Если расходятся пути

Свист в воздухе был единственным предупреждением, прежде чем снова обрушился удар, — плеть попала на бок и изогнулась, впиваясь в грудь. Волдеморт попытался вдохнуть, с тихой истерикой в уме засчитывая сто девяносто второй удар. Спина, плечи, живот и ягодицы горели огнем, будто бы его опустили в кипяток, будто бы облили раскалённым докрасна металлом. Новый удар по изуродованной спине заставил его закричать. Дыши дыши дыши Кровь скапливалась на полу лужей; торс и ноги блестели красным без малейшего светлого пятна. Разум оцепенел от боли, а сознание достигло той точки, когда казалось, что он парит вне тела, захваченный мучительным кошмаром. Ещё удар, шипы впились в плоть под левым соском, и Волдеморт взвыл. Он просто хотел, чтобы это прекратилось. Он знал, что кожа была разорвана в клочья, знал, что кости торчали наружу, а худые мышцы висели лоскутами. Пальцы с острыми ногтями давно оставили глубокие порезы на ладонях, губы были искусаны до крови, а тело неудержимо дрожало, пытаясь приготовиться к следующему удару. Он приближался — неумолимый, — и Волдеморт закричал, а голова его ударилась о каменную стену. Тело содрогнулось. Он попытался подавить дрожь, но металлические скобы слишком глубоко врезались в уже нанесённые раны. Дыхание было быстрым, неглубоким и только усугубляло головокружение. — В конце концов ты заговоришь. Ещё одна огненная полоса отметила живот. — Так ведь, Том? Ещё одна, и Волдеморт прерывисто всхлипнул. — Ты не мог исцелиться сам. Но в этот момент он не мог умолять, не слышал слов. Он был не способен ни на что, кроме как просто существовать; горло горело, а лицо блестело пятнами слёз. Дверь камеры открылась, и Волдеморт не мог думать ни о чём, кроме наивной надежды, что это Гарри, который пришёл, чтобы наконец спасти его. Пожалуйста, Гарри, помоги мне… — Мерлин, Грейсон, уже достаточно, ты так не думаешь? Харрис — отчаянно, но отстраненно заметил он. Волдеморт ждал, крепко зажмурив глаза, когда хлыст ударит снова. Сто девяносто семь. — Он ещё не заговорил, — прохрипел ублюдок, запыхавшись. — Но заговорит. Я позабочусь об этом. — Да ладно, ты же знаешь, что этого не будет. Почему ты не можешь поверить, что это его магия исцелила его? — Потому что это слишком! — в ярости взвизгнул его мучитель. — Магия исцеляет его лишь настолько, чтобы сохранить жизнь. Но он был почти полностью здоров, когда мы пришли. Это была не его магия, я знаю. Кто-то приходил прошлой ночью. — Невозможно, мы… — Это был Поттер, — сказал Грейсон как отрезал. Уверенный. Не сомневающийся. — И этот пидор всё мне расскажет. Наступила тишина, а затем ублюдок шагнул ближе. Волдеморт вздрогнул, кандалы, сковывающие руки над головой, дёрнулись, и он вскрикнул от этого движения. — Не похоже, что какое-то время он вообще сможет говорить, Гэри, — голос замер, смягчился, — я правда не думаю… — Это был Поттер! В прямую кишку вкрутился тупой предмет, без сомнения, смазанный его липкой кровью, и от этого он сильнее вжался в стену. Волдеморт закричал, пальцы заскребли по камню, ноги отчаянно пытались сомкнуться, но предмет только вонзился глубже, пробивая его насквозь. — Гэри… — Гарри Поттер был здесь прошлой ночью, я знаю это, — слова проплывали мимо Волдеморта, пока он то приходил в сознание, то терял его. — Он исцелил этот кусок дерьма. Я заставлю их обоих заплатить. Выродок приблизил губы к уху Волдеморта, поворачивая рукоятку хлыста внутри него. Волдеморт застонал, голова снова сильно ударилась о стену. О боже, слишком