Запах еловых ветвей

Острая сталь складного клинка прислоняется к шее Чайлда, а в следующую секунду, вдалеке, в районе поместья Бойлов начинают звенеть колокола аббатства. Иронично, что все происходящее здесь случается в ночь перед рождеством. Ублюдок перед ним имеет наглость рассмеяться, выглядя на диво беззаботным. Победа, очевидно, принадлежит Дилюку, пусть и не легкой ценой. Собственное тело ноет, как от множества ран, так и от чрезмерного использования сил бездны. Тот факт, что Чужой одарил своим благословением и китобойское отродье — было неприятным сюрпризом. Кстати о Чужом. Их веселого божества здесь, очевидно, нет, но отчего-то Дилюк чувствует его иллюзорное присутствие позади себя, ощущает, как его собранные в странный хвост синие пряди волос щекочут открытую кожу шеи, слышит, как он чуть ли не мурлычет ему на ухо: «И что же ты собираешься делать, мой дорогой Дилюк?» «Разве не очевидно?» — Размышляет бывший лорд-протектор: «Воткну ему клинок под ребра также, как он это сделал с Джин, а после скормлю крысам». Джин. Глубоко в сердце он до сих пор лелеет воспоминание о ее потере: кровь заливала бетон, пока Дилюк лишь беспомощно наблюдал, как свет медленно угасал в ее глазах. Джин умерла, а вместе с ней умерло и что-то человеческое в нем. Ушедшая императрица всегда выявляла в нем его лучшие черты, даже сейчас, в память о ней он старается вести себя лучше: помогать больным, защищать слабых, по возможности не обрывать чужую жизнь. Но это все, разумеется не касается Чайлда. — Ну так что? — небрежно спрашивает наемник под ним, незатейливо напоминая о себе, — Будет чудесно, если ты ответишь, а то ты молча смотришь вдаль: очень трагично и красиво, и все такое, но у меня тело чутка начинает затекать. Кажется, Дилюк понимает, почему Чужой выбрал этого парня. Неуемная болтливость и идиотское чувство юмора у них схожи. Затем лорд-протектор вспоминает о той напряженной паузе. Ах да, точно. Ублюдок же только что прочло целую исповедь, как убийство императрицы сломило его, не давая спать по ночам. Он размышляет пару мгновений, а после лаконично отвечает: — Нет. Джин когда-то говорила, что месть не делает человека лучше. Наоборот, поглощает, оставляя после себя лишь шрамы и пустоту, и Дилюк слушал ее, как слушает сейчас идиотов-лоялистов. Он знает, что им не стоит доверять, что для них он не более, чем шахматная фигура на доске, служащая их общей цели. Чуть более драгоценная, чем пешка, но по своей сути лишь функция. О чем говорить, он знает, что даже Джин порой управляла им из-за кулис. И он не против пока что подыгрывать под их дудку, говорить «нет» собственным желаниям и игнорировать ноющее после колдриджа тело, чтоб вновь выполнить их приказы, однако это, опять же — исключение. Желание выдавить пальцами синие глаза напротив буквально обжигает. Он хочет свернуть шею Чайлду. Выпотрошить его внутренности. Смотреть, как тот блюет кровью и умоляет о смерти. — Что ж, как скажешь, — мерзавец, не моргнув и глазом, продолжает улыбаться прямо в лицо своей смерти, — и что же тогда мне передать для твоей дражайшей императрице? — Скажи ей, что она ошибалась. Он перехватывает рукоять и вонзает острие под ребра Чайлда, попав в самое сердце. Тихий вздох — единственный звук, что он получает от бывшего легендарного наемника. Кровь вытекает из него, заливая бетон, пока в голубых глазах медленно угасает жизнь. Месть — это очень приятно.