Черное затмение

Полдень. Горячее, безжалостное солнце стояло в самой высокой точке небосвода, и его лучи обрушивались на землю отвесным золотым дождём. Они слепили глаза, заставляя прохожих щуриться, и обжигали кожу даже сквозь лёгкую одежду. Казалось, сам воздух плавился — он дрожал над мостовой, создавая причудливые миражи, в которых дома и люди расплывались нечёткими тенями. Золотой городок жил своей привычной, тысячу раз повторённой суетой. Несмотря на нестерпимую жару, люди бодро сновали по главной торговой площади — кто с корзинами из пальмовых листьев, кто с кожаными кошелями на поясе, а кто и просто так, поглазеть на товары и перекинуться словом с соседом. Площадь окружали невысокие белые кирпичные дома из обожжённой глины, с плоскими крышами, на которых сушились пёстрые ткани и ковры. Многие дома имели несколько квартир, и из открытых окон доносились обрывки разговоров, звон посуды, детский смех и изредка — ругань. Торговые ряды ломились от разнообразия. Вдоль всей площади, от самого входа до старых каменных ступеней храма, тянулись прилавки. Одни были накрыты холщовыми навесами от солнца — под ними спасались от зноя покупатели. Другие стояли под открытым небом, и товары на них переливались всеми цветами радуги под яркими лучами. Чего здесь только не было. Сочные финики горками возвышались рядом с румяными яблоками и гранатами, лопавшимися от спелости. Рядом с фруктами торговцы раскладывали овощи: длинные стручки зелёного перца, спелые баклажаны, помидоры с матовыми боками и луковицы чеснока, заплетённые в косы. Амфоры с вином — от терпкого красного до прозрачного, как слеза, белого — стояли в тени. Пряности привлекали внимание ещё издалека: шафран, корица, тмин, кориандр, кумин — их яркие цвета и насыщенные запахи плыли над площадью, смешиваясь с ароматом жареного мяса и свежего хлеба. Отдельные ряды занимали сладости и украшения — и те, и другие манили блеском и обещанием радости. В воздухе витал бодрящий коктейль из запахов: острый перец, сладкие фрукты, медовые лепёшки, дорогие благовония, смешанные с пылью. По сторонам то и дело вспыхивали споры о ценах. Местные любили торговаться — это было не просто правилом, а целым искусством, ритуалом, где каждый чувствовал себя если не победителем, то, по крайней мере, участником честной игры. Продавцы, по привычке, завышали цену вдвое, а покупатели в ответ вздыхали, хватались за сердце и уверяли, что такие деньги видели только во сне. Потом следовал обмен колкостями, после — компромисс, и сделка завершалась рукопожатием и довольными улыбками обеих сторон. Гиксос неторопливо прогуливался по площади и по близлежащим улочкам, сворачивая в тенистые переулки между домов. Парень патрулировал окрестности с той спокойной сосредоточенностью, которая вырабатывается годами службы. Внимательно наблюдал за жителями, вслушивался в их разговоры, выхватывал из общего гула отдельные голоса. Его осмотрительности и непринуждённому виду можно было позавидовать — он не выглядел как стражник на допросе, скорее как случайный прохожий, который просто коротает время. Просьбы Кефера он всегда выполнял с особым вниманием. Гиксос очень уважал фараона и гордился, когда ему доверяли поручения — не из желания выслужиться, а из искреннего чувства долга и преданности. На этот раз задание, данное ему фараоном, было не совсем обычным: найти и расспросить девушку, которая часто появлялась на многолюдном рынке. Как ему сказали, её можно найти именно здесь — шанс затеряться на площади среди пестрой толпы всегда велик, а для воровки это как нельзя кстати. Но пока что, кроме недовольных возгласов по поводу цен, ничего интересного в воздухе не витало. В какой-то момент парень услышал приглушённое