много… — Ты хренов Тёмный Лорд, — прохрипел ублюдок, — ты заслуживаешь каждую секунду боли, которую испытываешь, — губы коснулись уха, шепча. — Ты убил Колина Криви. Он был невиновен. Он был моим племянником. Какая-то часть его мозга запечатлела этот последний факт о жизни Гэри Грейсона, а затем его глаза закрылись. — Неважно… надежда или… грёбаное гейское дерьмо, которое принёс тебе Поттер, — выдохнул мучитель ему на ухо, — я уничтожу это. Ты будешь вечно страдать здесь. Если Поттер дарит тебе счастье, я лично позабочусь о том, чтобы ты никогда больше его не увидел. Волдеморт почти расстался с жизнью — веки отяжелели, тело повисло в оковах. Последней ошеломлённой мыслью было, что, может быть, смерть не так уж ужасна. *** Гарри собрал чайные чашки, оставшиеся на столе после неловкого визита Джинни, и переставил их на столик у стены. Она пришла неожиданно, хотя Гарри знал, что это всё равно случилось бы. На самом деле ему самому следовало навестить её, но в последнее время ему катастрофически не хватало гриффиндорской храбрости. Она хотела быть вместе. Она извинилась. Мерлин. Он не заслуживал её. Гарри в основном сидел и смотрел на неё с недоверием, пока она объясняла, что подождёт, пока Гарри не будет готов съехаться. Часть его желала, чтобы она была менее податливой. То, как он обращался с ней, было ужасно, и если бы она просто поняла это и ушла от него… Конечно, он был бы растоптан, но, по крайней мере, чувство вины послужило бы уроком. Ну, чувство вины за этот конкретный период его жизни. Странно, но ещё ему хотелось, чтобы она отчитала его за всё его дерьмовое поведение. Заставила его ответить. Заставила раскаяться, если она всё ещё хотела быть с ним. Он заслужил немного унижения. Ладно, много. Но она просто продолжала быть понимающей. Он правда не хотел, чтобы она была такой. Гарри был мудаком. Он знал. Нельзя плохо обращаться с кем-то только потому, что человек смиряется с этим. Он был лучше этого. Честно говоря, если бы существовало заклинание, чтобы стать нормальным, чтобы желать её так, как она того заслуживала, забыть о Тёмном Лорде, целующем его, он бы мгновенно воспользовался им. Всю свою жизнь он просто хотел быть обычным; но это никогда не было возможно. И факт оставался фактом: он нуждался в ней. Она была его константой после войны, и если Волдеморт уравновешивал его, то Джинни сохраняла в нём жизнь. Потому что Гарри не сомневался, что всё, что происходило с Волдемортом, было самоубийственным, нездоровым и мерзким. Ему нужно было, чтобы Джинни оберегала его, пока он закапывал свою жизнь всё глубже. Гарри взглянул на часы и увидел, что у него осталось всего восемь минут до встречи с министром. Гарри был в бешенстве. Кингсли пытал Волдеморта. Одно дело приказывать это по мере необходимости, но совсем другое — участвовать самому. На самом деле он не успел ещё обдумать, как сохранить ошейник на шее Волдеморта наиболее этичным образом, но подумал, что может опять поднять тему усыпления. Лишение сознания во всяком случае лучше, чем изнасилование. Гарри запер кабинет и направился вниз, чтобы встретиться с министром. Он постучал в дверь на минуту раньше положенного. Она открылась, и Гарри увидел улыбающегося Кингсли. — Привет, Гарри, присаживайся. Я как раз заканчиваю кое с чем. Гарри увидел, как он сказал ещё несколько слов человеку в камине, а затем тот исчез в зелёной вспышке. — Прошу за это прощения, — извинился Кингсли и передал Гарри чашку чая. Гарри взял её и медленно отхлебнул. Кингсли сел рядом, не за стол, так