Walking With My Eyes Open

Шаг 2: Изучение. После наблюдения за явлением и формирования исследовательского вопроса (вопросов) следующим этапом является изучение всех имеющихся знаний и создание проверяемых гипотез.

***

Утром 5 января 5740 года Сенку впервые проснулся от мучительного кашля и лепестков чёрного паслена. У него была одна осознанная мысль, и именно на ней он решил сосредоточиться. Но прежде чем в игру вступил его разум, случились четыре бессознательные реакции. Первой была растерянность. Что справедливо, ведь последний раз, насколько он помнил, у него не было привычки есть на ужин слабоядовитые растения, а если и была, то он, по крайней мере, сначала отваривал их, чтобы очистить от токсинов. И всё это не привело бы к идеально сформированным лепесткам. Вторым источником замешательства было болезненное жжение, охватывающее шею, грудную клетку и пищевод. Сенку рефлекторно схватился за гортань, всё ещё находясь в прострации от прервавшегося сна и того, что, по его смутному мнению, могло быть эзофагитом. Лепестки. Кашель. Чёрный паслен. Воспаленный пищевод. Ах. Растерянность быстро улетучилась, когда на её место пришла новая эмоция.

***

В хитрых замыслах, направленных на то, чтобы заставить человека разлюбить тебя, была определённая загвоздка. Особенно, когда этим человеком был Сенку. На самом деле, загвоздок было несколько. Ген задался вопросом, не образуют ли две «уловки-22» одну «уловку-44»? Во-первых, Ген не мог рисковать отношениями с Сенку и испортить их настолько, что они не смогут работать вместе в будущем. Гену нравилось в Царстве Науки — тут было отопление и не нужно было охотиться на диких кабанов, как принято в Империи Силы. Кроме того, Ген не постеснялся бы заявить, что деревня Ишигами только выигрывала от его менталистских способностей и, по всем соображениям, будет продолжать это делать — особенно сейчас, когда они готовятся к войне. Всё это означало, что было бы весьма прискорбно, если бы Ген начал раздражать Сенку настолько, что тот выгнал бы его из деревни, несмотря на спасение собственной жизни. Во-вторых, убедить Сенку в том, что Ген — абсолютно худший вариант для влюбленности из всех возможных можно было, скорее всего, только осквернив то, чем Сенку дорожил больше всего. Науку. Но мало того, что активный саботаж науки имел высокие шансы настроить против себя всю деревню с возможным летальным исходом, всё это было бы до смешного контрпродуктивно. Из текущих научных проектов у Сенку сейчас: 1) создание телефонов, чтобы спасти жизни от Цукасы; 2) создание лекарства, чтобы спасти свою собственную жизнь от смерти из-за тысячи цветов. И Ген был крайне, крайне заинтересован в осуществлении обоих. Итак… Гену нужно было как-то найти способ заставить Сенку разлюбить его, исключив ненависть до глубины души и/или абсолютное убеждение в непригодности из-за пренебрежения наукой. И последнее. …Что не совсем было загвоздкой как таковой, но Ген так же должен был признать существование одного разумного шанса: Сенку уже знал о плане, посчитав его как следующий наиболее вероятный манёвр после неудачного признания в любви прошлой ночью. Обдумывая всё это, Ген понял, что есть только одна абсолютно ужасающая вещь, которую он может сделать. То единственное, что полностью противоречило всем его действиям, но, несомненно, убило бы любые возможные чувства, напоминающие любовь, в кратчайшие сроки. Ген собирался стать полностью и окончательно самим собой.

***

Поскольку изготовление металлических дымоходов и сбор угля, необходимого для обогрева каждой хижины в деревне, требовало времени и многих рук, Ген был уверен в правоте Сенку — лаборатория совершенно пуста и готова для их… более узкоспециализированного научного проекта. При подходе к лаборатории он всё продолжал зевать, даже не прилагая усилий к обычному драматизму. Сейчас нужно вести себя как можно проще. — Доброе утро, Сенку-чан. — Ген снова скользнул на лабораторный стол — за отсутствие адекватных стульев вините Сенку. — И с чего мы начнём сегодня? Я так понимаю, у тебя уже есть идеи. Сенку ухмыльнулся, доставая свой блокнот. — Лучше, у меня есть целый список. — Ну, конечно же, у тебя он есть, — закатил глаза Ген. — Хорошо, хорошо; но сначала расскажи мне больше о Ханахаки. Я знаю о ней только всякие выдумки. — Это потому, что в основном именно такие байки и знали врачи, пока не участились случаи. — Сенку опустил взгляд на свои записи. — Однако даже так это по большей части всё ещё остается загадкой. Физическое заболевание, основанное на одном из самых субъективных эмоциональных состояний мозга. Занимательно. Из того, что мы знаем: начинается она с разрастания цветов у пациента в желудке… — Я думал, что в лёгких? — перебил Ген. Сенку покачал головой. — Не-а, обычное заблуждение из-за кашля… Но если бы это были лёгкие, всё ещё не объясняется, почему у некоторых пациентов наблюдалась рвота. — Он потёр затылок. — Я имею в виду, что некоторые респираторные заболевания действительно приводят к рвоте — пневмония, конечно, — но специфический состав указывает на пищеварительную систему из-за… — Сенку сморщил нос, — ну, просто поверь мне, ты не очень