перешептывание. Два торговца у соседних прилавков обсуждали между собой произошедшее накануне вечером. Гиксос замедлил шаг, делая вид, что рассматривает амфоры с вином, и подошёл поближе, чтобы лучше разобрать слова. — Нехороший это знак, Джамиль, — тихо, с тревогой в голосе сказал мужчина в засаленном переднике, расставляющий бутылки с белым и красным вином. Его руки, мозолистые и крупные, двигались неуверенно, словно он сам не верил в то, что делал. — Это точно, — ответил рядом стоящий продавец украшений, перебирая запутавшиеся бусы из голубого фаянса и золотых нитей. — Я такого ещё не видывал. И отец мой не видывал, и дед. А дед мой до ста лет дожил, многое повидал. Хана нам всем, говорит. — Не каркай ты и не гневи Ра! — шикнул на него винодел, оглянувшись на площадь. — Фараон всё уладит, с ним не пропадём. Кефер умён и силён. Не впервой ему беду отводить. — Беду? — продавец украшений усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Джамиль, это не беда. Это конец света, говорят. Чёрное затмение надвигается. Гиксос нахмурился, но не подал виду. Он уже и сам слышал эти разговоры. Весть о странном символе на небе разнеслась по городку быстрее, чем пожар в сухой траве. Люди боялись, и их страх был тем более острым, что никто не знал точно, чего ждать. Взгляд воина неожиданно упал на женский силуэт, возникший прямо перед ним, у прилавка с украшениями. Девушка среднего роста, в тёмной одежде, стояла так близко, что Гиксос мог разглядеть край её платка, свисающий до плеч. Она рассматривала золото, не спеша, вдумчиво, и, казалось, тоже внимательно слушала обсуждение двух мужчин. Гиксос мог поклясться богами — до этого мгновения никакой девушки здесь не было. Он ходил по площади не меньше часа, вдоль и поперёк, запоминая лица. Он бы заметил её, если бы она появилась здесь раньше. А теперь она предстала перед ним, словно соткалась из воздуха. На незнакомке было длинное платье из тёмно-фиолетового шифона. Тонкая ткань струилась при каждом движении, открывая и тут же скрывая очертания ног. Из другой лёгкой ткани, молочного, почти прозрачного на свету оттенка — на голову девушки был небрежно намотан платок, скрывавший половину лица. Большинство женщин в такую жару носили платки: светлая ткань отлично спасала голову от палящего солнца. У жителей Египтуса волосы были в основном чёрными или очень тёмными — они притягивали к себе горячие лучи, как накалённая медь, и платки помогали избежать солнечного удара. Для передвижения по пустыне уже требовалась аккуратно завязанная чалма, но здесь, в городе, хватало и простого покрывала. Однако эта девушка явно пыталась скрыть не волосы, а лицо. Платок был накинут на голову небрежно — волосы, густые и тёмные, всё равно выбивались из-под него, блестя на солнце. А вот лицо она укутала другой, аккуратно намотанной частью платка, оставив лишь узкую прорезь для глаз. Те самые глаза, тёмные и быстрые, скользили по прилавку, по лицам торговцев, по случайным прохожим — и ни на чём не задерживались дольше мгновения. Пока мужчины-торговцы продолжали перешёптываться, девушка протянула руку к медальонам с камнями, что лежали на прилавке ровными рядами. Её пальцы — длинные, с аккуратными ногтями, покрытыми хной — легко скользнули к золотому медальону с красным гранатом. Один камень, другой, третий — она перебирала украшения или же делала вид, что выбирает. Гиксос заметил, как её пальцы слегка дрогнули, когда они коснулись нужного предмета. Лёгким, почти незаметным движением она просунула медальон в длинный рукав платья. Всё — заняло не больше двух ударов сердца. Ни торговцы, ни случайные прохожие ничего не заподозрили. Девушка уже собралась уходить — неторопливо, чтобы не привлекать