что они могли говорить на равных. — Я думал о том, что ты сказал сегодня утром. Лицо Кингсли посерьёзнело. — Да? Министр кивнул. — Твоя дружба с Волдемортом не нарушает никаких законов. Ты не потеряешь из-за этого работу. Но можешь потерять друзей, Гарри. Никто этого не поймёт. Он убил твоих родителей. — Ага, — произнёс Гарри, едва шевеля губами. — Я в курсе. Кингсли вздохнул, отводя взгляд и потягивая чай. — Это неправильно. Гарри вскипел; с него было уже достаточно лицемерных суждений. — А знаешь, что ещё неправильно? Пытки. И именно это ты делал с Волдемортом, пока меня не было. Так вот почему ты хотел, чтобы я уехал? — Гарри насмешливо уставился на него. — Ты пытал человека. А сейчас пытаешься поговорить со мной о том, что правильно. Гарри поставил чашку и встал. — Гарри, подожди, — позвал Кингсли, тоже вставая, но Гарри повернулся к нему лицом. — Я поддерживал тебя, — выплюнул Гарри. — Я голосовал за тебя, продавал тебя людям. Я думал, ты лучше, чем те, с кем мы боролись, — Гарри жестоко рассмеялся. — Знаешь, твои правила сейчас довольно сильно напоминают его. — За исключением того, что я причиняю боль только тем людям, кто этого заслуживает. — А ты не думаешь, что Волдеморт тоже считал, что мы это заслужили? И в его глазах так и вышло. Посмотри на это со стороны, Кингсли, брось, ты же не идиот. — Что ты хочешь, что бы я сделал, Гарри? Я не хотел, чтобы ты участвовал в этом… и до сих пор не хочу! Он манипулятор; посмотри, что он с тобой сделал. — Ничего он со мной не сделал, — разочарованно выплюнул Гарри. — Гарри, которого я знаю, не стал бы лежать на полу и подбадривать человека, который пытался убить его с младенчества. Или исцелять его. Или кормить. Он бы помнил, что Волдеморт убил Сириуса, и Грозного Глаза, и Тонкс, и Ремуса, и Фреда Уизли, и многих других. Он почтил бы эти смерти, позволив правосудию настичь ответственного за них человека. Гарри повернулся спиной к Кингсли и потёр лицо. Слышать эти имена… Он закрыл глаза, прижав пальцы к глазницам. Боль помогла, но недостаточно. Сириус. Ремус. Фред. От каждого имени сердце билось быстрее, а разум возвращал к бойне, мукам и… безнадежности. Он увидел, как Сириус неловко провалился сквозь Завесу, увидел Фреда, разорванного взрывом на части на расстоянии вытянутой руки от него… Снейпа. Убитого так бессмысленно, по глупому недоразумению. Так много людей погибло за него в тот день. За столько жизней он был ответственен. Рука потрясла его за плечо, напомнив, что он не один. Кингсли, как и он сам, стоял на коленях. — Правосудие, — прошептал Гарри, открывая глаза, тихо радуясь, что слёзы не застилали взгляд. — Ты называешь это правосудием. Гарри поднял ладонь и убрал руку Кингсли со своего плеча. Встал, как и министр. — Да, я сидел с ним, — продолжил Гарри. — И накормил его. Я даже исцелил его. Но я не стыжусь этого и не испытываю вины. Я могу смириться с тем, как обращаюсь с Тёмным Лордом. Как аврор, я поклялся защищать тех, кто в этом нуждается. Чтобы быть лучше тех, с кем я сражаюсь. Ты говоришь о том, что правильно. Как думаешь, то, что мы с ним делаем, правильно? — Для Темного Лорда? Да. Гарри покачал головой. — Ты бы не стал так обращаться даже с животным. — Животные невинны. Он — нет. Гарри зарычал от разочарования; с него уже было довольно этого дерьма. — Я не позволю тебе продолжать издеваться над ним, Кингсли! — заорал Гарри, поворачиваясь лицом к бывшему другу. Несколько минут министр молча изучал его, а Гарри в ответ сверлил его упрямым взглядом. Наконец, с