хочешь услышать дальнейшие причины. Это желудок, понятно? — Верю на слово. — Ген сморщился. — Что на самом деле даже более странно, — продолжил Сенку. — Потому что растения и раньше естественным образом прорастали в лёгких людей — в Америке был случай до окаменения. Желудок, к тому же, состоит не только из ткани. Кислоты должны убить растение ещё до того, как оно прорастёт, не говоря уже о том, чтобы взрастить его до масштабов смертельной опасности. — Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что ты слишком естественно рассказываешь об ужасных вещах? — спросил Ген. Сенку фыркнул. — Но это важно; а ещё значит, что в болезни есть что-то, меняющее химический состав желудка — ослабляет кислоты и обеспечивает растение питательными веществами. — Он постучал своим импровизированным карандашом по блокноту. — А это, наряду с явно когнитивным элементом, означает, что истинный корень болезни, вероятно, как-то связан с сигналами, которые мозг посылает желудку. Гена на мгновение поразило огромное количество информации, которое Сенку смог собрать за несколько дней. — Значит… заблокировать сигнал — остановить болезнь, — предположил Ген. Сенку вздохнул. — Это будет не так просто. Во-первых, мы даже не знаем, что именно вызывает искажённые сигналы. И, кроме того, наблюдение за всем этим является сложной и всё ещё неизученной задачей. Да даже если бы и изученной, у нас нет материалов, необходимых для создания МРТ или ЭЭГ, и технологии нашего старого времени не придумали способа полностью контролировать химический дисбаланс мозга, — его взгляд метнулся к Гену, — к тому же, я не думаю, что ты успел переквалифицироваться в психиатра, не сказав мне, не так ли? — Ах, — Ген поднял раскрытые ладони, — к сожалению, меня больше интересовала теоретическая сторона, а не фармацевтическая. Сенку кивнул. — Да и я больше сосредоточился на других областях медицины, так что ни черта не знаю о том, как сделать психотропный препарат. — Он пожал плечами. — Я, вообще-то, не химик. Ген уставился на него. — Ну что? — спросил Сенку. — Ты сделал антибиотики из камней, — категорично заявил Ген. — Ага? И что? — Сенку скрестил руки в оборонительном жесте… возможно, даже обиженном. — Я собирался построить функционирующую ракету, мне нужно было немного знать химию, а расширить её до основ медицины было просто логично. Химия в основном хобби. — Он поймал взгляд Гена. — Ладно, обширное хобби, которое, очевидно, нашло гораздо большее применение, чем я ожидал. Неважно. Я всё ещё астрофизик. — Конечно, Сенку-чан, — сказал Ген тоном, в котором явно слышалось фальшивое умиротворение, — ты точно, точно не химик. Сенку взглянул на него. Ген блаженно улыбнулся. — В любом случае, — сказал Сенку, — я думаю, нам повезёт больше, если сосредоточимся на желудке. Но прежде нужно ответить на несколько вопросов. На данный момент у болезни есть только одно известное лечение… — Погоди! — Ген чуть не спрыгнул со стола. — Уже есть лекарство, а ты только сейчас о нём упоминаешь?! Сенку раздражённо фыркнул. — Потому что это терапия, а не лекарство. И оно мне не поможет. — Почему нет? — Потому что единственное известное лечение — операция, при которой растение удаляется с корнями, — ответил Сенку. — И шути сколько угодно, что я химик, но я определенно не хирург — особенно настолько опытный или безумный, чтобы оперировать себя в сознании. И никто в деревне не обладает достаточными навыками для экспериментальной хирургии, даже если бы мы смогли создать стерильную среду, — последнее он пробормотал себе под нос. — Чёрт, нам действительно нужно вытащить из камня ещё несколько врачей. — А, — прокомментировал Ген, вернувшись в изначальную позу. Сенку вбрасывает последнюю оговорку почти что небрежно, бессознательно напрягая плечи. — И с хирургическим вмешательством есть дополнительный побочный эффект: преобладающее количество пациентов сообщали о потере чувства любви. Это ещё один интересный симптом, поскольку он означает, что желудок посылает информацию о болезни обратно в мозг. Ген хмыкнул, дожидаясь, пока Сенку опустит взгляд на свой блокнот. Этот вопрос лучше не задавать при зрительном контакте. — Не пойми меня неправильно, Сенку-чан, но я никогда не думал о тебе как о романтике, который рискнёт своей жизнью только ради того, чтобы снова влюбиться. После всех этих хлопот, я подумал, что ты оценишь подобный жест. Сенку не поднимал взгляд и молчал так долго, что Ген начал подумывать о переводе темы в более безопасное русло. Но не стал этого делать, потому что Ген решил быть самим собой, а его истинное «я» было не из тех, для кого доброта важнее знаний. В любом случае, долго рассуждать ему не пришлось. Сенку провёл большим пальцем по краям блокнота. — Теряется не только любовь в романтическом смысле. Ген моргнул. Сенку не стал вдаваться в подробности. — Итак, поскольку мы не найдём лекарство подобным образом, — продолжил Сенку, — я хочу проверить три составляющие, — он поднял пальцы, начав перечислять, — предрасположенность, действия, которые прогрессируют болезнь, и действия, которые её замедляют. Как только мы получим приблизительные результаты по всем этим пунктам, сможем