внимания, она сделала пару шагов, намереваясь раствориться в пёстрой толпе. Но не успела. Чья-то рука крепко схватила её за запястье и рывком вернула назад. — На место положила. Быстро, — произнёс Гиксос нетипично суровым, почти железным басом. Парень осуждал воровство — любое нарушение закона вызывало в нём глухое неприятие. Несмотря на доброту и мягкость своего обычного нрава, он мог становиться серьёзным и жёстким, когда видел несправедливость или нарушение правил. Сейчас его лицо застыло непроницаемой маской, а в золотисто-карих глазах не было и тени привычной теплоты. — Иди куда шёл, воин, — ответила она обволакивающим, словно вуаль, голосом — достаточно глубоким и настойчивым, но мягким и чарующим одновременно. В её тоне слышалась усталая насмешка, как у человека, который уже сто раз проходил через подобное. Гиксос не раздумывая смахнул с воровки платок, чтобы получше разглядеть её лицо. В этот же миг он понял: перед ним та самая, кого он искал. Как Кефер и сказал: «Воровка, ошивается на торговой площади, где много людей, чтобы сразу затеряться в толпе». Перед парнем предстала загорелая девушка с длинными, почти чёрными вьющимися волосами. Они падали на плечи густыми локонами, в которых плясали солнечные блики. Её глаза — глубокие, тёмно-карие — смотрели настороженно, с вызовом и в то же время с какой-то странной, затаённой усталостью. Нос прямой, с лёгкой горбинкой, что придавало лицу особую, хищную красоту. Губы — пухлые, были плотно сжаты. Глаза подведены чёрной дымкой, что делало их ещё более выразительными и глубокими, как колодцы в пустыне. В левом крыле носа блестело маленькое золотое колечко — тонкая, изящная деталь, которая больше подошла бы танцовщице или жрице. Лицо девушки, всё до бровей и подбородка, было усыпано мелкими веснушками — заметными только вблизи, при ярком свете. Если бы Гиксос не знал, что эта девушка — воровка и аферистка, она могла бы ему понравиться своей необычной, смуглой и диковатой красотой, сравнимой с ночью в бескрайней пустыне — среди неукротимых песков. На вид ей было чуть больше двадцати — может, двадцать два, может, двадцать пять. Но глубокой женский голос, усталый, знающий взгляд и старомодная, чуть архаичная манера речи делали её старше. Она словно жила не одну жизнь, а три. Пальцы воровки украшали несколько золотых колец с крупными камнями — аметистом, лунным камнем и рубином. В ушах покачивались тяжёлые серьги, тоже золотые. Казалось, обилие, возможно, краденых украшений ничуть не смущало девушку. Тыльная сторона обеих ладоней была почти полностью покрыта причудливыми узорами, нарисованными хной — они вились вокруг запястий, поднимались к пальцам, складывались в замысловатые арабески. На правой руке между линиями угадывалось солнце, на левой — луна. — Ты меня не услышала? — Гиксос крепче сжал её руку, чувствуя под пальцами ее тонкое запястье и горячую кожу. — Не лезь не в своё дело, — она ловко извернулась, словно была сделана из жидкого олова, и выдернула запястье, оставив на ладони парня лишь кольцо от давления. — Руки не распускай. — Воровка! — крикнул продавец вин, всполошившись и указывая на неё дрожащим пальцем. — Опять она! — выругался Джамиль, хватаясь за связку бус, словно боялся, что и они вот-вот исчезнут. Вокруг начал собираться народ. Гиксос на мгновение оценил обстановку — их окружали не меньше десяти человек, и каждый с любопытством или осуждением пялился на девушку. Если поднимется шум, ей не поздоровится. Но и ему тоже — он должен выполнить приказ и доставить её к фараону, а не ждать всеобщего осуждения от местных. — Отдай то, что взяла, пока не поздно, — произнёс Гиксос тихо, склонившись к самому её уху, так, чтобы слышала только она. Тон