усталым вздохом Кингсли снова сел. — Хорошо, Гарри. Я много думал над твоей идеей, когда ты ее предложил, но необходимо будет внести некоторые изменения. Гарри фыркнул. — Я слушаю. — Во-первых, ты больше не ходишь к нему… я, очевидно, не могу остановить тебя, — продолжил министр громче, видя, что Гарри собирается протестовать, — но, надеюсь, ты прислушаешься к моим словам, что это опасно и ничем хорошим не закончится. Ни для кого. — Я не согласен. У меня есть свои причины, но если вы больше не будете издеваться над ним, мои визиты не помешают обязанностям охранников. Кингсли посмотрел на него, явно разочарованный. — Ещё я требую, чтобы ты дал клятву, что больше не будешь меня шантажировать. При этих словах Гарри вспомнил, что должен был рассказать министру об охранниках. — Наконец, — подытожил Кингсли, — я считаю, что единственный вариант, в котором метод усыпления будет эффективным, — это если мы будем держать его спящим круглые сутки. Навсегда. Навечно. Я поддержу этот план только при таких условиях. — Нет, — в ужасе выдохнул Гарри. — Гарри, не отказывайся так быстро. Нам больше не нужны будут охранники. Мы сможем контролировать его без особых усилий, изнасилования прекратятся, пытки… — Ни за что. — Я соглашусь только на этих условиях. — Этот вариант ничуть не лучше, Кингсли! Ты хочешь заманить его в ловушку собственного разума! С таким же успехом он мог бы быть мёртв! — Он должен быть мёртв, Гарри! На это ты согласился, когда привёл его ко мне после войны. Он должен был быть казнён. — Я хотел, чтобы его посадили в тюрьму, а не убили! — Ты сказал… Гарри зарычал. — Да, я знаю, я сказал, что ты можешь делать то, что должен. Однако я сказал тебе, чего хотел. Я никогда не хотел его смерти. — Он заслуживает её за всё, что сделал. Кроме того, это лучше решения, которое принял бы Визенгамот. Они бы убили его. Здесь, хотя и во сне, у него всё ещё остаётся жизнь. — Какая жизнь? Это не жизнь! — Я согласен только на это. Если он уснёт, его никто не потревожит. Гарри попытался обдумать это. Действительно ли это компромисс? Что предпочёл бы Волдеморт? Правда ли этот вариант лучше другого? Волдеморт будет вынужден спать вечно. С разумом в ловушке и уязвимым телом. — Дай мне поговорить с ним, — сказал Гарри. — Ни я, ни ты не должны делать этот выбор. — И, полагаю, ты считаешь, что Волдеморт должен сам решать свою судьбу? Ты правда настолько ему доверяешь? — Это его жизнь. Он должен иметь право голоса в том, как его будут пытать. Гарри собрался уже уходить, чтобы рассказать Волдеморту о другом варианте, но потом вспомнил, что ему не разрешено приближаться к камерам. Он повернулся; праведный гнев испарился. Он должен был рассказать об этом министру. Учитывая нависшую угрозу шантажа, его план бы не сработал. Гарри никогда не сможет согласиться на эту идею, если ему запретят приходить. Мысль о постоянно спящем Волдеморте вызвала у Гарри ужасный приступ тоски, одиночества и потери. Никогда больше не иметь возможности поговорить с ним, никогда больше не слышать этот голос. Он никогда не осмелится прикоснуться к нему, потому что это будет сродни приставанию, прикосновению без согласия. Смотреть на этот силуэт и знать, что он прямо здесь, но пойман в ловушку собственного сознания, неспособный очнуться… — Я должен кое-что тебе сказать, — пробормотал Гарри, поворачиваясь лицом к своему руководителю, своему другу. Брови Кингсли поползли вверх, но он просто кивнул и снова сел. Гарри тоже подошёл ближе и сел рядом. Он на мгновение закрыл глаза и