, заставляя остановиться. Жена посмотрела на него внимательным взглядом, но опять ничего не сказала.       — Пойдем со мной, милая, — сказал он и взял ее за руку. Он привел ее в кабинет и усадил, как уже становилось привычно, в свое кресло. На столе стояла раскупоренная бутылка вина.       — Составь мне компанию как хорошая жена, — Долохов налил вино в два глубоких бокала и один протянул Софи.       — Но я, — она смутилась, как будто собиралась признаться в каком-то грехе, — пила лишь в день нашей свадьбы, я совсем не умею.       — Ну теперь ты хозяйка дома, жена, скоро станешь настоящей светской дамой, этому нужно учиться, — произнес Долохов и своей рукой придвинул ее маленькую ручку с бокалом в руке к нежным губам. Софи послушно сделала глоток.       Он заговорил о чем-то отвлеченном, периодически останавливаясь, приподнимал бокал и пил, так давая ей знак, что нужно сделать то же самое. Софи действительно очень быстро захмелела. Его маленькая жена, стесняясь, явно боролась с желанием по-детски забраться в кресло с ногами.       Долохову захотелось ей помочь. Он наклонился и стащил с ее ножек туфельки.       — Устраивайся, как тебе удобно, — сказал он, и Софи неожиданно по-озорному улыбнулась, словно у них появился какой-то общий смешной секрет.       Она поняла, что он разрешает ей сделать, и подтянула коленки к подбородку, целомудренно одернув юбку.       Многие люди становятся отвратительны под действием алкоголя, особенно, как считал Долохов, женщины. Те, что были развязны, становились несдержанно распущенны. Те, которые обычно умели держать лицо, взбалмошны и смешны. Он хотел увидеть этого ангелочка, когда обычные преграды общественных норм не будут ее сдерживать. Это было даже немного страшно. Что, если и в ней проявится что-то гадкое?       Но пока Софи была очаровательна. Под действием вина она как будто стала больше ребенком, еще невиннее. Сейчас казалось даже странным, что вчера он мог вытворять с ней что-то непристойное в спальне.       Долохов решил напоить ее, чтобы выдернуть из этого состояния замкнутости искусственным путем. Ему хотелось, чтобы она говорила. Поэтому он снова наполнил оба бокала, и Софи приняла из его рук один.       Федор сел на ковер перед креслом и заговорил, вызывая ее на откровенность.       — Ты можешь во всем винить меня, — его голос звучал так, будто он говорил о мебели или погоде, без тени раскаяния. Софи слушала внимательно, не перебивая и явно не понимая, что он имеет в виду. — Я помог Курагину увезти Наташу, не скрою, без меня ничего бы не вышло. Именно я подготовил всё к их отъезду, помог ему с бумагами, деньгами, продумал путь. Все эти шаги, — сказал Долохов и мысленно добавил «даже письмо», — результат моих решений. И здесь ты оказалась из-за меня.       Софи подалась вперед. Ее лицо не выражала ни обиды, ни сожаления. Долохов уже видел это выражение — она хотела его утешить.       — Как я могу вас винить, Федор Иванович? — сказала Соня серьезно. — Все, что вы сделали, — были хорошим другом, — прибавила она, и Долохов едва не поперхнулся вином.       В таком свете все могла увидеть только Софи. Не участие в злобной выходке, потому что он счел ее веселой, а стремление оказать помощь ближнему. Софи тем временем продолжала.       — Как вы могли отказать Курагину, если он обратился к вам за советом со своим отчаянным чувством к девушке, которая должна была принадлежать другому? Вы помогли ему, как умели. Конечно, все это вышло дурно, особенно по отношению к Болконскому.       О Боже, она и о нем успела вспомнить и пожалеть, подумал Долохов.       — Но вы не можете брать на себя вину за чувство двух влюбленных, которые хотели быть вместе. Ведь иногда счастье может совершаться и без воли родителей, я это понимаю, — заключила она, вспоминая что-то свое.       Так значит, Ростовы не одобрили предложение Николая, сделанное Соне, догадался Долохов. Он отчетливо представил, как графиня устраивает Софи некрасивую сцену, не сдерживаясь в обвинениях. Ростовой-старшей наверняка хотелось видеть сына с богатой невестой. Особенно когда их положение было так шатко в финансовом плане.       — Так кого же ты считаешь справедливым обвинить в произошедшем, если считаешь, что случившееся все же вышло плохо? — спросил он и показательно сделал глоток, вынуждая к тому же Соню. Она послушно, глядя на него, тоже сделала большой глоток. Ее взгляд печально потемнел.       — Себя, — тихо ответила Софи, — только себя. В отличие от вас я не была хорошим другом, я не смогла помочь.       — Скажи мне, милая кошечка, — Долохов заговорил с ней покровительственно, — по-твоему, что ты могла сделать?       — О, я должна была сделать все иначе, — всхлипнула Соня, но удержала слезы. — Мне следовало немедленно, как только я узнала о письме, пойти к Марье Дмитриевне. Но Наташа, она так разозлилась, сказала, что я враг ей и не желаю счастья, что она порвала с Болконским. Мне показалась, что я предам ее доверие, если открою ее тайну. Поэтому, ах, поэтому я решила, что смогу удержать ее сама, но я ничего не сумела.       Губы у Сони задрожали. А Долохов, глядя на Софи, думал, что она действительно готова была принять на свои хрупкие плечи грехи всех, кто был ей небезразличен. И сегодня, похоже, взяла на себя и его, даже не задумавшись об этом.       — Софи, моя милая Софи, — позвал Федор и протянул к ней руку. Соня доверчиво, как доверчивы бывают одни лишь дети, протянула ему свою открытую ладошку так, как будто верила, что его прикосновение правда может ей помочь. И потому что она верила, это помогло.       Они помолчали несколько минут в этом новом состоянии доверия. Долохов чувствовал себя лучше, чем он был, потому что мог чуть облегчить состояние этой нежной и безусловно любимой девушки. А Соня пыталась осознать это новое чувство защищенности — ее муж не отворачивался от нее, когда она была так дурна, напротив, он дарил ей свое тепло, и это успокаивало.       — Хочешь я открою тебе секрет, Софи? — спросил Долохов, придвигаясь ближе. Соня посмотрела на него с любопытством. — Я никогда ни о чем не жалею, и сейчас я расскажу тебе, почему.       Софи все еще держала его за руку. Поймет ли она его взгляд на мир? Даже если нет, Долохову хотелось ей открыться.       — Вот как я вижу случившееся. Ты не сказала Марье Дмитриевне, потому что боялась ее, как почти все вокруг. Ты знала, что она относится к тебе не так, как к Наташе, возможно, даже обвинит тебя. И ты хотела добра Натали, поэтому попыталась удержать ее, но в итоге ничего не вышло. Только с учетом того, что тебе было тогда известно, со всем тем, что ты тогда чувствовала, ты не могла поступить иначе. Теперь ты видишь больше, и тебе кажется, оглядываясь назад, что ты была неправа, но ты просто была сама собой, — Долохов следил за ее лицом и ему казалось, что Софи поняла, но еще не приняла его убеждение. Впрочем, этого уже было более чем достаточно.       Долохов знал, что люди могут поступать лишь соответственно своим внутренним качествам, и не ждал от них большего, чем они являлись. Так же он относился и к себе, поэтому никогда ни в чем не раскаивался, уверенный, что не мог действовать иначе в прошлом. Оставалось только будущее, и за него он умел бороться.       Долохов снова сделал глоток вина, осушая второй бокал, и Софи повторила за ним. Она смотрела на него открыто и тепло.       — И еще, Софи, ты здесь, чему я бесконечно рад. Так что твои действия сделали счастливым одного человека, — улыбнулся он, — это не так уж плохо в совершенно дурной ситуации, правда? — добавил он шутливым тоном.       — Федор Иванович, вы очень-очень добры, — произнесла Софи и нежно пожала его руку.       Позже, когда Долохов вел ее в спальню, понял, что Софи совершенно пьяна. Она едва передвигала маленькими ножками, старательно опираясь на его руку. Хотя вино сковывало ее движение, Соня оставалась так же мила, добра и искренна.       В спальне Долохов раздевал ее, но в этом не было ничего похожего на вчерашнее. Никакой страсти, только забота. Надевая на нее ночную рубашку, он с нежностью думал, что в следующий раз, когда ей потребуется поддержка, он найдет другой, лучший способ помочь ей открыться.