Walking With My Eyes Open

Шаг 3: Эксперимент. После того, как вся доступная информация будет собрана и проанализирована, можно приступать к экспериментальной части. Этот этап классифицируется методом проб и ошибок — от создания гипотезы до проверки её достоверности, наблюдения за результатами и корректировки гипотезы на их основе.

***

Утром 5 января 5740 года Сенку впервые проснулся от мучительного кашля и лепестков чёрного паслена. У него была одна осознанная мысль, и именно на ней он решил сосредоточиться. Но прежде чем в игру вступил его разум, случились четыре бессознательные реакции. Первой была растерянность. Второй отрицание. Сенку усиленно моргал, прогоняя сонливость и пытаясь сложить два и два, но потерпел неудачу. Ханахаки. Ясное и логичное наблюдение за его симптомами предполагало именно эту болезнь. И это то, что предположил бы и сам Сенку, если бы только цветы выкашливало не его собственное тело. Но это невозможно. Не было и малейшего шанса, что у Сенку Ханахаки. Во-первых, потому что сама по себе вероятность заболеть — астрономическая. То, что он совершенно случайно проснулся в каменном мире через три тысячи лет после последнего задокументированного случая с болезнью, которая проявлялась, пожалуй, с шансом один к миллиону? Серьёзно? Были, конечно, свидетельства участившихся случаев, и, да, Сенку никогда не мог похвастаться своей удачей, но это не… Это ничего не значило, потому что Сенку не был влюблён. И если и было что-то общее в каждом зарегистрированном случае, так это то, что пациент проявлял ту или иную форму безответной любви. Сенку не был влюблён, так что это была не Ханахаки. Он продолжал смотреть на цветы, раздавленные и перепачканные в его руке. Чёрный паслен. Сенку повернулся, взгляд упал на телескоп. Невольно он вспомнил странные бело-чёрные волосы, шрам, похожий на оскал, эффектные жесты и лилейные слова, губы, растянутые в ухмылке, и то, как иногда у него чесались руки, чтобы притянуть это лицо ближе, и… Лучше всего он помнил то, что за ним скрывалось. Природная сила, что попеременно расстраивала, бросала вызов, забавляла, была резкой и доброй — фразы, которые заставляли даже Сенку остановиться и замешкаться на мгновение, пытаясь разобрать их, словно головоломку, успокаивая тем самым самого себя в процессе. Хах. Значит, он был влюблён в Гена. Хорошо. Вспоминая всё произошедшее, можно сказать, что это придало целому ряду незначительных деталей гораздо больше смысла. Сенку почти обиделся, что на осознание ему потребовалось так много времени; но, опять же, он никогда не утверждал, что глубокие эмоциональные размышления — одна из его специальностей. Неважно. Теперь он обо всём знал и не видел смысла делать с этим что-либо ещё, так что, в целом, подобное откровение было довольно бесполезным. Он опустил взгляд на цветы. Похоже, у него действительно была Ханахаки. Вся полнота осознания этого факта пришла к нему секундой позже. …Блять.

***

Ген много размышлял. Что само по себе было не очень удивительно: Ген гордился тем, что его регулярно посещали мысли и идеи, хотя, может, и не такие научно обоснованные, как у его новых товарищей. Однако мысли в данный момент были сосредоточены вокруг Ханахаки, о которой Ген никогда не задумывался, пока не припёрли к стенке, и теперь он буквально не мог остановиться, постоянно размышляя. Сенку умирал. Сенку умирал, потому что был влюблён. Эти мысли не новы. На самом деле, за последние несколько недель, когда он только узнал о болезни, Гену казалось, что он рассмотрел эти два утверждения со всех возможных точек зрения, словно факты. И так оно и было — просто факты. Два факта, которые Ген очень старался изменить, да, но всё же факты. Но был и третий факт. Тот, который Ген осознавал медленнее и не был уверен, что с ним теперь делать. Этот факт лежал в его руках — яркий, словно окрашенный кровью. Сенку умирал. Сенку умирал, потому что был влюблён. Сенку умирал, потому что был влюблён, а Ген не любил его в ответ. Вот что, в конце концов, означала безответная любовь. Ханахаки никогда не была болезнью любви; только разбитого сердца. И именно об этом никто никогда не говорил. Как эгоистично, как жестоко, как хладнокровно быть тем, кого любили до смерти и не отвечать взаимностью. Ведь… если ничего не выйдет, если Сенку умрёт, разве Ген не будет виноват в этом дважды? За то, что допустил влюблённость, в которую Сенку поверил. И за то, что не смог это предотвратить. Ген не был влюблён, но, судя по всему, он прекрасно справлялся с чувством вины. Сенку действительно был прав. Ханахаки — кошмар, она не оставляла выбора и ломала всех причастных до последнего. Ужасно. Ген вошёл в лабораторию. Сенку кивнул ему в знак приветствия, продолжая возиться с проводами, подключенными к одной из батареек, с таким трудом добытых Геном. — Утречка, — Ген сел на своё привычное место на столе. — А знаешь ли ты, что в Японии в наше время каждый третий брак заканчивался разводом? В некоторых западных странах этот показатель ещё выше. Чаще всего из-за денежных проблем, постоянных ссор или измен. — И тебе доброе утро, менталист, — Сенку наконец-то выпрямился, выглядя забавно. — Цитирование статистики — одна из твоих самых слабых попыток. Уже сдаёшься? — Признаюсь, в последнее время я более рассеян, — пробормотал Ген, потирая глаза, под которыми уже наверняка появились тёмные круги. Уф. — Тем не менее, не самый лучший пример вечной любви, а? — Мне любопытно. Есть ли причина, по которой ты случайно вспомнил статистику разводов нашего старого мира, или ты только что выдумал её и надеялся, что я не замечу? — Ай, Сенку-чан, как низко ты обо мне думаешь! — Ген прижал руку к груди. — Это реальная статистика, спасибо огромное, — рука опустилась. — А что насчёт моих знаний, ну… изучение чтения языка тела и микромимики может занести тебя очень далеко, в конце концов — нужно учитывать вероятность того, о чём многие думают. В своё время я запомнил множество демографических данных для своих старых выступлений. Попробуй спросить, у какого процента людей фамилии начинаются на «Х». — Это определенно жульничество. — Такова работа, Сенку-чан, — Ген покачал головой в насмешливом разочаровании. — А я-то думал, что ты оценишь мою преданность исследованиям. Сенку фыркнул. — Из-за чего ты отвлекаешься? — Пардон? — Ты сказал, что в последнее время более рассеян, — уточнил Сенку. — Из-за чего? — А, — Ген задумался. — Ну, сейчас разве не о многом нужно думать? Так много всего, на что я мог бы отвлечься. Ужасно тяжелая жизнь для бедных трудолюбивых менталистов в наши дни. Сенку закатил глаза и вернулся к своему опыту. — Славно, тогда можешь не рассказывать и продолжать беспокоиться. Ген задумался. А потом ещё немного. Цена уязвимости в обмен на разочарование, которое в конечном итоге охватит влюбленность Сенку. Тяжелое решение, особенно ради правды, в которой Ген не хотел признаваться; особенно Сенку. Но что насчёт возможной выгоды? Ген и сам не любил эту часть себя, так что, скорее всего, Сенку она не понравится даже больше. Потому что правда заключалась в том, что Ген никогда не был доброжелательным человеком. Он мог только притворяться. Он мог надеть маску, но безжалостный прагматизм и корыстные мотивы всегда оставались более холодной чертой, чем тёплой. Ген знал себя. Не во что было влюбляться. И ещё более мрачная правда. Та, которая вызывала дрожь даже у Гена, если слишком долго о ней думать; которая всегда оставалась глубоко в тени даже в самые неодинокие ночи. Но он никогда её не отрицал. Ген — тот, кто не может влюбиться. Он просто не мог. Даже он не был способен на подобную ложь — такую сладко отравленную, чтобы поверить во что-то, называемое любовью. Каким человеком его это сделало? Он задался вопросом. Быть может, просто самым поверхностным человеком в мире. Ген покачал головой и сделал свой выбор. — Знаешь, я не думаю, что верю в любовь, — наконец сказал Ген. — Её не существует, нет ничего настолько постоянного, чтобы доверить этому «веки вечные». Это просто фантазия. Временная иллюзия. Любви не существует… Или, может быть, не в таком смысле. Люди могут любить свою семью, друзей, работу. Что угодно. Люди могут даже заниматься всей этой романтической шушерой. Я верю во влечение, сходство, симпатию, даже в совместимость. Но что касается «настоящей любви», «родственных душ», вечности, то это просто невозможно. Он провел пальцами по воздуху, будто лопнул мыльный пузырь. — Люди просто не очень хорошо понимают друг друга, они не знают друг друга. Как они могут? Мы едва можем разобраться с собственными мыслями, а думаем, что знаем достаточно о другом человеке да настолько, чтобы называть его «тем самым» или что-то в этом роде. Это смешно, даже по-детски. — Да, ты прав, — Сенку пожал плечами. — Из твоих слов это звучит довольно неправдоподобно. Ген решил, что знает Сенку достаточно хорошо, а значит — учёный сказал не всё, что хотел. — И? — И ты слишком всё усложняешь, — закончил Сенку. — Какая разница, существуют ли родственные души и настоящая любовь. Кто может это доказать? Просто вернись к началу. Чтобы понять человека, не обязательно знать всё, о чём он когда-либо думал. — А когда ошибёшься? — Ген склонил голову. — В конце концов, это неизбежно. Тем более, что люди меняются. Что произойдёт, когда ты осознаешь, что не понимаешь всего. И никогда не сможешь понять. Что человек, которому ты так предан, совсем не похож на ту картинку из головы, которую ты воссоздал. И мы всё ещё назовём это любовью, м-м, Сенку-чан? Или просто красивой ложью? Сенку поднял взгляд. — Ты такой странный. Не совсем тот ответ, который хотел получить Ген. — И что это значит? Уходишь от вопроса? — Да, потому что это бессмысленно, — невозмутимо согласился