увидел мёртвое тело Волдеморта, безвольно дёргающееся, пока его вдавливали в стол, увидел окровавленную грудь, сломанные запястья, его искажённое агонией лицо, а Гарри ничего не мог сделать, потому что ему было запрещено. Он вынужден был наблюдать за всем этим, должен был притворяться, что это не убивало его, не касалось его, пока охранники насмехались над ним, высмеивали его неспособность спасти Волдеморта, которого насиловали… — Я поцеловал его, — выпалил Гарри, распахнув глаза и отчаянно пытаясь избавиться от мысленных образов. Брови Кингсли поднялись почти до линии волос. Он выглядел совершенно сбитым с толку. — Зачем? Гарри вздрогнул и отвернулся, ненавидя себя. — Я хотел. Он чувствовал, как бьётся где-то в горле сердце, пока ждал решения министра. — Я не понимаю, — медленно произнес Кингсли; его голос звучал смущённо. — Ты… гей? С каких это пор? А Джинни? Гарри задумался, что сказать. Он оглянулся на Кингсли как раз вовремя, чтобы увидеть, как сужаются его глаза. — Ты предал её, — выплюнул он с отвращением. — Ты потерял её. Из-за него. — Она не знает, — прошептал Гарри. Кингсли зло рассмеялся. — Итак. Ты хочешь, чтобы я сохранил этот твой секрет. Ты понимаешь, что этой лакомой подробностью я мог бы легко шантажировать тебя и заставить принять любые мои условия? Я мог бы запретить тебе встречаться с Волдемортом, или заставить тебя уволиться, или… — Да, — перебил Гарри, — но в этом случае я всё равно смогу обратиться к прессе. И, в любом случае, я говорю тебе это, потому что нам нужно принять какое-то решение, но я ни на что не соглашусь, пока ты не отзовёшь своих псов. — Псов?.. Кого… охранников? Они вас поймали? Министр, должно быть, уловил выражение лица Гарри и снова рассмеялся, а в его голосе звучало изумление. — В конце концов, ты не такой уж чистый и благородный, не так ли, Поттер? Гарри поморщился. Неуверенный, не обеспечит ли себе ещё больше неприятностей этими словами, но чувствуя отвращение от мысли быть оклеветанным, Гарри возразил: — Уверяю тебя, в отличие от действий твоих охранников, этот поцелуй был по обоюдному согласию. Лицо Кингсли исказилось. — Это… Мерлин, Гарри! Кингсли встал, подошёл к столику с напитками и налил себе выпить. Он отшвырнул бокал, сгорбившись, а затем посмотрел на Гарри с отвращением в глазах. — Это хуже, гораздо хуже. Это мерзко. Так что, ты… — мужчина сделал жест рукой и запнулся, не сказав ни слова. — Итак, тебе… что? Нравится этот человек? Убийца? Он рассмеялся, а затем резко замолчал, когда Гарри не стал этого отрицать. — Нет. Гарри, ты не можешь. Скажи мне, что я неправильно это понял. — Я не влюблён в него, Кингсли. — А что тогда? Просто поцеловал его, чтобы посмеяться? Мерлин, Гарри, я знаю, что ты любитель острых ощущений, но целоваться с чёртовым Тёмным Лордом — это уже чересчур, даже для тебя! Кингсли тонко, пронзительно рассмеялся, отошёл и упал в кресло, запрокинув голову и уставившись в потолок. — Он тебе нравится. Гарри ничего не сказал. Ему следовало бы отрицать это, но он не мог выдавить ни слова. — Мерлин. Они сидели в тишине целую вечность — куда дольше, чем Гарри мог вынести. Время от времени Кингсли тихо посмеивался, и Гарри вздрагивал, но был совершенно обессилен. Министр магии теперь знал, что он гей. Или, по крайней мере, гей по отношению к Волдеморту. Он буквально держал жизнь Гарри в своих руках. — Итак, Джинни. Твоя невеста, — тон Кингсли был язвительным, когда он поднял глаза и пронзил Гарри недовольным взглядом. — Что насчёт неё? — Мы всё ещё вместе. Я