его был серьёзен до предела. Девушка секунду колебалась — в её глазах мелькнуло что-то вроде благодарности за то, что он не кричит на всю площадь. Потом она вздохнула — глубоко, обречённо — и, не глядя на него, протянула медальон. Тот блеснул у неё в ладони алым гранатом, прежде чем перекочевать к Гиксосу. — Она случайно взяла, мы уже уходим, — спокойно, даже несколько беспечно сказал Гиксос, положив украшение на место, прямо в центр прилавка. Он одарил Джамиля открытым, уверенным взглядом, который предполагал завершение конфликта. Торговец украшений недоверчиво хмыкнул, но промолчал. Джамиль тоже — он уже понял, что скандал ему не нужен. Толпа, так и не дождавшись зрелища, начала расходиться. Гиксос быстро вывел воровку с площади, ловко лавируя между людьми, пока никто не опомнился. Шум поднимать было ни к чему. Кражи не случилось — значит, предъявить нечего. А то, что она чуть не унесла товар, знали только они двое. Воин и незнакомка свернули в ближайший к площади переулок. Там уже было тихо и безлюдно. Только тени от домов ложились на песок длинными полосами, да где-то наверху ворковали голуби. — И чего ты увязался за мной? — недовольно спросила воровка, повязав платок на талии. — Кефер приказал мне найти тебя, — ответил Гиксос, всё ещё не спуская с неё настороженного взгляда. — Ты же Мариам? — Да, — кратко бросила она. — Значит, идём в пирамиду. Мариам демонстративно вздохнула, закатила глаза. — Я тоже не в восторге, не переживай, — заметил Гиксос, скрестив руки на груди. — Ты далеко не сахар. — И что же, воин? Думаешь, если ты меня не поймаешь, я украду полгорода? Великое дело тебе поручили, ничего не скажешь, — съязвила Мариам, убирая прядь волос с лица. — Не прикидывайся, я здесь по другой причине, и ты это знаешь, — жёстко ответил Гиксос, делая шаг вперёд. — По какой из? — усмехнулась она, не отступая ни на дюйм. Их взгляды встретились — его медово-золотой и ее темный, почти чёрный, как жидкая смола. — О твоих проблемах с законом всем известно, с этим будут разбираться другие. Мне нужна информация о том, что произошло вчера. — Гиксос сунул руку за пазуху и извлёк из внутреннего кармана слегка потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте. Развернув её, он протянул девушке рисунок, набросанный красными чернилами — тот самый символ, перечёркнутая по вертикали буква Z с двумя точками по бокам. — Вот это видела? Мариам взглянула на рисунок. Её лицо на мгновение потеряло всякое выражение — только глаза напряжённо вглядывались в линии. Потом она снова усмехнулась, но усмешка вышла натянутой. — А кто не видел? — небрежно ответила она, хотя Гиксос заметил, как она чуть подалась вперёд, впитывая каждую деталь символа. — Можешь не отвечать вопросом на вопрос? — вздохнул парень, в голосе которого уже явственно слышалось усталое раздражение. — Лучше скажи, что ты знаешь об этом. Это Чёрное Затмение? Вместо ответа Мариам усмехнулась — коротко, резко, без тени веселья. Смех её прозвучал, как треск сухой ветки. — Это не шутки, — осадил её Гиксос, и его тон стал опасным. — Всё, что расскажешь мне, потом в точности перескажешь лично фараону. — Какая честь… — сладко протянула Мариам. — Как бы мне не упасть в обморок от волнения! — Сутки в темнице пошли бы тебе на пользу, — голос Гиксоса не дрогнул. — Избавилась бы от упрямства и грешных мыслей. И от воровства. — Напугал, — усмехнулась Мариам, хотя в глазах её мелькнула тень. Дойдя до пирамиды, они поднялись на лифте — древнем подъёмном механизме, скрипевшем шестернями и тросами — на самый верхний этаж. Там, в просторном кабинете с окнами на весь город, их ждал фараон. Кефер сидел за резным столом из чёрного дерева, заваленным свитками и картами. На нём