По любви

Я вздыхаю и опираюсь локтем на парту, по светлой отполированной поверхности скачут зайчики. Лекции после обеда обычно не так скучны, но сегодня безразличие к математике пробирает особо сильно, и ни новая тема, ни оформление тетради не могут меня занять. Солнце приятно греет спину и я разминаю плечи, безмятежно поглаживая их через пиджак. Ослабляю галстук и пытаюсь принять как можно более удобное положение. Спина от постоянного напряжения затекает и начинает покалывать. И, когда я окончательно теряю надежду хоть как-нибудь ослабить мучение, дверь кабинета открывается. На пороге — мужчина из администрации и девушка. Новенькая. Нам представляют ее быстро, всего в нескольких словах. Это Пенни, ей скоро восемнадцать — мне недавно исполнилось столько же, она любит историю искусств и танцы больше остальных предметов, а еще, по классике, хочет обрести новых друзей. Уже по внешнему виду понятно, что моей подругой она не станет. Пенни проходит по классу, оглядывается на компанию девчонок, так похожих на нее — юбки, ресницы, вздохи — и, почему-то, садится рядом со мной. Мной, Неттой, тихой и даже странной, с короткими волосами по плечи, в пиджаке и галстуке. И тогда мне становится действительно интересно. Жёлтая юбка почти игриво обнажает коленку, и Пенни поправляет ее, вроде бы желая прикрыться и открывая еще больше белоснежной кожи, и улыбается так, что голову сносит, будто понимает, как сильно умеет возбуждать. Я поднимаю бровь и на автомате тру рукой правое запястье, на котором, тщательно скрываясь под рукавом пиджака, скрыта радужная ленточка. Неужели по мне так видно?.. Да нет, не может быть, она просто играет с реакцией, хочет вывести на эмоции. Или даже не меня, может, парней за соседней партой? — Приветик, как зовут? — Здравствуй, — и с опозданием добавляю, — Нетта. — Мило, — улыбка растягивает губы, девушка изящно вынимает из сумки тетрадь, открывает ее, делая вид, что слушает урок, и больше не обращает на меня внимания. Невольные зрители отворачиваются, кто в тетрадь, кто в окно. И лишь когда общий хаос взглядов, затянутый плотным, вязким узлом на спине, распутывается, она снова решает заговорить, на этот раз намного язвительнее и тише, почти в самое ухо: — И на что способен этот класс? — Не понимаю твоего вопроса. Пенни закатывает глаза: — Те стервы с последней парты, как думаешь, много мне потребуется, чтобы переиграть их? — Без понятия, — я смериваю взглядом девушку, так близко наклонившуюся ко мне, и чувствую поднимающееся чувство разочарования. Мой интерес оказался привлечен пустышкой. Жаль. — Скучно, — вздыхает она и быстро оглядывается на парней рядом, почти игривая, нежная. Она абсолютно точно села рядом со мной из-за них. Урок заканчивается гулким звонком. Я забрасываю вещи в рюкзак и покидаю класс одной из первых, больше не в силах наблюдать за Ней, и на периферии взгляда маячит её силуэт, раскачивающийся из стороны в сторону, кружащий бёдрами, смеющийся, и я почти на ощупь чувствую её высокий, раздражающий смех, и, закрывая дверь, успеваю заметить — она знакомится со «стервами». С того момента я больше не позволяю сесть ей рядом со мной, нарочито протестующе занимая рюкзаком ближайший стул, да и она не стремится к общению — деланно обходит стороной, садится с новыми подружками и обсуждает за спиной, и я практически кожей чувствую её вонзившийся в спину взгляд, и мне хочется уйти поскорее: мало ли, что она расскажет обо мне? Пенни смотрит на меня в коридорах почти что с ненавистью, выгибает бровь — злится, что ли — а я взамен «случайно» брызгаю на нее водой из-под крана в туалете и советую снять промокшую рубашку полностью. После этого она опрокидывает на меня чашку сока в столовой, я исчёркиваю чернилами оставленную тетрадь, она выбрасывает мой рюкзак из окна — слава Богу, там не было телефона. Я долго думаю, как проучить негодницу, затеявшую со мной войну. Никто еще не смел выводить меня на эмоции, не заставлял так сильно