всё ещё собираюсь жениться на ней. — Как ты можешь… — Послушай, мои отношения с моей невестой вообще-то не твоё дело. Я рассказал тебе о… поцелуе, потому что твои охранники запретили мне приходить под предлогом, что расскажут тебе. Теперь ты знаешь. Если я должен согласиться на условия, которые предложил ты, или, скорее, обсудить их, потому что я всё ещё чувствую, что полная бессознательность ничем не лучше того, что он испытывает сейчас, мне нужно, чтобы ты поговорил с охранниками. Скажи, что я приду. — А твоя невеста об этом знает? — насмешливо съязвил Кингсли. — Согласно нашему предыдущему соглашению ни она, ни кто-либо другой не знает о Волдеморте. Мне стоит изменить это? Просто чтобы ты знал — моя невеста очень понимающая. — Мерлин, Гарри, — простонал Кингсли, откидывая голову. — Лучше бы ты сказал мне это в конце дня. Как мне теперь продолжать работать, представляя, как ты целуешься с Волдемортом? Фу, даже говорить это… — Слушай. Просто поговори с охранниками. А теперь, если ты не против, мне ещё нужно закончить отчёт по работе, а после я спущусь, чтобы спросить его о твоём предложении. — Как это будет выглядеть: министр рассматривает вопрос о том, чего заключённый — этот заключённый — хочет в качестве наказания? Он сочтёт это слабостью, Гарри. Он воспользуется этим. — Мне всё равно. У тебя материала достаточно, чтобы погубить меня, а у меня достаточно, чтобы вышвырнуть тебя с должности. Но я не хочу этого. Давай работать сообща. Гарри встал. Он посмотрел сверху вниз на своего друга, который всё ещё полулежал в кресле, запрокинув голову. — Я спущусь примерно через полчаса. Для всех будет лучше, если я не встречу там сопротивления. Кингсли долго смотрел на него с непроницаемым лицом. Затем коротко кивнул, на что Гарри ответил тем же. *** Волдеморт проснулся со вздохом, резко открыв глаза, и сознание немедленно захватил вихрь боли, пожирающей тело. Он опустил взгляд и увидел свой изуродованный торс и окровавленные ноги. Он не представлял, как выглядит его спина, но агония, волнами расходящаяся по всему телу, была достаточным ответом. Он всё ещё был прикован цепью к потолку, но ноги больше не выдерживали его веса, и он безвольно повис на запястьях. Волдеморт сдержал крик, вместо этого опустив голову и утыкаясь лицом в плечо. Дыши. Его не сломили. Этого уже было достаточно. Волдеморт знал, что сохранил секрет своего исцеления не ради Гарри, а скорее из чувства самосохранения. Сейчас у них были только предположения, и только Грейсон в это верил. Если бы обнаружилось, что Поттер помогает ему, то этого никогда бы больше не случилось. Следовало укрыться в собственном разуме — он знал это по опыту. Волдеморту пришлось подумать и о других вещах, чтобы загнать агонию в ту часть своего сознания, где её можно было контролировать. Приручить. Не игнорировать — это было невозможно, — но справляться. Он закрыл глаза, подавляя боль от прикосновения воздуха к изуродованной коже. Свобода. Впервые после того, как его заточили в Министерстве, она стала ощутимо ближе. Он никогда раньше не попадал в плен, даже никогда не беспокоился о такой нелепости. Как будто Азкабан мог удержать его. Как будто кто-то мог. Глаза распахнулись, когда капля крови потекла по позвоночнику, и каждая рана, в которую она попадала, разжигала боль — капля, как скальпель, разрезала его плоть. Он снова решительно закрыл глаза и глубоко выдохнул. Сосредоточься. Когда после пленения он пришёл в себя, осознал непостижимую реальность: он оказался лишён своей магии. Агония