была простая льняная рубашка без знаков отличия, но сам его облик, вся осанка излучали власть. — Добрый день, — произнёс фараон. — Спасибо, Гиксос. Присядьте. Он жестом указал на два стула напротив своего стола — массивные, с высокими спинками, обитые тёмной кожей. — Знаешь, зачем ты здесь? — спросил Кефер, глядя прямо на Мариам. Вопрос был риторическим, но она всё равно кивнула. — Воин рассказал, — кратко ответила она. Все её прежнее балагурство исчезло — она сидела прямо, почти чопорно, и голос её звучал ровно и серьёзно. — Понимаешь, что ситуация серьёзнее некуда? — вновь задал риторический вопрос фараон, барабаня пальцами по столешнице. — Да, я понимаю, — неожиданно спокойно ответила Мариам. Гиксос удивлённо покосился на неё. Пока они шли, она то и дело язвила и отшучивалась, словно пыталась скрыть тревогу за нарочитым ерничеством. Но сейчас, в присутствии фараона, стена иронии рухнула. Похоже, она и правда осознавала, насколько всё серьёзно. — Думаю, ты знаешь что-то об этом, возможно, даже больше, чем мы, — продолжил Кефер, неосознанно переходя на манипуляцию. Это была его привычная уловка — представлять осведомлённость собеседника как его преимущество, чтобы разговорить. — Ты ведь славишься своими… предсказаниями. Мариам несколько секунд молчала, разглядывая фараона в ответ. В её взгляде читалась внутренняя борьба. — Мариам, это в твоих интересах, — добавил Кефер, чуть прищурившись. — Начни говорить, и, быть может, мы простим тебе и твоим братьям ваши кражи. И не только кражи. Он многозначительно поднял бровь. — Не пойманный — не вор, — попыталась возразить Мариам, но голос её звучал неуверенно. Она уже понимала, что загнана в угол. — Да что ты говоришь? — усмехнулся фараон, и в его усмешке не было ни тени веселья, напротив, отдаленная угроза. — У меня на тебя досье толще, чем этот стол. — Может, на кражах вы меня и ловили, но больше мне предъявить нечего, — упрямо сказала Мариам. — И моим братьям тоже. — То, что ты с братьями изучаешь тёмную магию, мне так же известно, — наконец отрезал Кефер, и его голос упал до ледяного шёпота. — Гадания, разговоры с мёртвыми, вызовы духов. Это запрещено. Ты это знаешь. Мариам будто облили холодной водой. Она на секунду замерла — даже дышать перестала. Темная магия была под строжайшим запретом в Египтусе. Но по правде говоря, они с братьями занимались самой безобидной её отраслью — предсказания, старые обряды, изредка спиритизм. Вся их семья когда-то на этом специализировалась. Сейчас из многочисленного рода остались только они трое, и они, конечно, продолжили семейное дело. Однако в их домашних архивах могло сохраниться нечто, относящееся к пророчеству. — Если я узнаю, что это ваших рук дело… — начал Кефер, оставляя фразу незаконченной. Но угроза повисла в воздухе, тяжёлая и осязаемая. — Это не мы, я клянусь, — серьёзно ответила Мариам. В её голосе впервые прозвучала неподдельная искренность. — На такое никто из нас не способен. Кефер знал, что это правда. Он достаточно долго наблюдал за этой троицей, чтобы отличить ложь. — А кто-то может быть способен? — задумался фараон, подперев подбородок рукой. Мариам помедлила, собираясь с мыслями. — В теории — да, — наконец сказала она. — Просто так старые легенды и пророчества не возрождаются. Чтобы они обрели силу, нужно поспособствовать. Если обладать достаточной мощью... — она замолчала, подбирая слова. — Это должна быть очень большая сила. «И очень удобно выставить всё как исполнение пророчества и возрождение старой легенды…» — пронеслось в голове у Кефера. Внешне он оставался невозмутимым, но внутри холодной змеёй свернулась догадка. — Покажи руки, — неожиданно попросил он. Это был его принудительный тон, которого