Сенку. — И я имею в виду то, что сказал. Ты такой странный. Я не могу понять, циник ты или романтик, — уголки его губ дёрнулись. — Может быть, идеалист с наклонностями трудоголика. Вот это подходит. В том, что Сенку назвал кого-то другого трудоголиком, была своя ирония, но Ген отложил это на потом, чтобы разобраться в более раздражающем вопросе. — Я не идеалист и не романтик, Сенку-чан, — холодно сказал Ген. — Уж поверь. — Конечно. А любовь — это, наверное, экзамен по мистическому чтению мыслей, о котором ты говоришь, — Сенку фыркнул. — Не все менталисты, менталист. Некоторые из нас признают, что не могут разобраться буквально в каждом человеке. Некоторые из нас заботятся о людях, к слову. Комментарий задел глубже, чем, вероятно, планировал Сенку. — Не то чтобы я бессердечен, — сказал Ген, прежде чем успел подумать. — То, что я не могу заставить себя полюбить, не значит, что мне всё равно. Наступила пауза. Ген поморщился. Он не собирался выражаться так. Сенку моргнул и нахмурился. — Я знаю. Я этого не говорил. — Я… — спохватился Ген, — я знаю, что не говорил. Забудь об этом, Сенку-чан. Но Сенку не забыл. Конечно, не забыл. — Я никогда не хотел, чтобы ты заставлял себя чувствовать что-либо, — серьёзно продолжил Сенку. — И я никогда не хотел, чтобы ты даже пытался. Ты пытаешься влюбиться? Прекрати. Ген вздохнул, уже жалея, что вообще начал разговор. — Я не буду, не волнуйся. Я знаю, что не могу. Как уже сказал, я вообще не верю в любовь — не так, как другие люди. Было бы бессмысленно пытаться. — Да, пожалуй, — согласился Сенку. — Так из-за чего ты расстроен? — Что ты… — Ген ущипнул себя за переносицу. — Неважно. Я чувствую себя виноватым, ясно? Вот. Он сказал это. Теперь, возможно, они смогут двигаться дальше, и Ген никогда больше не совершит ошибку, упоминая о своих чувствах, по крайней мере, до следующего раза, пока не решит, что это будет полезно. Сенку сморщил нос. — За что? Ген тяжело вздохнул. — За то, что так неотразим, полагаю. — Ну, конечно, менталист, — Сенку фыркнул. И это было… — Грубо, Сенку-чан, — пожаловался Ген. — Знаешь, для того, кто кашляет цветами, ты очень плох в романтике. Сенку проигнорировал его. — Чувствовать вину за случившееся в принципе глупо. Твои действия не имеют никакого отношения к этому — за исключением того, что ты просто существуешь, полагаю. Это всё из-за болезни. И это моё тело имеет какой-то химический дисбаланс, позволивший растениям прорасти внутри. И это что-то в моих эмоциях решило зацепиться за тебя, — взгляд Сенку стал самодовольным. — И я тот, кто тестирует это и создает лекарство. Как я уже сказал, кроме того, что ты буквально существуешь и появляешься здесь каждый день, в остальном ты лишний. Ген уставился на него. — Я чувствую… — Ген на секунду остановился и задумался, — я чувствую, что должен быть оскорблен; но не совсем уверен, чем именно. Сенку усмехнулся. — Всё ещё чувствуешь себя виноватым? Ген снова задумался и нахмурился. Он пожал плечами. — Думаю, уже не так сильно. — Хорошо, — сказал Сенку, — нам есть чем заняться. И Сенку вернулся обратно к своей путанице проводов. Ген потер макушку. И подумал, что у него действительно разболелась голова от попытки следовать извращенной логике Сенку, но несмотря на это Ген чувствовал себя немного спокойнее. Работа. Ладно, Ген мог бы к ней приступить. Но вообще-то… нет, Ген не мог; но он мог сидеть здесь и быть партнёром по исследованиям, пока Сенку работал. За пару недель учёный полностью перешёл в экспериментальный режим. Что… Хм, ну, что было слишком странно для скуки; но, тем не менее, это было не совсем то, чего ожидал Ген от исследования любовной болезни. На самом деле, в основном всё сводилось к тому, что Ген просто выполнял любое абсолютно обычное задание от Сенку, в то время как сам Сенку постоянно следил за давлением, пульсом, дыханием и другими показателями для получения информации. Однажды он просто попросил Гена с ним поговорить и время от времени щипал себя за руку. Так что, да, странно… очень, очень странно. Но, похоже, Сенку добился определенных результатов. По крайней мере, он пришёл к нескольким выводам. Первый: комплименты, признания, отказы или оскорбления от Гена — никакого эффекта; что они и ожидали от предыдущей неудачной попытки. Второй: напряженная физическая активность — некоторое негативное воздействие, но Сенку был уверен, что это обычное раздражение болезни, а не осложнение. Третий: тесты на близость, которые в основном проводились Геном, работающим либо в противоположном конце деревни, либо за её пределами, — результаты неоднозначны. На данный момент Ген мог поверить, что Сенку работает над какой-то теорией, но совершенно не представлял, что это такое и сколько времени потребуется для достижения цели. Он опустил взгляд на ком проводов. — Что это вообще такое? — спросил Ген, немного любопытствуя и уже ожидая, что ответ будет содержать огромное количество технической терминологии. — Установка для электрошокового тестирования, — ответил Сенку. Да, звучало правильно. — Отлично, это должно… — Ген моргнул, обрабатывая слова. — Подожди. Ты говоришь об электрошоковой терапии?! — В целом, да, — ответил Сенку безразлично. Ген уставился на него. — Ты ведь знаешь, что это было запрещено десятилетия назад за неэтичную практику и когнитивные нарушения? — Технически, это было тысячелетия назад, — ответил Сенку, продолжая упускать всю суть. — К тому же, в Японии её никогда не запрещали — она всё ещё использовалась для некоторых редких форм лечения. — С анестезией! Ген клянется, действительно клянется, что Сенку порой находился в одном шаге от буквально сумасшедших учёных. — Расслабься, — сказал Сенку. — У этой установки нет и близко такого же напряжения, как у старых машин. К тому же, у нас нет ни материалов, ни опыта, чтобы использовать это в качестве законного метода лечения. Я использую её для эксперимента. Ну, ненамного лучше. — Какого? — спросил Ген. Сенку усмехнулся. — Я собираюсь бить себя током каждый раз, когда ты начнёшь говорить. Ген прищурился, собирая мысли воедино. — …подобная аверсивная терапия, — осторожно спросил Ген, — ты серьёзно пытаешься ассоциировать меня с болью? — Нет, — категорично заявил Сенку. — Я сомневаюсь, что это сработает — чувство любви гораздо сложнее, чем поведение, связанное с отвращением. Во всяком случае, я бы просто ассоциировал звук твоего голоса с болью. Но тогда потребуется длительное использование и многократное воздействие, а я планирую испытать это только один раз, — он ухмыльнулся. — К тому же, я уже ассоциирую половину того дерьма, что ты говоришь, с болью. — Ага, очень смешно, Сенку-чан, — сказал Ген. — Так что же ты на самом деле делаешь? — Мне нужен был более точный прибор, — Сенку прикоснулся к проводам, проверяя, проходит ли искра. — Теоретически, мозг должен обрабатывать «безответную любовь» или что-то подобное с помощью каких-то химических веществ или электрических сигналов. Если это так, то наиболее логичной заменой разбитого сердца будет болевая реакция или повышенная тревожность, — он прикрепил датчик к своей руке. — Физическую боль легче проверить, чем тревогу, так что начну с неё. Щипать себя за руку было… ну, нормально; но результаты неоднозначные, и я не мог точно сказать, одинаковое ли было воздействие или нервы просто привыкли. Для базового эффекта лучше подойдет электрошок, — он закончил прикреплять последний датчик, по три на каждую руку. — К тому же, я могу чередовать точки нервных окончаний. Видишь? — Я думаю, что это… — начал Ген, прежде чем Сенку нажал на кнопку и вздрогнул. — Реально? — Просто продолжай говорить, менталист, — сказал Сенку, одной рукой держа блокнот, а другой проверяя пульс. — Работает нормально. Ген вздохнул и приготовился к ещё одному из самых странных разговоров в своей жизни. — О чём хочешь поговорить? Ещё одно нажатие, ещё один лёгкий импульс, прежде чем Сенку ответил. — Неважно. — Я не могу придумать тему для разговора прямо сейчас. — Да ладно, обычно у тебя никогда нет проблем с тем, чтобы поговорить. — Ну, обычно люди не вздрагивают, когда я говорю. — Уверен в этом? — Ха-ха, — пробурчал Ген, оглядываясь в поисках того, за что можно ухватиться. — Отлично, погода в последнее время хорошая. Знаешь, сколько бы старейшины ни говорили о том, что эта зима будет особенно ужасной, метели не такие уж сильные. — Да, в прошлый раз их тоже не было, просто заморозки, — Сенку начеркал ещё одну заметку. — Думаю, зима будет скорее долгая, чем сильная. Хотя для деревни эти понятия были равносильны, пока не появилось способа долго хранить еду. Не в метелях проблема, а в том, насколько хватит запасов. Ген задумчиво согласился. — Полагаю, с соленьями нам не стоит беспокоиться. Интересно, как с этим справляется Империя Силы? — Юзуриха может помочь им, — ещё одна пометка. Сенку всё лучше удавалось не вздрагивать. — Я думаю, они в основном охотятся. Ген сморщил нос. — Ну и дела. Сенку фыркнул. — Да, точно. Но всё же в этом есть некоторые преимущества — они проводят больше времени на улице. Закаляются. — Верно, — Ген склонил голову. — Но я не думаю, что тебе стоит так уж беспокоиться о физической составляющей деревни, Сенку-чан. — Я на десять миллиардов процентов не беспокоюсь об этом, — закатил глаза Сенку. — Я имел в виду простуды. Хижины, как в нашей деревне, — причина для скопления людей в одном месте, особенно зимой. Это идеальное условие для вирусов, — он сунул импровизированный карандаш в рот, быстро проверил пульс, записал показания и продолжил. — Для Империи Цукасы, пока они не настолько глупы, чтобы рисковать снижением иммунной системы от переохлаждения, нахождение на открытом воздухе абсолютно более эффективно. — Ха, — в странном новом мире Ген почти забыл о