перейти к выяснению того, как это вылечить. — Предрасположенность? — Ген склонил голову. — Разве не очевидно — это безответная любовь, верно? Ген задался вопросом: стоит ли ему перестать упоминать о безответной части, если это могло усугубить болезнь? Это ведь, по сути, смерть из-за разбитого сердца? А упоминание об отсутствии чувств у самого Гена явно не поможет. Сенку совсем не выглядел задетым, вместо этого ухмыльнувшись. — Ха, это если предположить, что чувство «безответной любви» или что-то в этом роде так легко измерить с биологической точки зрения. Это точно не так, к слову. Но я понимаю, что ты имеешь в виду. Тогда несколько вопросов, — ухмылка расширилась, — если это происходит только из-за безответной любви, то почему болезнь проявилась всего лишь около десяти лет назад в наше время? И почему это не все случаи безответной любви? Чем я отличаюсь от Тайджу? Он, вообще-то, тосковал целую вечность, не признаваясь. Или Хром? Если разобраться, наверное, у каждого была какая-то тайная влюблённость, так почему же все не болеют? Если уж на то пошло, чем болезнь, читаемая как любовь, отличается от слепого влечения? Ген задумался, но так ничего не придумал. — Ладно, ты прав, — сказал он. — И почему у меня такое чувство, будто у тебя уже есть теория? — Может быть, даже две. — Сенку пожал плечами. — Но их легче опровергнуть, чем доказать — по крайней мере, с нашими нынешними технологиями. Честно говоря, меня больше всего беспокоит цветок. Ген поднял бровь. — Ага, могу себе представить, ты ведь выкашливаешь их, а они, похоже, пытаются разорвать тебя на части. Сенку отмахнулся от него. — Да нет, не это. — И почему я не удивлён? — Я имею в виду всю эту символическую составляющую, — продолжил Сенку. — Почему мою пищеварительную систему волнует, что твоим цветком обязательно должен быть чёрный паслен? А ещё лучше: какое это имеет значение? Откуда она знает? Ген снова… задумался. И потерпел неудачу. — Сенку-чан, — застонал Ген, — мне ещё рано так напряженно думать. Особенно о цветочных предпочтениях кишечника. — Формально, кишечник — это… — Сенку-чан, — прервал Ген. — Отставить телесные нюансы. Полагаю, раз уж ты так любезно рассказал мне о своих планах, я должен рассказать о своём. Всё по-честному. — Твой план, — повторил Сенку. Ген дружелюбно кивнул. — Да, мой план. — Чёрт, — Сенку скорчил гримасу, — я думал, ты завязал с дурацкими драматическими признаниями. Ты пытаешься довести меня до несварения и тошноты, менталист? — Смелые слова жертвы Ханахаки, — заметил Ген. — Но я решил сменить тактику. — И как же? — Всё просто, — ухмылка Гена была широкой и слишком резкой. — Я собираюсь убедить тебя разлюбить меня. Сенку уставился на него. Ген продолжал улыбаться. Наконец, Сенку коротко рассмеялся, закатив глаза. — Вот так быстро, а? — О, несомненно. — Не думаю, что люди так легко могут кого-то разлюбить, менталист, — уверенно сказал Сенку. И Ген на это лишь рассмеялся, дико и злобно. — Сенку-чан, о, Сенку-чан, — выдохнул он имя, хлопая глазами. — Я ведь никогда не считал тебя наивным. Люди постоянно разочаровывают друг друга. Влюбленность, брак — неважно — любого времени достаточно, и чувства тухнут: все те милые жесты, вещи, в которых люди раньше видели любовь, становятся просто обременительными. — Ген хмыкнул. — Честно говоря, настоящее чудо не в том, чтобы влюбиться, а в том, как сохранить эту любовь. Сенку поднял бровь. — Не думал, что именно ты будешь так цинично относиться к отношениям. — Конечно, буду. — Ген взмахнул рукой, словно в фокусе. — Чувства — самые гибкие и податливые вещи во Вселенной, слово менталиста. — В любом случае, — сказал Сенку, — фокус не сработает, если ты заранее расскажешь о нём. — Никакого фокуса, — поправил Ген. — На самом деле, наоборот. Могу пообещать тебе, Сенку-чан, что на протяжении всего нашего эксперимента я буду самым что ни на есть самим собой, таким, каким только могу быть. — И это всё, что нужно? — в голосе Сенку звучала забава. Ген не стал спорить. Сенку, может, и разбирался в точных науках, но Ген знал людей. Разлюбить? Самая лёгкая и самая болезненная вещь на свете. — Да, это всё, что нужно, — пообещал Ген. — Ах, Сенку-чан, как бы странно это ни звучало, но тонны влюблённостей пропадают только потому, что человек узнаёт о своей половинке больше. Разум силён в своём восприятии; но как только всё рушится, боюсь, любви не на что надеяться. Сенку покачал головой, всё ещё улыбаясь и не выглядя так, будто верит хоть единому слову. — Так цинично, менталист. — Может быть, — согласился Ген, — но правильно. И я здесь только потому, что знаю, какой из наших планов быстрее спасёт тебе жизнь. — Ты бы всё равно был здесь, — сказал Сенку, абсолютно уверенный в себе. — Ни малейшего шанса, что ты позволишь мне умереть, не согласившись помочь с лекарством. — Нет, ты прав, я не позволил бы, — согласился Ген. — Но ты также не можешь помешать мне помочь по-своему. А это значит, дорогой Сенку-чан, что мы в тупике. Сенку усмехнулся. — Наука против ментализма? — Ну, если хочешь такую формулировку. — Ген протянул руку. — Конечно, поспорим, кто быстрее тебя вылечит. Сенку пожал её. — Звучит как вызов.