уязвимости и шок от того, что его поймали, почти поглотили его. Волдеморт зашипел, когда ноги задрожали. Больше никаких мрачных воспоминаний. Нужно что-нибудь полегче. Теперь он был ближе. К свободе, к мести. К мантии, палочке и магии. Магия была тем, что двигало им, что заставляло его терпеть. Обещание её. Знание, что, когда она снова обовьётся вокруг него, он ни перед кем не будет пресмыкаться. Не будет ничего бояться. Он снова станет Господином. И он продемонстрирует троице своих охранников, как выглядит по-настоящему искусная пытка. Волдеморт поморщился. Этого было недостаточно, чтобы отвлечь его. Руки потеряли чувствительность, и беспокоящее ощущение паралича вынудило его попытаться перенести часть веса на ноги. Он прижался всем телом к стене, царапнув щекой камень, и выпрямил ноги. Они не слушались, но так он мог лучше поддерживать своё тело, и неприятное покалывание, пока кровь приливала обратно к конечностям, по крайней мере отвлекало. Но этого недостаточно. Ему нужно было сосредоточиться сильнее. Гарри Поттер. Этот проклятый мальчишка. Его предполагаемое падение — и, возможно, так оно и будет. Ибо прямо сейчас ничто не могло быть более опасным и глупым, чем позволить себе реагировать инстинктивно. Инстинкты были человеческими, идиотскими, из-за них совершались ошибки. Он должен отказаться от этих низменных и вульгарных импульсов и позволить разуму руководить. Поттер был просто инструментом. Волдеморт всегда был безупречен в том, чтобы ставить свои собственные желания превыше всего остального. И чего он хотел больше всего, так это свободы. Всё, что связано с мальчишкой, любые чувства должны быть безжалостно подавлены, чтобы не поглотить всю его волю. Потому что именно так он чувствовал себя прошлой ночью. Лишённым воли. Это было похоже на одержимость. Его тело восстало против его разума, набросилось на мальчишку, использовало его рот и его руки, чтобы вызвать удовольствие — действие, которое он никогда не совершал без намерения. Он использовал незнакомые, страстные слова, которые овладели им без его согласия. Прикоснуться к нему было ошибкой. Дважды, не заботясь о самосохранении или осторожности, он прикасался к мальчишке на глазах у своих надзирателей. Он поставил под угрозу собственную безопасность, и ради чего? Биологии? Он испытывал голод, похоть и жадность в таких количествах, что это почти погубило его. Это было опасно. Он был сильнее этого. Он стоил большего. Каким бы ни было влечение мальчишки к нему, он не мог позволить ему повлиять на себя. Он воспользуется этим, как делал всегда, когда какой-нибудь глупец осмеливался желать его. Он использовал эмоции и оставался нетронутым, но получал поддержку и пресмыкания. Он должен сопротивляться. Он мог это сделать. Я должен. Металлическая дверь в камеры с грохотом распахнулась, вырвав его из раздумий. И снова пришла агония. Колени подогнулись, и он впился зубами в щёку, чтобы заглушить вырвавшийся крик. Он закрыл глаза. Не надо больше, пожалуйста, я умру, я не могу… — Волдеморт! Этот голос. Волдеморт развернулся, его глаза метнулись в поисках мальчишки, в поисках мужчины, который вошёл в его камеру со всей уверенностью и авторитетом, соответствующими его имени. — Боже мой, блядь… Голос Гарри был возмущённым и расстроенным. Волдеморт позволил своему телу опуститься, сдаться, и его глаза закрылись. Это было слишком: рваные раны, голод и обезвоживание, отчаяние. Облегчение. Он почувствовал, как глаза закрылись, голова наклонилась вперёд, и больше он ничего не ощущал.