таких вещах, как сезонный грипп. — Но это ведь не то, о чём нам стоит сильно беспокоиться? — Нет, не больше, чем обычно. Ген облегченно выдохнул. — Ну, это хорошо. Если Сенку сказал, что они в безопасности, значит, они в безопасности. И тогда Сенку продолжил. — В конце концов, с вирусами мы все окажемся в полной заднице, как бы ты на это ни смотрел. Так что нет смысла беспокоиться. К тому же, повышенная тревожность снижает иммунитет, а это, знаешь ли… — он оборвал фразу, проверяя провода. Ген поднял голову. — Что, прости? — Подумай, — Сенку отмахнулся. — То, что мы застряли в камне, не означает, что остальной мир не продолжил развиваться — вирусы и бактерии в том числе. Все наши старые вакцины определенно бесполезны. — О, — сказал Ген. — Затем добавь к этому, — продолжил Сенку, — жителей деревни, которые провели последние три тысячи лет, вырабатывая иммунитет против всякой дряни, которую мы даже никогда не видели. А потом мы и люди, которых Цукаса воскресил, возвращаем старые болезни. По сути, мы говорим о смешивании двух совершенно разных чашек Петри с неизвестно каким количеством внезапно затаившихся болезней. — О, — снова сказал Ген. И. Сенку. Продолжил. Говорить. — Хотя, с реалистичной точки зрения, я не знаю, к скольким заболеваниям у деревенских действительно выработался иммунитет, передающийся из поколения в поколение. В конце концов, они определенно уже пережили одно событие, близкое к вымиранию, возможно, даже несколько, — он пренебрежительно махнул рукой, продолжая снимать показания. — Вспомни бубонную чуму, только с более ограниченным общим размером населения. Это не успокаивало. Это совсем не успокаивало. Ген почувствовал необходимость подчеркнуть Сенку, насколько его это не успокаивало. Поэтому он прокашлялся. — Мхм? Очевидно, Сенку уловил нотки неослабевающего ужаса в голосе Гена, потому повернулся к нему, подняв бровь. — Что? Менталист, тебе не показалось странным, что в деревне до сих пор живёт всего тридцать человек? Или что они прошли через три тысячи лет и развили только самые базовые инструменты и инфраструктуру? Они не начинали с пещерных людей. Даже если учесть некоторую информационную потерю между поколениями, они произошли от астронавтов, у них определенно должна была быть достаточно хорошая научная стартовая база, чтобы развиться намного дальше, если только какое-то событие, близкое к вымиранию, не уничтожило большую часть населения. Ген мог с уверенностью сказать, что никогда не думал об этом раньше и искренне сожалел, что подумал сейчас. Сенку склонил голову и нахмурился. — Думаю, это не обязательно должна была быть болезнь. Это могло быть какое-то стихийное бедствие. Но что-то сравнительно более медленное, чем мгновенная смерть; да, это имеет больше смысла, поскольку они продолжали передавать Сто Сказок, — он почесал за ухом. — Вообще-то, у старейшин может быть что-то об этом. Устные истории действительно очень увлекательны. — А, — Ген изо всех сил старался держать голос ровным. — Но нам не нужно беспокоиться об этом, верно, Сенку-чан? Нам не нужно беспокоиться о чуме, которая погубит человечество, да? — Конечно, — Сенку отмахнулся от него. — Пока что мы достаточно быстро развиваем технологии и в состоянии снова синтезировать какие-то вакцины. Хорошо, что у жителей деревни всё ещё есть антитела, которые мы можем использовать для анализа крови. — И мы получим нужные инструменты вовремя, — настаивал Ген, — правда, Сенку-чан? — Мы всё ещё живы. Так что это хороший знак, — Сенку вздохнул. — Чёрт, ты не поверишь, как я скучаю по микроскопам. Ген поклялся, что как только они приведут в порядок остальной мир, он сразу же запишет Сенку на обучающий курс по тому, как сообщать ужасные новости с должной серьёзностью. Если понадобится, Ген сам проведёт занятия. — Так что, — Ген почувствовал необходимость уточнить, — пока что мы должны быть в относительном порядке? — Именно, поскольку прошло около года, а смешение популяций ничего не вызвало, — мы вне зоны опасности, — согласился Сенку, прежде чем сделать паузу. — …Ну, возможно. — Возможно? Сенку снова пожал плечами. Ген ненавидел этот жест. — Да, вероятно. Я не очень-то биолог или эпидемиолог. — …Как и не очень химик? — Ага, примерно. Только… знаешь, ещё меньше, — Сенку задумался на секунду, бормоча больше себе под нос. — Похоже, тогда я действительно работал над Эболой. — Что?! — почти крикнул Ген. — Как? Когда?! Какого хрена Сенку был самым странным человеком на свете? — Когда это ещё было в порядке вещей, очевидно, — Сенку отцепил провода от своих рук. — В любом случае, можно с уверенностью сказать, что мы не умрем от множества неизлечимых вирусов в ближайшее время — вероятность 80%, по крайней мере. Он встал, помахав Гену рукой. — И мне нужно проанализировать получившиеся результаты, так что заканчиваем с экспериментами до конца утра, если что, можешь уйти. Хорошо потрудился с помощью, ну или что-то в этом роде. Иди, отдохни. Тебе нужно расслабиться. …Ага, как будто Ген действительно планировал расслабиться когда-нибудь снова.

***

Всю следующую неделю Ген ловил сердечные приступы при малейшем отголоске чьего-то кашля. И это была полностью вина Сенку. Самым неприятным было то, что после целой недели размышлений о каждой детали микробов каменного века, Ген был вынужден прийти к выводу, что Сенку, возможно, прав, и нет никакого смысла зацикливаться на чём-то подобном, пока не придёт время и у них не появятся нужные технологии. Просто теперь у Гена появилась ещё одна причина не спать по ночам. Фантастика.

***

Жизнь в деревне продолжалась как обычно — ну, относительно, учитывая, какая это была деревня, — когда начал появляться второй телефон. Ген не удивился, что Сенку оказался прав в своём предположении: на этот раз все больше сосредоточились на ручном труде, а не на изучении процесса — и, следовательно, меньше времени уделяли главному учёному. Достаточно, видимо, чтобы никто не заметил, что Сенку занимается другими исследованиями в стороне от основных проектов. Хотя, с другой стороны, Ген полагал, что отчасти это ещё объясняется тем, что даже если кто-то и присматривался к тому, над чем работал Сенку, то просто не понимал, как сопоставить факты друг с другом. Даже зная к чему это, вероятно, приведёт, у Гена всё равно разболелась голова от попыток додумать происходящее без объяснений. Так утомительно. — Сенку-чан, — позвал Ген, проходя в лабораторию и садясь на стол, — если мои волосы поседеют раньше времени, я буду винить тебя. Сенку поднял взгляд. — Ты уже наполовину белый. Неужели это так сильно изменит ситуацию? — Да, — заверил Ген. — Итак, что у нас за эксперимент на сегодня? Сенку нахмурился, просматривая свои записи. — …Я ещё не уверен. — Ты не знаешь, что проверять? — Ген поднял бровь. — А как насчёт списка? — Я знаю, что нужно проверить, — поправил Сенку, в голосе которого звучало смутное разочарование. — Я просто не знаю, как. Пока что. Уверен, что в конце концов что-нибудь придумаю. Я уже говорил тебе, что психологические исследования не были моей целью. Меня в основном интересовала неврология. — А что из психологии собрался проверять? — Эмоции, — пробормотал Сенку. Ген склонил голову, ухмылка медленно расползалась по его лицу. — Прекрати, — категорично сказал Сенку. — Что прекратить? Улыбаться? — Ген надул губы. — Ах, Сенку-чан такой жестокий. — Просто скажи уже, менталист. Ген подпер голову руками и наклонился вперед, слова практически вертелись на языке. — Ты собираешься говорить о чувствах, Сенку-чан? — Я прекрасно говорю о чувствах, — проворчал Сенку с таким видом, будто не придавал этому значение. Ген рассмеялся. — Нет, точно нет. — Раздражение — это эмоция. — Сенку-чан, — сказал Ген и продолжил смеяться. — Я не знаю, над чем ты смеешься, — сказал ему Сенку. — Я всегда говорю людям именно то, что им нужно знать. Ген бросил на него взгляд. — Да, полагаю, это правда. Сенку обычно очень, очень четко формулировал ответы — добивался того, что по его мнению нужно знать остальным. Вопрос о том, насколько эти ответы совпадали с ожиданием, всё ещё оставался открытым. Сенку отвернулся, — что означало правоту Гена — потому что знал, что это заведомо проигрышный спор. — Я знаю, что область развития любовных отношений основана не только на одних химических реакциях. Нужна теория, чтобы предлагать исследования и интерпретировать результаты, — он вздохнул. — Но я знаю только некоторые из теоретических компонентов: страсть, близость и приверженность… — О, — сказал Ген, — ты говоришь о трёхкомпонентной теории любви Штернберга. — Ага, — пожал плечами Сенку. — Ты знаешь об этом больше, я же только из-за тестов с фенилэтиламином. Оно работает? — Работает, как и всё остальное. — Остальное? Это же единичный случай, — сказал Сенку. — Сколько ещё может быть достоверных теорий? Ген усмехнулся. — Тонны. Психология не является точной наукой, Сенку-чан, нельзя просто провести тест в лаборатории и получить окончательный результат о том, как работают люди, — он щелкнул пальцами. — Есть стили привязанности, модель саморазвития, языки любви, эмоциональные аспекты, иерархии, типологии, — склонил голову. — Можешь даже вернуться к Фрейду, если хочешь; конечно же, он связал это с эго-идеализмом. — Что именно? — Ничего особенного, — невинно ответил Ген. — Только то, что ты любишь своё представление об идеальном человеке. Итак, мы выбираем Фрейда? Я очень польщен, Сенку-чан. — Не будем, — категорично сказал Сенку. — Твоя голова и так достаточно забита. — Ладно, ладно, — снова ухмыльнулся Ген, — к счастью для тебя, я точно знаю, как проверить близость. Сенку смотрел уже скептически. — Когда-нибудь играл в «20 вопросов»? — поддразнил Ген. Сенку моргнул. — Ты шутишь. — Вообще-то, нет, — Ген