так не бывает бывает случается

на прикроватной тумбочке чьей-то заботливой рукой оставлен стакан с водой и пара таблеток обезболивающего. явно рецептурные, явно не его. ощущения из типа “перееханный трехтонным грузовиком”. джеймс выглядит еще хуже вчерашнего. о вчерашнем напоминают гематомы, боль в ребрах, рассеченная бровь и спящая на диване лиззи. хорошие девочки вроде нее с ним один на один в квартире не остаются. значит, хорошей девочке от него что-то надо. догадывается, что конкретно. он варит им кофе. поставленная перед ней кружка — единственное “спасибо”, на которое способен. — следила за мной? — да. — я знаю, что неотразим, но у нас ничего не выйдет. прости, ты не в моем вкусе, — тонкая корочка на разбитой губе трескается в кривой усмешке, но лиззи смотрит решительно и прямо, лиззи пропускает мимо ушей. джеймс думает, что быстрее от нее отвяжется, если поговорит. может быть, даже насовсем. — зачем? — ты же знаешь, что случилось с эр джеем. — я уже говорил и полиции, и твоей долбанутой семейке, что ничего не знаю. я не имею к этого никакого отношения. — что вы с эр джеем узнали такого, из-за чего он пропал? он же не сам уехал. не сбежал бы. он бы…меня не бросил. — слушай, ты вроде хотела стать друзьями. так вот тебе дружеский совет, не лезь. оставь поиск брата полиции, это их работа, а не твоя. — а если его похитили? если ему нужна помощь? нет, малышка, больше не нужна. — чего ты от меня хочешь? — расскажи мне правду. — я тебе уже все рассказал. — я все равно узнаю. — удачи, нэнси дрю. джеймс все сделал правильно, когда элизабет раздраженно хлопнула дверью. но от чего-то кости прошибает злоба; злоба сносит со столика кружки; злоба звенит осколками на полу; злоба из глубины сузившихся зрачков смотрит на плотно закрытую дверь. /// было ожидаемо, когда детектив вежливо-сочувствующе скажет, что единственное, на что можно надеяться — найти разлагающиеся останки эр джея. в деле никаких подвижек, никаких зацепок. прошел ровно год. риддлтонская пресса с готовностью обгладывает с норфолковских костей скорбь. из этого устраивают целое представление. им шлют цветы и соболезнования; кафедральный собор воскресную проповедь посвящает эр джею норфолку, “помолимся за его душу и тело, да приведет его всевышний к порогу дома”; мэрия подготавливает проект аллеи в центральном парке в память о нем. элизабет нигде не появляется. возможно, чтобы не попадать в объектив камер, ненужного внимания, сожалений от малознакомых людей, возможно, уехала на время из города, возможно, ментальные проблемы усугубились до клинических — слухи надоедливыми насекомыми ползут по высшему обществу. бёрку почти жаль. жаль, что не может ее утешить. хотя, скорее всего, утешающих ей достаточно. он будет лишним. “ты как?” — сообщение с дисплея расплывается пятном приглушенной цветопередачи по лицу. элизабет не так чтобы вдруг, но слишком резко осознает себя прилипшим желе ко дну ванной. с ресниц сыпется транквилизаторный сон, не помнит, какая по счету была за сегодня таблетка феназипама, была ли это попытка суицида. “а ты?” “тебя не было видно. все в порядке?” волнуется, что ли? лиззи таращится в экран с глупой полуулыбкой, ловит себя на мысли, что на реальность это похоже меньше всего. но смска никуда не девается, керамика приятно холодит лопатки, едва гнущиеся пальцы набирают текст. “приезжай к венделе, посмотришь” “я думал, твоя ебанутая семья тебя никуда не пускает. как ты там оказалась?” “не пускает. шарлотта помогла. хотела отвлечься, но не помогло” шум вечеринки через закрытую дверь в ванную доносится до нее неразборчивым гулом. все вокруг — белый шум, кроме его сообщений. внутри органы сжимаются, замирают в напряженном ожидании. всю ее скручивает, сминает в маленькую точку в пространстве. выбивает по дисплею “сможешь забрать меня?”