он сам не замечал за собой. Он просто говорил, а сказанное звучало как приказ, не допускающий возражений. Мариам удивлённо подняла брови, но без лишних слов закатала длинные рукава платья, обнажив кисти. На них, поверх смуглой кожи, желтели причудливые узоры хной — замысловатые завитки, переплетения линий, геометрические фигуры. На правой руке, среди всего этого орнамента, было нарисовано солнце — круг с лучами, расходящимися в разные стороны. На левой — луна, тонкий серп, почти скрытый тенями. Фараон взял ладони девушки в свои — его крупные пальцы осторожно коснулись её запястий взяв в свои большие ладони. Он внимательно рассматривал рисунки, водя пальцами по замысловатым линиям хны. — Солнце и луна? — поинтересовался Кефер, хотя уже знал ответ. — По пророчеству Чёрного Затмения, луна должна затмить солнце, изменив привычное солнцестояние, — тихо проговорила Мариам, не отрывая взгляда от узоров на своих кистях, словно увидела их впервые. — Свет померкнет, и наступит эпоха тьмы. — Но это ещё не самое худшее, — мрачно произнёс Кефер, и в его голосе прозвучали нотки тяжёлой, многолетней усталости. — Соглашусь, — кивнула Мариам. Гиксос сидел молча, не задавая вопросов и не встревая в разговор. Он только наблюдал — за фараоном, за гадалкой, за тем, как странно и тревожно складывался их диалог. Только Мариам понимала, что Кефер имел в виду под «самым худшим» — фараон уже был осведомлён и без неё, вероятно, имел доступ к тем же древним текстам, что и она сама. Но то, что он не спрашивал о подробностях, говорило о многом. — Сообщи, если узнаешь что-то ещё, — сказал Кефер, отпуская её руки и откидываясь на спинку кресла. — Поняла, — коротко ответила Мариам. — Спасибо, — поблагодарил фараон, и его благодарность не звучала как формальность. — Гиксос, проводи. Парень кивнул и вывел Мариам из кабинета. Они прошли мимо стражи, застывшей у дверей, и направились к лифту. В коридоре, когда за ними закрылась тяжёлая дверь, Гиксос бросил на девушку мрачный взгляд. — Осуждаешь? — спросила Мариам, легко читая его мысли по лицу. — Да, — честно ответил Гиксос. — Ещё и чёрная магия. Ты просто кладезь проблем. — Гадания и предсказания ещё не преступления, — возразила она устало, уже без прежнего огня. — Зачем это нужно вообще? — искренне не понимал Гиксос. — Зачем ворошить? — Всем по-разному, — отшутилась Мариам, но в её тоне не было прежней колкости. — Может, и тебе погадать… на любовь, например? Что скажешь, воин? Несмотря на шутливый тон, Гиксос на секунду задумался. Он и правда был влюблён. Влюблён в девушку, которая даже не смотрела в его сторону. Это огорчало его, оставляло горький осадок по ночам. Но нет — к гаданиям он обращаться не будет. Это путь не для него. — Нет, спасибо, — отказался парень, впервые почувствовав неловкость. Он отвернулся, делая вид, что поправляет ворот рубашки. Мариам улыбнулась краешком губ, но ничего не сказала. Когда они вышли из пирамиды, солнце уже клонилось к закату, окрашивая песок в медово-золотые тона. Ветер стих, и воздух стал тяжелым, предвещая прохладную ночь. Мариам остановилась на мгновение, оглянулась назад — на массивные каменные стены, на высокие окна, где, наверное, всё ещё сидел фараон — и, убедившись, что Гиксос ушёл, сунула руку под платье. Из складок ткани она извлекла тот самый золотой медальон с красным гранатом — тот самый, который она на его глазах вернула продавцу. Она застегнула цепочку на шее, утопив украшение глубоко за вырезом платья, где его никто не увидит. Потом повязала платок — уже по-другому, закрыв нижнюю часть лица, и быстро зашагала в сторону узких улочек, где тени сгущались быстрее, чем на главном проспекте. На её губах заиграла лёгкая, почти неуловимая улыбка.