свесил ноги со стола. — Если мы определяем близость как эмоциональную, то лучший способ проверить — раскрыться, собственно, эмоционально. И, тебе это особенно понравится, есть исследования, что определенные наборы вопросов могут вызвать межличностную близость, интимность, как ты это называешь. Я не помню вопросов, так что придётся импровизировать. — …Почему? — спросил Сенку. — Почему что, Сенку-чан? — Почему именно ты предлагаешь это? — уточнил Сенку. — Говори сколько хочешь о том, как я уклоняюсь от разговоров о чувствах, но ты избегаешь прямых ответов, как чумы… — Ах, — Ген поднял руку, — мы сейчас не произносим слово на букву «ч», Сенку-чан. — К тому же я думал, что весь твой план заключался в том, чтобы заставить меня разлюбить, — пауза. — Это всё ещё глупый план, очевидно; но, похоже, ты был серьёзно настроен. Зачем теперь помогать мне с исследованием для сближения? — Очевидно потому, что я такая добрая и заботливая душа, — Ген постарался выглядеть искренним. — Разве помощь во благо науки не является достаточной причиной? Сенку фыркнул. Ген сбросил маску, подмигнув. — По тем же причинам, о которых ты, вероятно, уже догадался: манипулируемый тест на близость не может на самом деле сформировать любовь, — его губы растянулись в медленной ухмылке. — Это осмысление и временная эмоциональная реакция. Иллюзия, сказали бы некоторые. Никто не может по-настоящему влюбиться за один разговор, — он хмыкнул. — Хотя, думаю, есть шанс, что эмоциональный подъем и привязанность могут развиться — любовь с первого взгляда, как говорится. Но, если честно, я не очень беспокоюсь об этом в твоём случае. Не в последнюю очередь потому, что ты, предположительно, уже «влюблён». Он обязательно заключил последние слова в кавычки, просто чтобы увидеть, как Сенку бросил на него в ответ недовольный взгляд. Ген махнул рукой. — Повышенная эмоциональная близость хороша для эксперимента, но это не долгосрочное решение, — он пригвоздил Сенку взглядом. — И, что самое очевидное, близость — это обоюдоострый меч. Она с такой же вероятностью разрушит иллюзию, как и создаст её. — Значит, ты утверждаешь это. — Значит, что я знаю это, Сенку-чан. Сенку не стал продолжать, сел на пол и достал свой стетоскоп. — Отлично, начинаем или нет? Ген усмехнулся, сползая на пол, чтобы сесть напротив. — Конечно, — и затем, чтобы сбить с толку, начал с ходу, — какой твой любимый цвет? Сенку закатил глаза. — Ты можешь начать с чего-то более серьёзного. — Отказался отвечать, причём на первый же вопрос, — Ген вздохнул. — Ты совсем не умеешь играть, Сенку-чан. — Красный. — А у меня фиолетовый. — Знаю. По правде говоря, любой мог догадаться, — Сенку переместил стетоскоп на другую сторону груди и проверил пульс, прежде чем продолжить. — Ну, по крайней мере, теперь я знаю самое банальное. Предупреждаю, если твой следующий вопрос будет о моём любимом животном, я серьёзно пересмотрю этот метод. — Какое твоё любимое животное? — Менталист. — Менталисты — твои любимые животные? Очень извращенно, Сенку-чан, я бы предположил, что летучие мыши, — поддразнил Ген, когда Сенку выглядел чересчур довольным. Ген решил уступить. — Хм-м-м, веришь или нет, но я пытался перейти к более личному. Но, если ты настаиваешь, — он хмыкнул. — Не хочешь задать первый настоящий вопрос? — Наверное, мне лучше… — и тут Сенку сделал паузу — задумался. — Видишь, — сказал Ген, — придумать что-то намного сложнее, чем кажется. — Я просто решал, с чего начать, — не согласился Сенку. — Хорошо, вот: если бы ты мог поговорить с кем-нибудь в этом мире, кто бы это был? — Мёртвым или живым? — улыбнулся Ген. — Или, я полагаю, окаменевшим или ожившим? Сенку махнул рукой. — С кем угодно. — М-м, ну, специалист по выживанию не помешает, — Ген постучал по подбородку. — Ты прав, однажды нам действительно понадобится больше врачей — в последнее время меня особенно интересуют эпидемиологи. Но, думаю… — пожал он плечами, — что за удовольствие быть практичным в подобных вопросах? Знаешь, мне иногда задавали его на интервью, так что, полагаю, я буду придерживаться своей любимой версии. Бесс Гудини, урожденная Ранер. Сенку моргнул. — …Хорошо? И это? — Жена Гудини, — улыбнулся Ген, — и, что более важно, его помощница и самостоятельная артистка. Она продолжила некоторые из номеров после смерти Гудини, даже усовершенствовала один из них, который он так и не закончил. Невероятно, — он подмигнул. — Дело в том, Сенку-чан, что только часть иллюзий происходит на сцене. Самое трудное — закулисье, куда зрители не смотрят. Если хочешь узнать секрет любого фокусника, спроси его ассистента; или большинства великих людей — их партнёров. — Эйнштейн женился на другом физике, — сказал Сенку. — Милеве Марич, многие думают, что они работали вместе. — Это… хорошо? — Они развелись. — Неудивительно. Сенку пожал плечами. — А что насчёт тебя, Сенку-чан, — спросил Ген. — С кем ты хочешь поговорить? С отцом, я полагаю? — Не, его я уже знаю. Хочешь подробностей? — просто ответил Сенку, потому что, действительно, ждать углубления в чувства было всё равно, что сделать магнит и ждать удара молнии. — Я бы выбрал Лиллиан Вайнберг. Настала очередь Гена удивляться. — Я… никогда не считал тебя поклонником поп-музыки. — Я и не поклонник. — О… — Ген не понимал — даже если она была в числе бывших астронавтов, он предполагал, что Сенку выберет одного из учёных. — Ну, она была одной из самых красивых знаменитостей нашего старого мира, так что, полагаю… Что, честно говоря, казалось даже менее вероятным, чем поп-музыка; но у Гена не было идей. — Мерзость, — Сенку скорчил гримасу. — Точно не поэтому, — он нахмурился. — Отец был очень влюблен в неё, рассказывал о ней каждый раз во время звонков. Он говорил, что собирается пригласить её на свидание после миссии, — он жестом обвел окружающее пространство. — Судя по записи и светлым волосам жителей деревни, думаю, он наконец-то решился. Я бы хотел поговорить с ней, просто чтобы спросить, как она его терпела. Ген моргнул. Подождите. Это было… …удивительно мило, на самом деле. Или, может быть, не так уж удивительно. — Держу пари, вы бы поладили, — сказал Ген. — Почему? У нас нет буквально ничего общего, кроме общения со стариком. — Может быть, это всё, что вам нужно. Сенку вздохнул. — Не думай об этом, менталист; это просто вопрос, и я на него ответил, — он помахал своим стетоскопом. — Просто для теста. — Хм-м-м… я ранее солгал, — сказал Ген, казалось бы, ни о чем. — Если бы я мог поговорить с кем-нибудь, выбрал бы свою двоюродную бабушку. Именно она научила меня первым карточным фокусам. — Зачем врать? — спросил Сенку. — Ну, — легкомысленно ответил Ген. — Бесс Гудини — гораздо более интересный ответ. Для интервью. Сенку фыркнул. — Ты глупый. — Может быть, — улыбнулся Ген. — Сейчас твоя очередь, вроде бы. Сенку выдохнул. — Я уже целую вечность хочу спросить тебя об этом. Ген напрягся, готовясь ко всему. — Менталист, — уставился на него Сенку, — какого хрена твои книги были таким мусором? Ген откинул голову назад и тяжело рассмеялся. — Я серьёзно, — продолжил Сенку сквозь смех, — когда Тайджу и Юзуриха постоянно цитировали их, я решил, что ты какой-то маг, который немного занимается психологией и вбрасывает её вместе с остальным дерьмом… — Эй! — Ген гоготнул в ладони. — Все эти психологические исследования были абсолютно точными, должен тебе сказать. — Я знаю, именно это так раздражало! — Сенку раздраженно запыхтел, когда Ген продолжил смеяться, чуть не упав. — Хватит. Клянусь, половина моего научного кружка читала их на каждом грёбаном собрании! Мне чуть ли не пришлось устраивать школьный фестиваль вокруг этого дерьма. Я хотел тебя убить. Ген буквально плакал, честное слово. Он вытер глаза, тщетно пытаясь перестать хрипеть. — Мне… очень, очень… жаль, что я украл твой научный клуб, Сенку-чан, — Ген наконец вернул дыхание под контроль и засиял. — И я удивлен, что ты не попросил Кохаку прогнать меня, когда мы только встретились. Сенку оскалился. — Но теперь я знаю, что ты провёл гораздо больше исследований; ты знаешь намного больше, так зачем было настолько всё упрощать? Ген пошевелил пальцами. — Это фокус. — Ты прав. Надо было, чёрт возьми, попросить Кохаку избить тебя. — Так во-о-т, — улыбнулся Ген. — Глупый Сенку-чан, всё не так просто. Сказал же тебе, все эти вещи — чистая правда! Сенку посмотрел на него. — Мне было любопытно, и я нашёл некоторые исследования. Ты процитировал их, но половину других оставил без внимания ради прикола. — Хм-м, и что? — легко согласился Ген. — И там определенно было гораздо больше половины, Сенку-чан. Ты шутишь? Мой редактор подумал бы, что я сошел с ума, если бы я начал рассказывать о «факторах-посредниках» и «статистической значимости» в милой книжке по ментализму. Взгляд Сенку стал намного хуже. Ген попытался, но не смог подавить своё веселье. — О, это действительно беспокоит тебя, Сенку-чан? Как я вижу. — Да, — огрызнулся Сенку, что было редким проявлением настоящего раздражения. Ген даже не успел мысленно порадоваться, что его план может сработать, как Сенку продолжил. — Ты знаешь, сколько исследований — настоящих научных исследований — полностью игнорируются, потому что выходит дурацкий пресс-релиз книжонки, в которой рассказывается о том, что шоколад лечит рак или вакцины убивают людей? И всё потому, что никто не потрудился понять суть этого грёбаного исследования, — раздражение. — А потом люди используют это как оправдание, чтобы не верить действительно научным фактам, потому что они сваливают всё в одну кучу, — Сенку выдохнул, ощущая себя выжатым лимоном. — Или они уже это сделали. Сделают. Неважно. — Верно, Сенку-чан, — легко согласился Ген. — Но мы говорим о моей книге. И было ли там что-нибудь