злиться. Теперь чужие смеющиеся взгляды — много, много взглядов — снуют за мной везде, плетут узлы из сплетен на спине и готовятся вставить нож из очередной подлой шутки. Впрочем, Пенни чувствует себя не лучше — новые подружки не воспринимают ее всерьез и стремятся выставить себя более привлекательными на ее фоне. Пик происходящего — незапланированно — приходится на четверг, когда я вовсе не стремлюсь затеять гадкую шутку или как-либо отомстить за рюкзак, когда единственное, что меня волнует — предстоящий экзамен. После его сдачи нас направляют в общий кабинет, ожидать результатов, и тогда я совершенно случайно пересекаюсь с ней на входе, склоняю голову к плечу и ехидно замечаю: — Даже интересно, как первый экзамен написала новенькая. Думаю, у нас появился новый претендент на звание худшего ученика. Пенни резко оборачивается ко мне лицом, отворачиваясь от остальных учеников, и в ее глазах впервые — или раньше она скрывала это, потому что другие могли видеть ее эмоции — так сильно сквозит обида. — Завидуешь тому, что я стала успешнее тебя? — Она подскакивает ко мне ураганом, надвигающейся бурей, и я выворачиваюсь, случайно цепляя юбку. Жёлтый край безнадёжно задирается вверх и обнажает всему классу стройные бёдра, кружева чулков, трусы. Пенни резко закрывается, одергивая юбку вниз, на ресницах дрожат слезы — даже для нее это слишком. Но она знает куда целиться, знает, потому что с первой секунды всё поняла, следила за моими жестами, и тогда одним рваным движением она отдирает пуговицу на манжете пиджака и сбрасывает на пол радужную ленту, и тогда уже мне хочется закрыться от чужого свиста и смешков. — Гляди чего устроили. — Вот это да… Пенни пятится назад — вот-вот убежит — и дверь за ней открывается, входит учительница, оставляя на столе папку с проверенными листами. — Не ожидала от тебя такого, Пенни, худший результат… И девушка, не выдержав, выскакивает из кабинета, и где-то далеко по коридору, разносясь эхом, слышатся звонкие всхлипы и плач. Я поднимаю ленту, быстро нахожу свой листок и выбегаю из кабинета, по пути решая зайти в туалет. В самой дальней кабинке, левой от прохода, плачет Она. Я опускаю рюкзак на пол возле умывальника, пряча ленту в карман, и подхожу к двери. Касаюсь утонченными пальцами синей холодной поверхности и еще несколько секунд не могу решиться, а потом шепотом прошу: — Прости… Я не думала, что это так далеко зайдёт. Она замолкает, явно закрывая рот рукой, чтобы сдержать судорожный вздох, и отчаявшимся голосом произносит: — Мне снова придётся перевестись, уже третий раз в этом году… Почему меня так не любят? Я ведь пыталась стать классной и крутой… — Тебе не идет притворяться, слишком правдоподобно получается. А мне теперь, кажется, тоже придётся уйти, иначе спокойной жизни, как раньше, не получится. Щелкает замок, Пенни открывает дверь. — Раз уж завтра последний день, предлагаю кое-что устроить. Я грустно улыбаюсь одними уголками губ: — Ладно, только если это не будет чем-то слишком страшным. И Пенни улыбается, и по умолчанию кажется, что она все же простила эти ссоры. Она протягивает руку и затягивает меня в узкую кабинку, чтобы рассказать план. Завтра я снимаю пиджак, надеваю ее желтую юбку и венок, она садится за парту рядом, и я больше не протестую, и чужие сплетни становятся не такими противными — уже плевать, и Пенни меняется в характере. В ней проступает женственность и уязвимость, она оказывается хрупкой и действительно веселой, умеющей подбодрить. Мы выходим из школы вместе, как подруги, солнце садится за далекий горизонт. Я думаю о том, что все произошедшее может быть и к лучшему, что переход не так страшен, как казалось раньше. Я думаю, думаю, думаю, и наконец нахожу верную мысль, и, кажется, упоенная счастьем, даже говорю ее вслух: — А может перейдем в одну школу? Пенни смеется и берет меня за руку. И тогда я окончательно теряю прошлое, и верю, что лучшее — впереди. Где-то далеко за нашим будущим горизонтом.