. для нее три с половиной минуты тянутся ебаной вечностью. телефон вибрирует входящим сообщением. “да” /// обычно не курит в квартире. но не знает, чем еще заняться, куда себя деть, кроме как дымить крепкими “djarum black” в распахнутое окно. надо было просто вызвать ей такси домой, пускай бы объяснялась с семьей (не его проблемы, это его не касается), а не тащить сюда. надо было вообще забить хер. не писать, не думать о ней. — я могу…остаться до утра? — лиззи выглядит почти нормально после душа; выглядит одомашненной, вписывается в интерьер так легко и просто, что становится, блять, совсем не легко и просто. — можешь. его вещи висят на ней, как на перекладине бельевой сушилки. господи, ей бы поесть. джеймс ее рассматривать не стесняется. но и рассматривает не так, как обычно. как обычно — зацепиться возбужденным взглядом за окружность бедер, после вдавить в кожу пальцы, без преамбул перевести короткие разговоры в плоскость кровати. с ней вообще не как обычно. пока подбирает слова, она вталкивается в грудную клетку, руки сжимаются кольцом вокруг ребер, проходится по ключицам шепотом. еле слышное “спасибо” впитывается в кожу, легкие, сердце. джеймс ладонями пересчитывает выпирающие позвонки. /// бёрку надоедает. эта заевшая в голове пластинка, подписанная ее именем, эта нескладность их фрагментарных взаимоотношений. они всегда где-то между тотальным игнором и ненормально искренней заботой друг о друге. он о ней никогда не думал в перспективе раздвинутых колен. ну, может быть, раз или два, на пару секунд поддавшись стадному и животному, когда она вдруг вернулась — уже не на лето, а насовсем — в своем полупрозрачном платье по-венеровски красивой. само собой, божественно красивая была божественно выше всех хищных взглядов, плотских желаний и слюнявых признаний в вечной любви. джеймсу было не интересно, потому что с ней — надолго и сложно. а его больше привлекают девушки из типажа пользованности и доступности. меньше возни. меньше проблем. очередная из такого типа в очередной попытке разъебать себя окончательно и финально предлагает ему экстази. его не особо торкает (посильнее ловит приходы от лиззи; ее зрачки — нежный трип, проваливается слишком глубоко и быстро), но развязывает язык. выбалтывается то ли кэри, то ли каисе в недоразумении по имени элизабет. — ты влюблен в нее? — нет. — это хорошо, не люблю трахаться с влюбленными, — в тело пихается голая женская грудь, под ловкими руками то ли кэри, то ли каисы разъезжается молния джинс. — пообещай, что не будешь представлять ее. он обещает. оба знают, что он врет. на следующий день бёрк думает, что надо просто трахнуть норфолковскую принцессу и это пройдет. элизабет пройдет. она своей дорогой, он своей. /// лиззи, будто тоже чувствуя необходимость перескочить с несуразного, кривого пересечения сразу на параллельную прямую, сама дает такую возможность. на, мол, бери и пользуйся. ты же всегда так делаешь. но с ней по-другому. это почему-то злит. хочется ударить по рукам, в которых ремень податливо выскакивает из пряжки. ему не приходится ничего говорить, ничего делать. пальцы забираются под ткань боксеров, костлявые бедра зазывающе трутся о набухающий член. физиология неприхотливая тварь, в отличие от осознанности. и джеймс осознает себя окончательно и финально проебаным. зажимает ей челюсть больно и сильно, вынуждает посмотреть в глаза. смотри, блять, на меня, смотри, что ты со мной делаешь. ему противно — от себя, от нее. / так не бывает бывает случается / — я не собираюсь быть твоим обезболом, тем более, не собираюсь быть твоим другом, — отталкивает от себя, скулы сводит раздражением: — меня это не интересует. ты меня не интересуешь. — я думала, тебе все равно, кого трахать. у бёрка как-то слишком напряженно дергаются плечи, на мгновение ей кажется, что сейчас он обернется и вытрахает из нее все чувства; так, чтобы не осталось ничего, кроме презрения к самой себе. но это мгновение проходит, бёрк не оборачивается. уходит. она кусает свои запястья, зарываясь лицом в собственные руки, сотрясается в беззвучных рыданиях и с раздражением смотрит на опустевший блистер из-под далмана, валяющийся под ногами. твою мать, еще и тащиться за новым рецептом.