неправильное? — Нет, — с болью ответил Сенку. Ген подмигнул. — Видишь, я просто добавил немного веселья. — Но тебе не нужно было этого делать. Там и так хватало, — возразил Сенку. — Почему бы просто не добавить в книгу всё? Ты же понимаешь это; ты без ума от таких вещей. Да половина из написанного была твоей собственной идеей. Так зачем же синтезировать все эти теории вместе и не добавить что-то конкретное? — Он нахмурился. — Зачем преподносить это наравне с чушью про дурацкие выдуманные личностные тесты, если это не так. — Ах, Сенку-чан, — сказал Ген. — Ну ты ведь должен понимать. Чтобы люди читали. — Люди всё равно прочитают, — упрямо продолжил Сенку. — Конечно, — Ген фыркнул. — И сколько из подобных научных книг на самом деле читают? Ещё лучше: если и читают, то сколько людей вообще смогут понять прочитанное? — он широко махнул рукой в сторону деревни. — Честно говоря, Сенку-чан, достаточно посмотреть вокруг. Жителям деревни не было никакого дела до науки, пока ты не дал им повод. Даже Хром никогда бы не зашел так далеко, если бы кто-то не объяснил ему, как всё это работает. Сенку нахмурился, по крайней мере, перешёл к размышлениям. — Ненавидь подобное сколь угодно; но наука мало чем поможет, если о ней никто не узнает. Самые влиятельные исследования — те, о которых можно поговорить, — Ген ухмыльнулся. — Ладно, и книги, которые приносят больше всего денег. Сенку фыркнул, но теперь это звучало не так раздраженно. — И, ты же знаешь меня, я всегда больше был артистом, чем академиком, — продолжил Ген. — Но даже я знаю, что нельзя давать высшую математику тому, кто только начал изучать алгебру, и ожидать, что он чего-то добьётся. Ну, большинству людей, — поправил он, рассматривая своего единственного слушателя. — То же самое для любого человека. Если всё это правда, то какая разница, как именно люди изучат это? Даже если через дрянные бестселлеры и продаваемые книги по ментализму. Какая разница, с чего они начнут? Начало есть начало. Наука не останется без внимания. — Не вся наука игнорируется, — возразил Сенку. — Ладно, большинство. Доволен? — Нет, так не должно быть. Это важно. — Должно быть, хотел бы и мог бы — всё это очень красивые слова, — сказал Ген. — Но они ничего не значат по сравнению с реальностью. — И что, — спросил Сенку, — ты написал всё это как дешевый трюк, чтобы люди прислушались? — он сузил глаза. — Это… альтруистично. — Да нет, ничего такого уж благородного. Я же говорил, веселые книги продаются лучше, — Ген откинулся назад. — Можешь и дальше оставаться в роли учителя, Сенку-сенсей. Я предпочитаю, чтобы никто не знал всех моих трюков. — Конечно, — сказал Сенку, подражая Гену мгновением раньше. Ген подмигнул. — Я же говорил тебе, не пытайся найти здесь какой-то глубокий смысл. Я не океан, а лишь зеркальный пруд. Сенку закатил глаза. — Ты действительно менталист, — сказал Сенку. Как ни странно, но в этот раз Ген не был уверен в том, как интерпретировать тон этих слов. — Задавай следующий вопрос, — приказал Сенку, — я не очень-то хотел вступать с тобой в академическую дискуссию. — О, держу пари, ты всегда хочешь подискутировать об академических науках, Сенку-чан, — поддразнил Ген. — Хочешь поговорить о кризисе репликации? Сенку поджал губы и вместо ответа резко перешёл к делу. — Если не хочешь, спрошу я. — Технически это был вопрос. — Тогда нет, — прямо сказал Сенку. Ген рассмеялся. — Отлично. Чего тебе больше всего не хватает в каменном мире? — он сделал паузу. — Из того, что ты ещё не вернул, конечно. То, что выбрал бы только для себя. — Что-то эгоистичное? — Сенку улыбнулся, и выражение его лица казалось взвешенным. — Библиотеку. — Звучит не очень эгоистично, Сенку-чан. — Так и есть, — Сенку передернул плечами, глядя на свой стетоскоп. — А ты? — Фейерверк, — ответил Ген. — Но, я полагаю, у нас нет пороха, верно? — Для этого нужна азотная кислота, — согласился Сенку. — Может быть, после войны, — Ген посмотрел вверх из-под ресниц. — О чём ты никогда никому не рассказывал? Сенку нахмурился. Ген уточнил. — И никаких научных фактов. Мне нужно то, чего никто не знает. — Я понял. Я думаю, — в конце концов, Сенку пожал плечами. — В моем левом ухе есть небольшой кусочек, который так и не раскаменел. Думаю, он где-то в средней части, рядом с барабанной перепонкой, но я понятия не имею, как его удалить. Ген моргнул. — Правда? Сенку снова пожал плечами. — Почему ты не вылил на него чудо-жидкость? Сенку уставился на него. — Почему я не залил в ухо раствор азотной кислоты? Ладно, Ген полагал, что это справедливо. — Раздражает больше всего, — сказал Сенку, почесывая ухо, вероятно, по привычке. — Мой слух и так уже был испорчен взрывами с детства, но окаменение почти всё исправило, — он поджал губы. — Что интересно, к слову. Судя по тому, что мы видели в Империи Цукасы: у них гораздо больше окаменелых частей на теле. У меня было только два маленьких кусочка. Насколько я знаю, у Тайджу их не было вообще. — И что это значит? — спросил Ген. — Да по сути ничего такого, — ответил Сенку. — Значит, что чудо-жидкость может быть усовершенствована, поскольку, очевидно, она не так тщательно разрушает камень, как естественный процесс — мы с Тайджу, которые не спали всё это время. — Погоди, — Ген собрал все факты воедино. — Тайджу не спал?! Сенку ухмыльнулся, глядя на выражение лица Гена. — Этот олух — самый упрямый человек на свете; он проснулся через несколько месяцев после меня. Кроме того, если бы не он, я бы уже на десять миллиардов процентов был мёртв. Ты же не думал, что я один такой? — Да, честно говоря, не казалось таким уж из ряда вон выходящим предположить, что не было больше людей, сохранивших сознание в течение трех тысяч семисот лет, — у Гена закружилась голова от подобного следствия. — Он тоже не спал, считая? — Тайджу? — Сенку засмеялся. — Конечно, нет. На самом деле, тебе понравится, менталист. Он остался в сознании благодаря силе любви. Ген сузил глаза. — Смешно. — Я знаю, — почти с нежностью фыркнул Сенку. — В день окаменения он должен был признаться Юзурихе — наконец-то, кстати, он годами ныл мне об этом, — Сенку откинулся назад. — И, видимо, решил, что достаточно подождать ещё три тысячелетия. Как тебе такая вечная любовь, менталист? — Невозможно, — сразу же ответил Ген. Ему даже не пришлось долго думать. — Ты не можешь бодрствовать так долго ради человека. Ради какой-то идеи. Надежды, — он покачал головой. — Ты сам сказал, что они ещё даже не встречались. У них не было романтических отношений — не было какого-то якоря. Какое бы чудо ни поддерживало Тайджу всё то время — это была не любовь; не реальность, а лишь иллюзия того, какой могла бы быть их любовь, если бы он когда-нибудь проснулся. — Циник, — беззлобно обвинил Сенку. — У меня нет ни малейшего интереса к бессмысленному спору об эмоциях Тайджу. Чёрт, он до сих пор не признался, так что, кто знает, как сложатся их отношения. Как ни называй, но это факт, и пока это нечто помогало ему не спать, мне всё равно, — он фыркнул. — И его не выворачивает из-за цветов, так что, возможно, он делает что-то правильно. Ген поднял голову. Потому что это напомнило ему о вопросе, который он действительно хотел задать; задавался им несколько месяцев, но не мог найти подходящего момента. И сейчас он настал — можно было не волноваться о моральности. Ген действительно хотел знать, настолько сильно, что зудело под кожей и не давало уснуть. — Что? — спросил Сенку, проверяя пальцем пульс и записывая показания. — …У меня есть вопрос, — признался Ген, — но я не совсем уверен, как его задать. — Тогда не надо. По моим подсчетам, ты задал уже около пяти. Конечно, я не особо играл в эту игру, но, думаю, сейчас должна быть моя очередь. — Как будто тебя это волнует. Сенку махнул рукой. — Ладно, давай. — Итак, ты… — Ген сделал паузу, вспоминая дату, вырезанную на дереве, и секунды, отсчитываемые без конца, пока число не вышло за пределы человеческого понимания. Или понимания большинства людей. — Ты не спал всё это время, да? Если считал, значит, не должен был. А ещё это значит, что ты не мог видеть, слышать и что-либо чувствовать. Три тысячи семьсот пятнадцать лет. Подобное казалось невозможным, потому что это действительно невозможно. Так должно было быть. — Серьёзно, Сенку, как… как ты… — Остался в здравом уме? — прямолинейно закончил Сенку. — Да, — на лице Гена читалось что-то среднее между состраданием и явным дискомфортом, но он продолжил. — Ты не должен был. Я знаю, что не должен; это невозможно. Я помню исследования по сенсорной депривации. Мне приходилось читать об определенных уловках для трюков. Максимум, на что способен любой человек, — несколько часов, а не дней. И уж тем более не тысячелетия. Ты никак не мог выйти из этого функционального состояния; так как же… Как вообще можно корректно спросить у человека, почему он после подобного не остался полностью в кататоническом состоянии? — Я понимаю, — Сенку кивнул и спокойно продолжил, — честно говоря, в первые несколько часов окаменения я почти отказался от этой идеи, потому что решил, что пытаться бессмысленно. Особенно потому, что человеческому мозгу тоже нужен сон, который, конечно, я не мог получить, не сбившись со счёта. Он вытянул руку перед собой, сгибая её и как бы проверяя, может ли он всё ещё ею двигать. — А потом я понял, что не испытываю никаких других симптомов. Я не мог проверить сердцебиение или частоту дыхания, очевидно. Но у меня не было никаких галлюцинаций. Чёрт, у меня даже не было повышенной тревожности, насколько я мог судить. Это было… — на лице Сенку промелькнула целая серия эмоций, прежде чем он остановился на легком разочаровании, — …действительно странно. Я всё ещё мог думать, всё ещё мог считать. Я мог строить планы и рассматривать