***

Забавно, но после того разговора Ген не видел Сенку в течение целой недели и ощущал, как буквально умирает! …ладно, может, не буквально. Метафорически. Эмоционально. Ментально. Чёрт, возможно, даже духовно. По всем этим параметрам Ген мог бы уже валяться глубоко под землёй. Но лишь прискорбно обиделся, продолжая складывать магниевые батарейки. Восемьсот магниевых батареек. Никакие подбадривающие песни не могли улучшить ситуацию, Ген практически желал, чтобы его пальцы просто перестали функционировать, иссохли и отвалились… если бы он не был наполовину уверен в том, что Сенку просто пришьёт их обратно, как какую-нибудь странную руку Франкенштейна! А Гену нравились его руки! К чёрту Ханахаки, Ген собирался убить Сенку сам! Он просто не мог поверить, что в деревне нет других, менее утомительных дел, с которыми он мог бы помочь — он даже согласился бы сейчас выдувать стекло с Касеки. А Рури рядом с ним всё ещё чувствовала себя прекрасно и радостно напевала что-то незамысловатое. Но девушка, должно быть, настоящий ангел, так что Ген даже не пытался соответствовать ей. Она подловила его паузу и подняла глаза. — А у вас были такие батарейки в старом мире? — Да, — Ген взял в руки одну из них, — хотя, признаться, я понятия не имею, в чём разница между этими магниевыми и кислотными, которые Сенку подключил к водяному генератору. Рури кивнула, выглядя задумчивой. — Когда я была маленькой, всегда считала, что в наших сказках заключены величайшие достижения всего человечества. — Если честно, — ответил Ген, — то, что вы смогли сохранить такой уровень детализации за три тысячи лет, довольно впечатляет — даже для устных историй. Рури улыбнулась. — Спасибо. Я благодарна за то, что смогла сохранить историю нашей деревни; но ещё больше я благодарна, что могу видеть, как сильно она развивается. — Она покачала головой. — Я никогда не думала, что проживу столь долго и смогу всё это увидеть, услышать, как ты рассказываешь о том, что было раньше. — Девушка протянула руку и сжала его ладонь. — Я рада, что и ты, и Сенку нашли нашу деревню, Ген. И, может, это эгоистично, но ещё больше я рада тому, что являюсь жрицей, которая смогла всё это застать. Ген не мог не улыбнуться в ответ, подняв руки. — Не говори таких слов раньше времени, милая жрица, мы всё ещё не знаем, выживем ли, доделывая эти батарейки. Все восемьсот штук. Рури рассмеялась, но потом успокоилась. — Прошу прощения, иногда я забываю, что хоть для всей деревни это нечто новое, для тебя отголоски потери. Я уверена, что вам, должно быть, здесь одиноко. Тебе и Сенку. Быть единственными в деревне, кто помнит старый мир. Он пожал плечами. — Это не так уж плохо. Ген не стал упоминать, что ему было почти всё равно на старый мир — ничего такого, что нельзя было бы заменить. Возможно, даже быстрее, чем он ожидал, когда Царство Науки действительно заработает. А вот Сенку… Хм, это была мысль. Ген отмёл её, когда Рури снова потянулась к его рукам, нахмурившись, получше рассматривая мозоли и трещины. — Ох, у тебя такие сухие руки. — Она подняла голову. — Ты уже пробовал примочки, которые сделал Сенку? Кажется, он раздавал их всем пожилым и работающим на улице. — Примочки, — повторил Ген. Рури кивнула. — Кажется, он называл это кремом для рук. Конечно, он, чёрт возьми, сделал это. Конечно, Сенку, очевидно, заново изобрёл крем в неизвестно-когда-появившееся свободное время, а Ген узнал об этом только сейчас. Ген поднялся. — Извини, кажется, у меня есть дело к лидеру и вождю нашей деревни. Рури усмехнулась, выглядя так, будто ничуть не удивлена. — Я полагаю, он всё ещё работает в хижине Хрома. Отлично. Ген целеустремлённо прошагал к хижине и постучал в дверь, не дожидаясь ответа. — Ои, Сенку-чааан? — Что. Ген воспринял это как разрешение, открыл дверь и зашёл внутрь. — Маленькая птичка нашептала, что на днях ты изобрёл нечто просто восхитительное. Сенку поднял бровь, выглядя очень самодовольно. — Менталист, не знаю, заметил ли ты, но я делаю что-то восхитительное каждый день. Чуть больше конкретики. Ген не ударил его только потому, что был джентльменом и, следовательно, выше этих низменных вещей, даже когда ухмылка Сенку была очень, очень манящей. Более того, если бы он каждый раз бил людей, у него бы уже сломалась рука. — Крем, — прямо заявил Ген. — Дай сюда. Сенку захихикал, указывая на большую чашу в углу. Ген практически бросился к ней, зачерпнул небольшое количество и… ах, блаженство. — Выглядишь счастливым. — Я счастлив. — Ген практически мурлыкал, зачерпнув ещё крема — тот, вроде как, пах химикатами; но кто он такой, чтобы жаловаться. — Ты бы тоже был счастлив, если бы последние полтора дня сидел на одном месте, собирая батарейки. Скажи мне, Сенку-чан, я думал, что нужен тебе для экспериментов. Как именно ты собираешься работать над лекарством, если к концу дня я уже практически мёртв? — О, это был эксперимент, — непринуждённо сказал Сенку. Ген замер. — Что? — Конечно, есть ещё куча задач, которые нужно решить, прежде чем мы сможем сделать телефон, — объяснил Сенку. — Батарейки — не самая трудная из них, но она на десять миллиардов процентов самая ошеломляющая. Я планировал настроить что-то вроде ротации станций. Потом я подумал, почему бы не совместить? Я не собирался делать ничего слишком безумного, но мне стало интересно, как на болезнь повлияет твоё раздражение. Сенку действительно гений, убийственно подумал Ген, потому что сейчас он чувствовал себя очень, очень раздражённым. Сенку вместе с его