вероятности того, что происходит с внешним миром; но не было никакой эмоциональной реакции. Как будто все чувства были максимально отстранёнными. Приглушенными. Я мог прогнозировать необходимость и потребность выживания; но я не мог почувствовать. Ген выжидал, нахмурившись. — Шок? — Может быть, сначала, — согласился Сенку. — Не знаю точно; но, да, моя теория заключается в том, что не весь мозг продолжал работать — только те части, которые должны были оставаться активными. Очевидно, что у меня всё ещё работала память и я мог рассуждать, поэтому лобная доля функционировала — то же самое касается коры головного мозга и, по крайней мере, части гиппокампа. Но другие? Нет необходимости в среднем мозге, если нет органов чувств для обработки информации, — он сделал паузу, не поднимая глаз от стетоскопа. — Я предполагаю, что где-то в первый час или около того моя эмоциональная часть отключилась. Возможно, не полностью, неврология не так однозначна. Но, думаю, что она оставалась в спящем состоянии. Трудно сойти с ума от сенсорной депривации, если у тебя нет гипофиза и миндалины, нагнетающих страх. Или чего-нибудь ещё. Ген сглотнул, слова казались странно неуклюжими. — Как это было? — Отвратительно, — Сенку махнул рукой, всё ещё не поднимая взгляд. — Или я так думал, когда все чувства вернулись. В любом случае, думаю, это помогло мне оставаться в здравом уме достаточно долго, так что, наверное, всё было к лучшему. По его голосу было похоже, что всё совсем не так. Конечно же, не так. — Тысячелетия с одной лишь логикой, — размышлял Ген. — Звучит… очень холодно. — …Эх, было не так уж плохо, — не согласился Сенку, наконец подняв взгляд. — Я знал, что чувства где-то там. Просто в тот момент их не ощущал. Сказал Сенку так, будто это было само собой разумеющейся истиной. Ген моргнул. Задумался. Попытался осознать. Прежде чем понял, что ему вовсе не нужно этого делать. Он уже знал. Мог ли Сенку чувствовать эмоции или же нет — не имеет значения, ведь он создан из любви к тому, чем дорожит. Он никогда не забывал. Продолжал строить планы. Должно быть, так всё и было — ведь сейчас они работали не покладая рук. Сенку всегда прятал своё сердце в переплетающейся нитями логике планов — даже, видимо, все те тысячелетия, что оно не билось. — Что теперь? — спросил Сенку. Ген вдруг понял, что пялится. Как тот, кто всё это время продолжал любить, даже не чувствуя, мог влюбиться в того, кто не любил вообще? Вместо этого Ген улыбнулся, надеясь, что не слишком натянуто. — М-м-м, ничего, Сенку-чан. Ты прав. Не думаю, что кто-то из нас сейчас проснулся бы, если бы не это. Так что, наверное, всё и правда к лучшему. Насколько вообще справедливо, что подобное убивало именно Сенку? Ген проглотил горечь и ничего не сказал. — Тем не менее, это не объясняет ситуацию Тайджу. Он определенно работал на эмоциях. Думаешь, разные участки мозга? Или окаменение настолько специфично, что гормоны продолжали вырабатываться? — Всё возможно, — Сенку пожал плечами. — Конечно, я могу ошибаться. Это может быть часть целебных свойств камня, постоянно борющегося с побочными эффектами… или и то, и другое, что, вообще-то, наиболее вероятно, если подумать. И у нас нет способа проверить. Кроме варианта раздобыть находящегося в сознании человека и расколоть камень. Что может оказаться летально. В ближайшее время найти ответ не удастся. Возможно, что никогда. — Хм, — Ген прорисовал узоры на грязном полу. — Как тест? — Пока трудно сказать, — ответил Сенку. — Мы, наверное, можем остановиться, если хочешь. — Я не против, — сказал Ген и размял руки. — Может быть, ещё один вопрос. Для уверенности, конечно. — Только один? — Конечно, я — открытая книга, — откровенно солгал Ген. — Как думаешь, почему я согласился с тобой на эту игру? Я очень щедрый. — Ты сам её предложил, — Сенку закатил глаза. — И я полагаю, что по крайней мере половина причины — потому что ты любопытный менталист, которому слишком нравится копаться в мозгах людей. Ген фальшиво сгримасничал. — Оу, Сенку-чан, я кажусь тебе таким меркантильным. — Где тут ложь? — Знаешь, — Ген постучал себя по подбородку, — я собирался оставить последний вопрос тебе, но теперь он мой. — Ни за что, — ответил Сенку. — Ты и так задаешь слишком много вопросов. Последний — мой. — Бессердечный Сенку-чан, — Ген вздохнул. — Допрашиваешь меня, когда я бескорыстно предлагаю свою помощь. — Переживёшь, — категорично заявил Сенку. — Последний вопрос? — Хорошо, последний, — Ген посмотрел на него из-под ресниц. — Но у меня был хороший вопрос. Так что тебе лучше постараться, справишься, Сенку-чан? Сенку кивнул. — Как окаменение окрасило половину твоих волос в белый? Это невозможно с научной точки зрения. Пауза. Затем Ген рассмеялся, мягко и искренне. — Не-е-ет, Сенку-чан, я понятия не имею! Я надеялся, что ты расскажешь мне об этом!

***

В ту ночь Ген не спал: стащил дополнительное одеяло и закутался поплотнее, чтобы сидеть на берегу и смотреть, как Луна освещает озеро. Не так давно он обнаружил, что шум воды и плеск волн помогают ему думать с ясной головой. А подумать хотелось о многом. Конечно, он и раньше задавался подобным вопросом. Какой из него менталист, если бы он постоянно не анализировал людей вокруг себя? И, возможно, Сенку был прав — Ген не совсем по доброте душевной сыграл с ним. Иногда хватало одного единственного момента, чтобы заострить внимание. С Сенку было сложнее — Ген не уверен, за какую часть ответов стоило ухватиться, возможно, сразу за все; но ещё он быстро предугадывал возможные перспективы и должен был понять, что это всё значит. Что именно ему необходимо делать дальше. Удивительно, но в кои-то веки его тревожили не идиотские цветы. Ген не уверен, успокаивал ли его этот факт. Потому что… Итак. Вот в чём была проблема с Сенку-чаном. Говорить, что он просто учёный — обманчиво и крайне неточно. Слишком поверхностно, слишком похоже на обычную профессию, ярлык, который можно набросить и снять в любой момент; наука для Сенку была второй кожей, может, даже более в глубоком смысле. Наука опиралась на наблюдения, прогнозирования, эксперименты и усовершенствования, — логика и рациональность в самой своей основе — и поэтому Сенку укоренился в ней и смотрел на мир через увеличительное стекло. Разбирая его на составные части. Ген знал, что слишком многие ошибаются, полагая, что логика равнодушна, а наука существует без чувств. Сенку доказывал это слишком много раз, не сосчитать. Прогресс обусловлен потребностями, так кому же, как не нуждающимся, он должен был помочь? Костры, чтобы обогреть, или очки, чтобы вернуть зрение; лекарства, чтобы исцелить умирающих. Люди, по своей природе, решили, что жить в обществе более рационально, чем в одиночку, поэтому, конечно же, в заботе была своя логика. Сенку одновременно мог обладать как частью рациональной наукой, так и очевидно мягким сердцем, потому что эти составляющие никогда не должны противоречить друг другу. Ген наблюдал за небом, Луной, звёздами. Те оставались неподвижны вплоть до своего соприкосновения с водой. Там они искажались, смешивались, расплывались. Они всё ещё существовали, но уже не были одной картиной. Вот почему Сенку был неправ. Сенку наблюдал за людьми с научной точки зрения. Не без осторожности, но он рассматривал их как ряд переменных, наблюдал за ними, а затем основывал свой подход на наиболее рациональном результате. Анализ соотношения риска и выгоды, правда, только с четкой решимостью Сенку просчитать все возможные факторы, которые могут изменить результат. Ген сдержал вздох. Это было очень, очень похоже на мировоззрение Сенку — Ген был почти уверен, что Сенку не сможет изменить его, даже если попытается. Проблема же была в том, что в сознании людей слишком много переменных для подстановки в конкретную формулу. Люди противоречивы. То, что они говорили, могло не иметь ничего общего с тем, чего они хотели, и ещё меньше — с их поступками. Не все были прагматиками, и, действительно, какой эксперимент сложнее предсказать, чем эксперимент с человеческим фактором? Это означало, что однажды Сенку ошибётся. Это означало, что однажды все его блестящие планы и безупречные расчёты будут основаны на человеке, который отреагирует не так, как он предсказывал. Не так, как ему было нужно. Однажды, быть может, появится ещё один глупый менталист, который, спотыкаясь, выйдет из леса, держа жизнь Сенку в своих руках… Может быть, однажды этот незнакомец не увидит нацарапанных чудо-цифр и не почувствует тот самый вкус рамена… Может быть, тогда незнакомец выберет более простой путь и просто позволит Сенку умереть, а не поддастся на неубедительные оправдания в виде колы. Потому что, может быть, этим незнакомцем окажется не Ген, Сенку совершит ошибку и умрёт. Ген не хотел думать о такой возможности. Всё закончилось бы, даже не начавшись. Поэтому нельзя было допустить, чтобы такая вероятность существовала. Но в задачи науки не входило рассматривать человека, учитывая его поведение. Это был навык убеждения, а не прагматизм. Психология, а не неврология. Это была работа менталиста. И в этом-то и заключалось противостояние науки и ментализма, не так ли? Как они могли соревноваться в совершенно разных гонках? Лучше — идти бок о бок. И Ген был очень заинтересован в этом каменном мире. И ему всегда нравился их главный учёный немного больше, чем следовало бы. Так что, по его мнению, он будет продолжать с того места, где остановился Сенку, пока они не отстроят мир. В этом, в конце концов, и заключался фокус: только половина происходила на сцене, остальное — там, куда зрители не смотрят. Сенку будет лидером. Ген — дёргать за ниточки за занавесом. Он не мог заставить себя поверить в любовь. Но, по крайней мере, он мог выбирать.