последними остатками инстинкта самосохранения, казалось, заметил это. И закатил глаза. — Расслабься, менталист, я уже закончил этот тест и получил данные. Больше не буду проводить никаких экспериментов, чтобы намеренно вывести тебя из себя, клянусь, или типа того. — Доказывая, что упомянутый ранее инстинкт самосохранения всё же больше похож на сумасшествие, Сенку задумался. — Хотя проведение повторных исследований всегда… — Сенку-чан, — прервал его Ген. — Ладно, ладно, поскольку у нас поджимает время, думаю, мы можем пока обойтись без повторений. Это был не тот ответ, на который рассчитывал Ген; но на данный момент сойдёт. Кроме того, Гену было любопытно. — …И был ли какой-нибудь негативный эффект? Сенку склонил голову, слегка кашлянув в ладонь. — Немного, но не настолько, чтобы, по моим расчётам, значительно ускорить течение болезни. Не волнуйся, срок в два-три месяца всё ещё в силе. Чёрт, Сенку иногда был таким безумным. Зачем вообще идти на риск, если в результате болезнь может убить тебя быстрее. Маньяк. Именно поэтому у Гена был свой собственный план. Кстати говоря… — Эй, Сенку-чан, — Ген привстал рядом с ним, — я тут разговаривал с Рури — ну, ты знаешь, когда был в опасности потерять руку ради твоих экспериментов… — Не драматизируй, это были всего лишь батарейки. — И она упомянула, как одиноко, — вздохнул Ген, придав своему тону тоскливый оттенок, — быть единственным современным человеком здесь, я имею в виду. Сенку сделал паузу, чтобы посмотреть на него. — Ты к чему это? — В общем, — Ген постучал себя по подбородку, — побалуй меня, Сенку-чан? Был ли у тебя опыт отношений в нашем старом мире? Много ли свиданий? Может быть, ты настоящий сердцеед? Теперь Сенку выглядел раздражённым. — Нет. Ген не был так уж удивлён. — Может, влюблялся? — Пару раз… но не особо примечательно. — Сенку пожал плечами. — Пример другой, но когда мне было четыре года, я как-то вбил себе в голову, что выйду замуж за доктора Мамору, первого японского астронавта, чтобы он взял меня в JAXA. Помню, как был опустошён, когда Бьякуя сказал, что к моменту моего рождения ему стукнуло уже за пятьдесят. Ген спрятал свою улыбку в рукаве. — Это очень мило, Сенку-чан. — Заткнись и переходи к делу. — У меня есть теория. — Ген широко раскинул руки. — Вот мы здесь, чужаки, потерянные в новом мире. Единственные, кто может поведать о том, каким мир был раньше и что мы потеряли. В таком случае, вполне естественно, что мы привязались друг к другу. Сенку уставился на него. — Ты действительно пытаешься пойти по пути Стокгольмского синдрома, менталист? — Ну-у-у, может быть, не совсем Стокгольмского — для этого нам не хватает нескольких ключевых компонентов и власти. — Ген сделал вид, что задумался. — Хотя, если ты и дальше будешь заставлять меня делать батарейки, не буду врать, я могу начать испытывать очень тёплые чувства к Цукасе. Посмотрим. — Самый поверхностный человек в мире, — обвинил Сенку. — Ну, спасибо. — Ген стал серьёзным. — Но было показано, что система окситоцина связана со способностью восстанавливаться после стресса, включая травматические события, такие как, скажем, тысячелетнее окаменение и пробуждение в новом мире. И я уверен, что, как ты также знаешь, эта система связана с другой важной психологической реакцией — привязанностью, её формированием. Любовью, как некоторые говорят. — Здесь не хватает нескольких других химических составляющих — и под несколькими я имею в виду около пяти. Но, конечно, окситоцин — один из них. — Сенку скрестил руки. — И ты говоришь это, потому что… — Я говорю, — продолжил Ген так мягко, как только мог, — что, возможно, мы находимся в мире, где оба склонны искать потерянную связь, привязанность к нашему старому миру. Для нас обоих, но, возможно, особенно для того, кто не испытывал интереса к влюблённости раньше, наличие такого состояния сейчас может быть исключительно сильным чувством… даже похожим на любовь. Сенку ковырнул в ухе. — Хорошо. Мягкое выражение лица Гена исчезло. — Хорошо, — повторил он категорично. — Ты даже не будешь пытаться спорить со мной? — О чём? — Сенку пожал плечами. — Ты знаешь о психологии гораздо больше меня. Насколько я знаю, ты прав, и мои эмоции действительно более обострены из-за всего этого. Я просто не понимаю, к чему ты клонишь. — К чему клоню! — Ген почти вскрикнул. — Я хочу сказать, что это нереально! Это просто какая-то нелогичная реакция на травму! Ты не влюблён в меня. Ясно? Сенку закатил глаза. — Поздравляю, менталист, я вылечился. Ген сдался и состроил обиженное лицо. — Хотя, честно говоря, — продолжил Сенку, — если ты решил, что всё, что я здесь чувствую — реакция на травму, то, думаю, ты немного преувеличиваешь. Может быть, для тебя это действительно так, но я очнулся за целый год до встречи с тобой. Если бы я собирался установить травматическую связь с кем-то, то лёгким выбором был бы Тайджу — по крайней мере, я уже дружил с ним до катастрофы, и мы провели месяцы, работая только над чудо-жидкостью. Так что, если это действительно твоя теория, то… — Да, я понял, — кисло прервал его Ген. — И, как я понимаю, к Тайджу ты тоже не испытываешь никаких романтических чувств? Сенку фыркнул. — Ну, реакции не всегда логичны, — поправил Ген. — Все чувства нелогичны, — сказал Сенку. — Предполагается, что они не должны основываться исключительно на рациональности. Именно поэтому люди сами решают, потакать им или же нет. Чувства могут привести тебя к отношениям; но если ты не будешь думать о поступках, то