***

— Эй, Ген, — позвал напряженный голос, каждый звук которого говорил о том, что скоро он станет более нервным. Ген повернулся на пятках, подняв руки с улыбкой. — Прости, Кохаку-чан, в этот раз я ни в чём не виноват! Кохаку остановилась, склонив голову. — Не виноват в чём? — В чём бы меня ни обвиняли, конечно, — пропел Ген. — То есть, по сути, во всем. Я кристально чист и невинен, словно новорожденный ягнёнок, — он сделал паузу. — А в общем-то неважно, у вас же здесь нет ягнят, да? — Нет, — её взгляд заострился. — Это как гориллы? Или змеи? — …Не совсем, — Ген хаотично двигал руками, пытаясь подобрать слово. Действительно, такая трагедия, что смысл всех его метафор был утерян для нынешней аудитории. — Представь что-то более милое и пушистое. — Ха, тогда при чём тут ты? — спросила Кохаку, положив руки на бедра. — Ах, ты ранила меня в самое сердце, Кохаку-чан, — Ген прижал руку к груди. — И ничего такого, это просто выражение. Выражение моей глубокой и искренней невинности. На секунду глаза Кохаку впились в него с почти такой же ужасающей силой, что и Сенку, и совершенно без скрытого веселья. Ген подавил дрожь — и правда львица. — Я ни в чем тебя не обвиняю, — призналась Кохаку, закатив глаза. Ген сцепил руки перед собой. — О, я так рад. Кохаку ткнула в него пальцем. — Разве я должна тебя в чём-то обвинять? — Конечно, нет, разве я только что не признался в своей невиновности? Кохаку наконец-то улыбнулась, и Ген счел это хорошо выполненной работой. — Твои слова совершенно не имеют никакого веса, да? — Словно пёрышко в воздухе, — весело согласился Ген. — И почему же наша благородная деревенская львица охотится на такого бедного менталиста, как я? И в мгновение ока отголосок веселья полностью исчез с её лица. — Мне нужно спросить тебя кое о чем, — призналась она, понизив голос, когда приблизилась к нему. — О твоём старом мире. — Хм, — Ген склонил голову, показывая, что слушает. Этот вопрос был не совсем тем, чего он ожидал. — Что такое аллергния? Ген моргнул. — Ты имеешь в виду аллергию? Кохаку кивнула. — Эм, — Ген отчаянно пытался вспомнить среднее образование. — …Это похоже на не очень хорошую реакцию на различные продукты или растения, иногда случается что-то очень болезненное. Это… не универсальный опыт, аллергия зависит от конкретного человека. Например, если бы у кого-то была аллергия на продукты с орехами или молоком… — он сделал паузу. — Хотя, нет, к молоку относится непереносимость лактозы? Я понятия не имею, считается ли это аллергией, — он вздохнул. — На самом деле, Кохаку-чан, с медицинскими вопросами тебе гораздо лучше обратиться к Сенку. — Я не могу, — коротко ответила Кохаку. — А как насчёт людей, которые кашляют при смене погоды? Это аллергия? — О, — выражение лица Гена прояснилось. — Да, это я знаю. Сезонная аллергия. Она очень распространена — раздражает, но обычно не о чем беспокоиться. Кохаку выдохнула. — Ладно, Сенку тоже так сказал. — А почему ты спрашиваешь? — Ген внимательно изучал её. — Сенку начал кашлять сегодня, когда мы работали над кристаллами для второго телефона, — тихо ответила Кохаку. — Звучало очень плохо. Ему пришлось отойти и позволить Хрому закончить работу, — она нервно теребила рукоятку одного из своих ножей. — А когда вернулся, сказал, что это была просто аллергия. И что это, по-видимому, было нормально в ваше время, и с ним всё в порядке. Но я подумала, может быть… это была какая-то разновидность пневмонии, как и раньше. Может, теплая родниковая вода поможет. Ой. Ген не закрыл бы глаза, даже если бы захотел. Первой это заметила девушка, ухаживающая большую часть своей жизни за сестрой, которой, казалось, никогда не выздороветь. Ну конечно же. Конечно же, она волновалась. Сенку ведь уже понял это? Конечно, понял. Иначе зачем ему было придумывать удобное оправдание, приправленное научной правдой — даже если для другого заболевания. Но всё-таки это был Сенку, так ведь? Учёл абсолютно всевозможные варианты развития событий из-за лжи. Ведь, как и многие годы до, Кохаку ничего не могла сделать. Она ничего не могла сделать, чтобы вылечить пневмонию и спасти свою сестру. Сейчас она ничего не может сделать, чтобы вылечить Ханахаки и спасти своего друга. И, по-видимому, Ген и правда солгал, когда сказал о своей кристально чистой невиновности. Всё же он тоже не мог вылечить Сенку, но, по крайней мере, ещё оставался шанс. Но он мог бы сделать кое-что ещё. И тепло улыбнулся Кохаку. — Аллергия — это не то, о чём стоит беспокоиться, Кохаку-чан. Поверь мне, к весне Сенку будет в полном порядке. Плечи Кохаку наконец расслабились, остатки напряжения улетучились. Её обычная яркая улыбка вернулась. — Наверное, мне следовало бы догадаться об этом. Люди постоянно кашляют, когда наступает зима, и обычно с ними всё в порядке, — она издала какой-то странный звук. — О, это тоже аллергия? — Возможно, — согласился Ген. — Я спрошу Сенку после обеда, — решительно сказала Кохаку. Она помахала ему рукой. — Спасибо, Ген! Ген посмотрел ей вслед. Ложь всегда обходилась так дорого. В каком-то полузабытии ноги привели его обратно в лабораторию. Все остальные жители уже ушли на обед, но Ген чувствовал… Сенку всё ещё ждал в лаборатории. — Здравствуй, — Ген решил не занимать своё обычное место. — Привет, — взглянул Сенку. — Думал, ты пойдёшь обедать. — Немного сбился с пути и решил прийти сюда, — он посмотрел на стол. Впервые за последний месяц ничто в лаборатории не напоминало о Ханахаки — даже исследовательские заметки Сенку были отложены в сторону. — А это что такое? — По-быстрому делаю немного соли Рошель для динамиков, — ответил Сенку. — Хром хорошо постарался, но добавил карбонат натрия слишком быстро. — Не похоже на Хрома, — тихо сказал Ген. — Может, он отвлёкся? Сенку долго молчал. — …Да, может быть. — Я разговаривал с Кохаку. — Ты? — М-м-м, — Ген наклонился поближе. — Не знал, что у тебя аллергия, Сенку-чан. Сенку вздохнул. — Технически, я сказал им, что сезонная аллергия была совершенно распространенной болезнью с кашлем и легкой лихорадкой; ни малейшего шанса меня убить. — Ага, особенно верно, когда у тебя нет сезонной аллергии. — Что я, по-твоему, должен был сказать, менталист? — По-моему? — эхом отозвался Ген. — Сенку-чан, я ничего от тебя не хочу. Я уже сказал тебе, что это только твой выбор, и именно это я и имел в виду. Просто хочу убедиться, что ты знаешь, чем рискуешь. — Я знаю, — прямо сказал Сенку. — Мы собираемся найти лекарство; так что не имеет значения, знают они или нет. — Если мы не… — Ген остановился и начал снова, — даже если мы его найдем — они заметят, что что-то не так, если не поторопимся. Они жили рядом с Рури в течение многих лет. Они точно заметят, и когда они это сделают, будут беспокоиться, — он посмотрел на Сенку. — И ты не сможешь их остановить. — Но это то, что я могу контролировать, — ответил Сенку. Он опустил взгляд на соль. — Я не эгоист. Ну, не совсем. Мы не можем позволить, чтобы деревня отвлекалась на меня прямо сейчас. И я не дурак; если бы я рассказал им, то они бы точно начали волноваться, — он встретился взглядом с Геном. — Если мы не закончим телефон вовремя, Империя Цукасы вторгнется в деревню и уничтожит её весной. Если мы не покончим со всем этим, у нас не будет ни малейшего шанса в войне. Я отказываюсь рисковать жизнями всех только для того, чтобы они начали беспричинно беспокоиться обо мне болеющем. И, если они захотят разозлиться на меня после всего, да будет так. Ген перевел дыхание. Иногда он забывал, что у правды тоже есть своя цена. И Сенку был так же хорошо знаком с ней, как Ген — с ложью. — Хотя, надеюсь, что смогу подождать по крайней мере полдесятилетия или около того, чтобы рассказать им, — добавил Сенку. — К тому времени они уже будут в порядке. Ген фыркнул. — О, я думаю, ты сильно недооцениваешь свою способность выводить людей из себя, Сенку-чан. — …Возможно, — признал Сенку. — Что же, у нас всё хорошо? — Как и всегда? — Ген махнул рукой. — Но, да, ты высказал свою точку зрения, — он совершенно излишне драматично вздохнул. — Жаль, а я так надеялся переложить свои обязанности партнера по исследованиям на кого-нибудь другого. Какая упущенная возможность. — Эх, не такой уж ты хороший партнёр. Ген задохнулся от насмешливого оскорбления. — Как смеешь, Сенку-чан, после всего, что я для тебя сделал. — Ты не можешь даже точно измерить пульс, — ухмылка Сенку была совершенно непримиримой. — Хром был бы на десять миллиардов процентов лучшим партнёром, чем ты. Ген засопел. — Тогда в следующий раз влюбись в Хрома. — Отказываюсь. — От следующего раза или Хрома? — Отказываюсь. Ген улыбнулся, позволив им расслабиться в моменте. Именно в такие минуты давящее чувство обратного отсчёта исчезало; не забывалось, но отходило на второй план. — Итак, сколько нам осталось экспериментов? — спросил Ген. — Такое чувство, что мы сделали уже всё возможное. Сенку застыл, готовая соль в банке зашумела, и еле успел взять себя в руки. Он осторожно отставил банку и продолжал двигаться, как ни в чем не бывало. …Как будто Ген оставит это без внимания. — Что? У тебя закончились идеи? — спросил он. — Не совсем, — пробормотал Сенку, всё ещё разглядывая соли, а не Гена. — Но ты прав. Я просмотрел большинство проверяемых переменных, которые могут повлиять на болезнь. Осталось проанализировать результаты и доработать, пока я не получу окончательный ответ. — Звучит, — подумал Ген, — хорошо, да? Сенку пожал плечами. — Мы на шаг ближе. И усиленно сжал губы со странным выражением лица; если бы Ген не знал его лучше, охарактеризовал бы «противоречивым». Что было очень интересно, поскольку Ген мог с полной уверенностью сказать, что Сенку обычно не из тех, кто тратит время на дискуссии, а сразу переходит к