всё это, конечно, потерпит неудачу. — Он поморщился, положив руку на живот. — Это главная причина, почему эта грёбаная болезнь — отстой. Она пытается лишить нас выбора. — Романтики, наверное, сказали бы, что это помогает выбору, — размышлял Ген. Сенку оскалился. — Не надо мне тут. — Ген поднял руки в защиту. — Я никогда не говорил, что я романтик. Ты должен знать это лучше всех. Сенку нахмурился. — Мне плевать, что говорят романтики. Каждый заслуживает выбора. И может быть масса причин не признаваться в чувствах — опустим обычный страх. Чёрт, да даже если и он удерживает людей от признания, почему болезнь должна решать за тебя? Что, если человек не хочет отношений? Что, если сейчас неподходящее время? Что, если это человек, в которого они не хотели влюбляться — например, девушка их лучшего друга или начальник? Что, если есть другие вещи, на которых они хотят сосредоточиться? Что, если они не хотят отношений, потому что просто не хотят? Это всегда должен быть выбор — не просто наличие чувств, а то, хочешь ли ты действовать в соответствии с ними. Сенку сомкнул челюсти так сильно, что заскрипели зубы. — Вот почему мы должны вылечить эту болезнь, а не просто остановить её для меня. Ради всех. Ген проницательно наблюдал. Видел напряжение в плечах, то, как рука сжимала корзину. Впервые Ген задумался о том, что эта болезнь значит для Сенку. Если уж говорить прямо: сама идея о том, что Сенку вообще может быть влюблён — не говоря уже о более сильной любви, — всё ещё казалась ему чуждой, как вероятность, которую Ген никогда не учитывал и теперь с трудом обдумывал, даже когда доказательства были прямо перед носом. Слова «влюблённость» и «Сенку» были настолько разными, что Сенку — человек, который всегда действовал, руководствуясь только расчётами, — не имел возможности оценить, чего он хочет для самого себя. И теперь это казалось таким поразительно неправильным. А Ген даже никогда не спрашивал. Но теперь решил это сделать, опираясь подбородком на руки. — А что насчёт тебя, Сенку-чан. Ты действительно хочешь отношений? Сенку не смотрел на него. — Чего я хочу, так это найти лекарство, чтобы ответить на твой вопрос без вмешательства глупых цветов, пытающихся меня убить. Губы Гена незаметно скривились. — Справедливо. — В любом случае. — Сенку поднялся. — Перестань ныть Рури, нам обоим нужно вернуться к работе. Ген поморщился. — Что? Но я думал, твой эксперимент закончен? Тебе больше не нужно раздражать меня батарейками! — Ага, и что? — Сенку пожал плечами. — Батарейки нам всё ещё нужны. Хватит жаловаться, ты всё равно скоро закончишь. — Он поднял корзину. — Кроме того, у меня есть материал, необходимый для динамиков, что означает — мы почти готовы запустить эту штуку. Практически не скрывая эмоций, Ген проигнорировал искру возбуждения, пробежавшую по спине на этих словах, — увидеть работающий телефон в каменном мире. … Хотя, конечно, «почти» в словах Сенку означало для любого другого человека целую ночь изнурительного труда, так что ему, наверное, не стоит слишком радоваться. Он с тоской посмотрел на большую миску с кремом, размышляя, можно ли взять с собой хоть немного да так, чтобы он не высох в ближайшие несколько дней. — Вот. Ген поймал маленькую стеклянную баночку, пролетевшую в воздухе, узнав в ней немного запечатанного крема. — Возьми, — сказал ему Сенку, — это остатки. Я возился с несколькими маслами, чтобы избавиться от химического запаха, и ни один из результатов не показался мне достаточно хорошим. По крайней мере, если ты его используешь, будет не пустая трата материалов, — Сенку нахально ухмыльнулся, начав спускаться по лестнице. — Кроме того, теперь у тебя не будет повода жаловаться на потрескавшуюся кожу. А это должно удвоить твою работу, верно, менталист? Ген раздражённо уставился на дверь, даже зная, что Сенку этого не видит. С любопытством он поднял баночку для дальнейшего изучения, откинул тканевую крышку, морально готовясь к чему-то непредвиденному… Ген моргнул. На самом деле крем пах прекрасно — слегка цветочным ароматом, который, да, возможно, никогда не сравнится с уровнем их старых косметических средств, но всё же был по-своему приятен. Он закрыл баночку и посмотрел на дверь. Глупый Сенку-чан.

***

Для каменного мира время иногда текло слишком быстро. Казалось, что от изнурительного завершения работы над первым телефоном и лукавого упоминания Сенку о том, что им нужен ещё один, до его тестирования, расшифровки пластинки, создания проигрывателя, наконец, прослушивания записи основателя и того, как Лиллиан Вайнберг — та самая Лиллиан Вайнберг — поёт впервые за три тысячи лет, прошло совсем немного времени. А после в деревне решили устроить праздник — было ли это связано с появлением музыки, готовым телефоном или просто так, никто не знал. Праздник — это, конечно, хорошо, но лично у Гена в голове были другие идеи. В частности об одном ускользнувшем человеке, пока остальные жители деревни были заняты своими делами. Ген нашел его в обсерватории, что не особо удивительно. Сенку сидел рядом с телескопом, даже не потрудившись обернуться, и смотрел на Луну. — Ищешь падающие звёзды? — спросил Ген. Сенку оглянулся и пожал плечами. — М, не совсем. Хотя, насколько я знаю, сегодня ночью может быть метеоритный дождь. В наших старых астрономических календарях не было каких-то конкретных дат после первых нескольких веков, хотя, если и были, я уже не помню. Ген сел рядом с ним. — Может быть, нам повезёт. — Может быть. — Чего бы ты пожелал? — спросил Ген, решив, что это самый подходящий момент, чтобы начать разговор. — Азотную кислоту или промышленный лазер для резки. Неважно. Как-то забыл, с кем разговаривал. Ген насупился. — Ты худший в этой игре, ты знаешь это, Сенку-чан? — Загадывать желание замороженным камням, мчащимся через космос, не стоит потраченного времени. — Сенку ухмыльнулся, откинув голову назад. — …Кстати говоря, знаешь, из-за чего глупо всё ещё злиться? — Чего же? Сенку раздражённо вздохнул. — В нашем старом мире было одно время в году, когда орбита Земли становится ближе всего к орбите Юпитера — противостояние Юпитера. Это самый лучший день за целый год, чтобы рассмотреть его максимально близко — настолько, что можно различить полосы облаков. — Держу пари, ты отметил этот день в своём календаре, м? — поддразнил Ген. — Или ты его запомнил? — Неважно. — Сенку закатил глаза. — Оппозиция Юпитера была десятого июня, окаменение третьего — я опоздал на неделю, неделю. — Оу. — Ага. — Не думаю, что помню много астрономических фактов, — признался Ген. Он приподнял бровь. — Но если вдруг тебя интересует астрология… — Обойдусь. Ген усмехнулся. — Думаю, я кое-что знаю. Затмения. Голубая луна. А та первая комета? Самая знаменитая? Комета Галли, нет… Комета Галлея? Сенку улыбнулся. — Если тебе станет легче, орбита Галлея по-прежнему одна из самых редких — для человеческой жизни, я имею в виду. Она появляется примерно раз в… семьдесят пять лет, так что мы пропустили только около пятидесяти. — Она всё ещё где-то здесь? — Конечно, — легко ответил Сенку. — У нас есть ещё где-то… скажем так, по крайней мере, девяносто пять тысяч лет до того, как она окажется под угрозой исчезновения. — Так долго? — застонал Ген. — А я думал, что три тысячи — самое худшее. Сенку вздохнул. — Три тысячи лет — долгий срок. Да, не сравнится с геологическим возрастом, но это не значит, что там ничего не меняется. — Он кивнул на небо. — Даже Полярная звезда сдвинулась. Ген моргнул, прищурившись на небо и удивляясь, как Сенку вообще смог это определить. — Не говоря уже о том, что все исследовательские данные были потеряны, — продолжил ворчать Сенку. — Все марсоходы, которые в конечном итоге отправили показания обратно в никуда, оборудование для мониторинга, сгоревшее или замёрзшее к настоящему времени. Чёрт, да вся поверхность планеты могла сдвинуться, вся наша информация могла устареть, — а мы даже не знаем об этом. — И всё же, — мягко сказал Ген. — …Да. И всё же. — Сенку сдвинулся, продолжая больше наблюдать за небом, а не Геном. — Спасибо. — Вот не надо. — Ген прокашлялся. — Вообще-то, я поднялся сюда, чтобы узнать, всё ли с тобой в порядке. Сенку обернулся к нему. — Ну да, я в порядке. Симптомы сегодня не хуже, чем обычно — что тоже хорошо. Было бы неприятно, если бы болезнь разыгралась, когда мы наконец-то заставили телефон работать. — Я скорее имел в виду запись, — уточнил Ген. — О, — Сенку вздохнул. — Я в порядке. — Но ты не должен. Снова услышать голос отца, да ещё на чем-то, что он специально оставил для тебя… — Ген пожал плечами. — Ничего страшного, если ты не в порядке, ты же знаешь. Улыбка Сенку была очень похожа на улыбку Сенку — слишком сухая, чтобы называться мягкой, и слишком мягкая, чтобы быть сухой. — Не то чтобы я не знал, что он мёртв. — Он колебался. — Когда я застрял в камне и когда я только выбрался, подумал, что, возможно, есть шанс, что он с командой окаменели, как и все остальные, когда вернулись на Землю; но даже тогда я знал, что шансы… — Сенку остановился и начал снова. — В любом случае, я получил от Рури весточку уже несколько месяцев назад. Запись ничего не изменила. Так что да, я в порядке. Ген не знал, верит ли он ему. Но Сенку явно хотел сменить тему, откинувшись назад и потирая шею. — Самое неприятное, что придётся пережить Тайджу и Юзурихе. Они тоже были довольно близки с ним, особенно Тайджу. Вообще, это было безумием. Отец даже держал в холодильнике «апельсиновый щербет» ради Тайджу и неважно, что у старика была аллергия. — Твой отец был крутым отцом, да? — спросил Ген. Сенку фыркнул. — Нет, но он считал себя таковым. Определённо не крут. — Хм-м-м, почему мне кажется, что Тайджу и Юзуриха сказали бы иначе? — Только потому, что их подкупили. Но Сенку снова улыбался, и Ген воспринял это как хорошо проделанную работу. …Пока Сенку внезапно не склонился, закашлявшись и дрожа, а Ген вернулся к реальности. Точно, Сенку умирал. И умрёт, если только им не удастся сделать ещё одно из невозможных чудодейственных лекарств. Или воплотить гораздо более вероятный план Гена по обезвреживанию того, что химия тела Сенку называла любовью. Сенку наконец перестал кашлять и убрал руку за спину прежде, чем Ген смог увидеть, что там — не то чтобы он не догадывался. — Думаю, это просто остаточное, а не новый триггер, — сказал Сенку, голос стал заметно ровнее. — А изнурительный день, возможно, немного усугубил ситуацию. Ген пристально посмотрел на него. — Тогда почему бы не сделать перерыв? Сенку рассмеялся. — Ага, но не думаю, что кто-то из нас сейчас может себе это позволить. Не с приходом Цукасы. — Он сделал паузу, прежде чем добавить. — К тому же, если я буду выглядеть не очень хорошо, Хром или Кохаку точно заметят, что что-то случилось. — Насчёт этого, — сказал Ген. — Ты уверен, что не хочешь рассказать деревне? Сенку вздохнул. — Я не очень понимаю, чем это может помочь. Не в обиду Хрому и остальным, но они получили доступ к большинству знаний всего несколько месяцев