делу. В конце концов, Сенку нахмурился. — Осталась одна вещь, которая не даёт мне покоя и, я почти уверен, всё-таки может немного повлиять на результаты; но фактически эти измерения — сплошная головная боль, так что, думаю, мы можем пропустить этот этап. — Ты пропускаешь эксперимент? — Я отказываюсь, потому что он не практичен. Хотя и прозвучало довольно уверенно. Ген промурлыкал. — Даже не будешь пытаться автоматизировать, как было с электрошоковой машиной? — Не совсем тот же эффект. Ген нахмурился. — Это не похоже на тебя, Сенку-чан, вот так отказываться от науки. Что за тест? — Субъективный опыт, для которого мне понадобишься ты, — ответил Сенку. — И нет никакого способа сделать воздействие постоянным в разные промежутки времени. Поэтому он практически бесполезен. Что, в целом, казалось справедливым аргументом. Но Ген не мог оставить это просто так. — Почему бы не попробовать? Что, если это окажется частью лекарства? — Я сильно в этом сомневаюсь, — пробормотал Сенку, уши стали бледно-розовыми. И произошло это только когда… Ах. О, это будет весело. Губы Гена автоматически приоткрылись. — Знаешь, ты до сих пор не сказал мне, что это за таинственный тест, Сенку-чан? Что-то утаиваешь? Сенку уловил тон, изучил его, а потом закатил глаза. — Ты знаешь. — Правда? — постучал Ген по подбородку. — Ну, может быть, и знаю, а может и нет. Разве мы не говорили о чтении мыслей на днях? Как я могу знать наверняка, если ты не расскажешь? Сенку даже не удостоил его ответом. — Думаю, тебе всё-таки нужно провести тест, — невинно продолжил Ген. — Ради науки, понимаешь? — Ты невозможен, — проворчал Сенку. — Отлично. Единственные химические составляющие, связанные с любовью, которые я не полностью протестировал, — окситоцин — обычно он ассоциируется с узами и привязанностью, но также срабатывает при специфическом физическом стимуле, — он нахмурился. — И тестостерон, который контролируется эндокринной системой. — То, как ты используешь науку, чтобы на законных основаниях говорить о подобных вещах, действительно увлекательно, Сенку-чан, — протянул Ген. — И делаешь это каждый раз, когда разглагольствуешь о науке? Все остальные просто не замечают? Так подло! Я поражен! — Менталист. — Ладно-ладно, — Ген довольно хорошо представлял границы поддразниваний — вычислил в какой момент Сенку прекратит позволять ему подобное и вернётся к чему-то более продуктивному. А ещё Гену стало странно любопытно, чем же всё это обернётся. — «Физический стимул», да? — он улыбнулся. — Ты просишь поцеловать меня, не так ли, Сенку-чан? Технически, Ген предполагал, что подобный специфический физический стимул не обязательно должен быть поцелуем, но одного объятия или прикосновения недостаточно — Ген уверен, что тогда Сенку бы вообще не упомянул об этом. Сенку вздохнул. — Я проверил всё, что мог из химических веществ, связанных с любовью. Остались только те, которые относятся к сексуальному влечению. Ген не смог устоять. — Так здорово, Сенку-чан! Не знаю, в курсе ли ты, но многие люди думают, что секс не имеет ничего общего с любовью. Сенку взглянул на него настолько сухо, что позавидовала бы сама пустыня. — Спасибо, я слышал. Ген улыбнулся. — Сомневаюсь, что эксперимент потребует большего, чем поцелуй, — Сенку взглянул на него. — И я серьёзно, с нашими технологиями невозможно его оценить. Мы действительно можем пропустить этот этап, если хочешь. — Если хочу, — повторил Ген и наклонил голову. — А ты хочешь поцеловать меня? — Разве цветы не показались тебе намёком? — прямо спросил Сенку. — Может быть? Но, как однажды сказал один очень умный человек: каждый заслуживает выбора, а болезнь не должна принимать решения за вас. Так ты хочешь поцеловать меня, Сенку-чан? Наступила тишина. — Желание поцеловать тебя — не проблема, — наконец-то ответил Сенку. Ген развел руки, легко пожав плечами. — Тогда ты можешь. Сенку моргнул, расширив глаза, и нахмурился, словно пытаясь разгадать скрытые мотивы Гена. Ген рассмеялся. — Это действительно всё, что я имел в виду, Сенку-чан. Это просто поцелуй; ты не украдешь моё несуществующее целомудрие. Если уж на то пошло, игра в вопросы была куда сложнее, — он подмигнул, подходя к Сенку. — Кроме того, было бы очень здорово, если бы я спас тебя от смерти одним поцелуем. Думаю, я смог бы назвать себя волшебником. Сенку закатил глаза, даже не пытаясь скрыть смущение, медленно перетекающее на шею. Воистину, если Ген и получил от всего этого какую-то радость, так это знание, что Сенку очень, очень кошмарно краснел. — Поцелуй ничего не вылечит, — ответил ему Сенку. — В лучшем случае, он просто даст мне лучшее представление о том, какие химические вещества выделить для лекарства. — Нам и правда нужно поработать над твоими фразами, Сенку-чан. Сенку поднял стетоскоп и повесил его на шею. — Готов? — Практически превращаюсь в пыль, пока жду, — пошутил Ген. Сенку шагнул ближе. Это почти забавно. Учитывая явную нерешительность Сенку сейчас и то, насколько прямолинейный он обычно во всём, что делал, Ген почти ожидал, что Сенку поторопится и покончит с этим как можно скорее. Однако же это было не в стиле Сенку. Прежде всего, Сенку всегда был исследователем. А в экспериментах терпение и осторожность шли рука об руку с предвкушением — способностью часами ждать, наблюдая, как медленно закипает химическое вещество, если результат стоит затраченных усилий. Ген решил быть польщенным, когда Сенку медленно наклонился вперёд, чуть склонив голову, а затем отступил назад, чтобы попытаться попробовать под другим углом, и вновь замешкался, глядя на Гена. Ген не осмелился что-либо сказать, — ни поддразнить, ни даже подбодрить — Сенку, скорее всего, не оценит такой жест прямо сейчас. Он просто ждал, пока Сенку не придумает, как дальше поступить. И когда Сенку, наконец, решил действовать и наклонился ближе, Ген закрыл глаза. Лёгкий чмок. Секундное давление, а затем всё исчезло. Итак, это действительно именно то, чего ожидал Ген, и едва ли это можно назвать поцелуем. Ген открыл глаза. — Профессиональный совет, Сенку-чан: если хочешь эффекта, нужно постараться получше. Сенку спокойно посмотрел в ответ. — Что ты… А потом Ген поймал его за подбородок, прижал обратно к лабораторному столу и поцеловал. Честно говоря, Ген не мог сказать, какая мотивация стояла за этим импульсом. Это могло быть плохим решением. Ген не ассоциировал поцелуи с какой-либо эмоциональной привязанностью; но он порой забывал, что другие люди определенно это делали — возможно, включая Сенку. Хотя Ген, если честно, сомневался, что один-единственный поцелуй что-то поменяет. Но… Возможно, Ген вдохновился научной составляющей и просто решил убедиться, что эксперимент пройдёт удачно и окажет должный эффект. Раз уж Сенку решил его провести, значит, всё должно быть в лучшем виде. Возможно, Ген подумал, что первый поцелуй Сенку — а он уверен, что так и есть — должен быть лучше секундного чмока в рамках лабораторного эксперимента. Возможно, он сделал это просто потому, что прошло действительно много времени — плюс-минус три тысячи лет — с тех пор, как Ген кого-то целовал. Целоваться было весело, и он соскучился по ощущениям. Или, возможно, Гену просто захотелось. Какой бы ни была причина, теперь, когда Ген целовал Сенку, он собирался убедиться, что поцелуй действительно хорош. Он хотел убедиться, что Сенку что-то почувствует и будет вспоминать — а Ген уверен, что будет, — с приятным осознанием. В конце концов, Ген всегда гордился тем, что был превосходным артистом. Итак, наконец, Ген отстранился, и они оба пытались тяжело восстановить дыхание. Ген улыбнулся слегка покрасневшими губами, пристально глядя в глаза напротив. — Как тест? Сенку ошалело смотрел в ответ, пока его разум пытался понять, что к чему, и потянулся за стетоскопом, прижал его к груди и закрыл глаза, вслушиваясь. Ген отошёл назад и молча ожидал. Наконец, Сенку открыл глаза. — Ну, и как? — подтолкнул Ген. — Исцелен волшебным поцелуем? Со сбитым дыханием невозмутимый вид Сенку был не таким эффектным. — Не смеши. Что касается общего результата, то сейчас трудно сказать, — он пожал плечами. — Если это как-то повлияет на цветы, я, вероятно, ничего не замечу ближайшие несколько часов. Как было и в прошлые разы. — Оу, Сенку-чан, ты такой суровый критик, — вздохнул Ген. — Не можешь меня хоть как-то подбодрить. И это после всей той тяжелой работы, которую я проделал сегодня. Сенку закатил глаза. — Если ты так умоляешь, полагаю, что… — он неосознанно облизнул губы, — что это оказало предположительно положительное влияние на моё общее состояние здоровья. По крайней мере, я не умру от внутреннего кровотечения. — М-м, о да, детка, — поддразнил Ген, — говори со мной непристойно. И Сенку… рассмеялся. Ген застыл. Это было не обычное гоготание, а громкий, явно неожиданный смех, удививший их обоих, пока Сенку не моргнул и не продолжил смеяться. Ген наблюдал за ним, расширив глаза. О, нет. Сенку взял себя в руки и усмехнулся — вид у Гена был шокирующе беззащитный. — Эксперимент прошёл успешно, менталист, давай не будем забивать себе этим голову. Ага, Ген действительно думал сейчас совсем о другом. А Сенку, кажется, вообще не заметил, что Ген прирос столбом на одном месте, глядя на учёного словно в ужасе. Или всё-таки заметил, что Ген застыл, толкнув в плечо и пытаясь пройти. Ген отступил на шаг, наблюдая, как Сенку обходит его, направляясь к лабораторной занавеске и оставляя Гена наедине с его ужасающим открытием. Он почти не заметил, как Сенку на выходе остановился, произнеся прощальные слова намного тише, чем обычно. — Было приятно. Спасибо, Ген. О, нет. Он ушёл без дальнейших объяснений, и Ген едва удержался, чтобы не спрятать лицо в ладонях. У Сенку был действительно чудесный смех.