назад. Они только учатся. Если рассуждать трезво, думаю, что единственный, у кого есть шанс разобраться с лекарством — это я. — Этого я не оспариваю. — Ген нахмурился. — Я имел в виду, уверен ли ты, что не хочешь им рассказать, потому что дальше будет хуже и, возможно, уже совсем скоро. Не говоря уже о том, что всегда есть небольшой шанс, что у нас ничего не получится и, ну… — он закрыл глаза и вздохнул, прежде чем открыть их снова. — Это твой выбор, и я буду уважать его. Но если ничего не выйдет, деревня захочет узнать. Чтобы быть рядом с тобой. Некоторые из них особенно — Хром и Кохаку в том числе. Сенку молчал. — Нет, — сказал он наконец. — Я не хочу им говорить. Ген сглотнул и кивнул. — Тогда не будем. И он надеялся, что ребята не возненавидят его за такой выбор. Сенку прокашлялся, прежде чем ухмыльнуться, но ухмылка эта была не совсем обычная. — Кроме того, в подобном нет смысла — это только отвлечет их от работы. Мы собираемся вылечить эту штуку. Я уверен на миллиард процентов. Рассказать им и заставлять волноваться бессмысленно, особенно когда скоро мы всё исправим. Хуже того, это отвлекающий фактор, который нам сейчас не нужен — все должны работать над вторым телефоном. Мне нужно, чтобы все мои работники были сосредоточены. Как это похоже на Сенку. Иметь эмоциональную причину, а потом прикрыться логикой. Сенку, который отдал девушке сладкую вату и преподнёс это как стратегический ход. Сенку, который утверждал, что чувство вины за то, что он втянул деревню в войну, нелогично, но при этом даже не сопротивлялся, когда думал, что его продали врагу. Сенку, который говорил о логике, вероятности и практичности, знал, как сделать порох за несколько часов, но хотел бескровной войны. Сенку, который не хотел, чтобы его друзья волновались, но разыгрывал из себя корыстного человека. Сенку, который влюбился и относился к этому как к исследовательскому проекту. Теряется не только любовь в романтическом смысле. Ох, Ген наконец-то понял. Ведь Сенку никогда не двигала романтическая любовь — отнюдь нет. Ген попытался представить себе Сенку без его любви к науке, друзьям, отцу, деревне и мечте о космосе. И всё, что пришло в голову — пустота и холод. Он никогда не задумывался, но ведь Сенку действительно был создан из любви к тому, чем дорожит? …и Ген задался вопросом: если бы не болезнь, сказал бы Сенку хоть что-нибудь о своей явной влюблённости? И подумал, что знает ответ. Нет. Нет, если Сенку не видел в этом выгоды, если он уже знал, что Ген не чувствует того же. Даже для менталиста Сенку был удивительно искусен в сокрытии своих чувств. Это раздражало и забавляло одновременно. — Что с лицом, менталист, — прервал его мысли Сенку. — Выглядишь так, будто замышляешь какую-то глупость. — Хм-м-м, правда? Ну… на этот раз ничего особенного. Просто размышляю. — Ген обдумал это, прежде чем сказать. — У меня есть вопрос, но ты не обязан на него отвечать. — Тогда это звучит довольно бессмысленно. — Тц, клянусь, ты специально всё усложняешь. Сенку закатил глаза. — Ладно, задавай. — Хорошо. — Ген подпёр голову рукой и посмотрел на Сенку сквозь ресницы. — Знаешь, признаюсь, Сенку-чан, до всего этого ужасного цветочного дела я думал, что ты асексуал — или, полагаю, где-то в этом русле. И да, конечно, в этом нет ничего такого. Но? И Сенку… Сенку покраснел. Время остановилось. Чёрт, мир мог действительно перестать вращаться, и Ген ничего бы не заметил за пределами этой обсерватории. Он даже не знал, что Сенку способен краснеть — только в теории, безусловно, но опять же, если кто и мог найти научно-профилактическое средство для обычных физиологических эмоциональных признаков, так это он. Ген усмехнулся. О, и это был действительно ужасный румянец. Светлый цвет лица Сенку ничем не помог: шея и щеки, вплоть до ушей, расцвели бледно-красным. Жаль только, что это продолжалось недолго. Сенку быстро адаптировался, пока смущение не переросло лишь в блекло-розовый оттенок. Затем он прокашлялся и заговорил чётко, хотя и с небольшим усилием. — О… нет, я не такой. И это было интересно. Ухмылка Гена расширилась. — Хорошо. Сенку бросил на него укоризненный взгляд. — Эй, перестань так выглядеть, это не имеет значения. — Конечно, Сенку-чан, — сказал Ген, и не похоже, что он вообще слушал. Сенку вздохнул, отказываясь аргументировать, и улёгся обратно, чтобы игнорировать Гена. — В любом случае, — продолжил Сенку, и, очевидно, они двинулись дальше, — по словам старейшин, нас ждёт долгая зима. А ещё нужно сделать вторую вышку сотовой связи, так что этим будет занята большая часть деревни, плюс обычная подготовка к заморозкам и несколько небольших проектов, о которых я, возможно, недавно подумал. Ген закатил глаза. — Ну, конечно, ты подумал. Сенку невозмутимо продолжил. — Но хорошо то, что теоретически они уже сделали один телефон, так что я им нужен только для контроля и смешивания нескольких реактивов. Это даст мне достаточно времени, чтобы перейти к важному шагу — мы должны понять болезнь. — Он растянулся на полу обсерватории. — Мы переходим от наблюдений и предварительных исследований и приступаем к основному этапу экспериментов. Хм, и Ген никак не мог уйти от такого открытия. И сделал вид, что задыхается. — О-хо, Сенку-чан говорит, что хочет «поэкспериментировать» со мной? Сенку закатил глаза и снова вернулся к звёздам со слабой улыбкой и, к сожалению, без малейшего намёка на румянец. Он действительно слишком быстро адаптируется, — сокрушался Ген. — Просто иди спать, менталист.