Крокодил, крокожу и буду крокодить!

       Гордый.       Джин-хён, гад, до жути гордый — молчит, сидя на табуретке, не шелохнётся, не скажет ни слова, — только глазами поедом ест. Не отрывает тёмного тяжёлого взгляда от Тэхёна. Медленно прикрывает веки, когда тот заходит ему за спину.       Чёрная верёвка тянет назад широкие плечи. Узел ложится между позвонками, трёт кожу обнажённого торса. Тэхён невольно скользит по нему костяшками, подушечками, касается почти невесомо, словно боясь, что навредит эфирными прикосновениями больше, чем натирающая верёвка. Сдвинутые за спиной локти Джина невольно выпячивают ему грудь. Узел раз, два, плетение, три — стянутые прямые руки двигаются в такт дыханию.       Джин гордый, но дышит с каждым узлом всё глубже.       Чёрная синтетика чертовски хорошо смотрится на его светлой коже. Он белый, очень белый: красавчик бережёт от дурацкого солнца торс, по корейским обычаям; не позволяет себе выходить на улицу даже в футболках с коротким рукавом. Линии молочные, сливочные, манящие, словно тронуты золотой кистью там, где на них падает отсвет торшера.       Тэхён работает, изо всех сил концентрируясь только на верёвке. Узор стрекозой ложится на спину, переходит на стянутые руки.       Чёрный определённо к лицу старшему, очень к лицу.       Белый — по контрасту, — тоже.       Тэхён берёт белую верёвку, перехватывает петлёй горло, обходит Джина. Смотрит внимательно сверху вниз.       Тот непримиримо задирает голову. Ему неудобно в такой позе: сидя, с широко расставленными ногами; неподвижными, сведёнными за спиной руками — плетение туго охватывает плечи, локти, вонзается в кисти. Он целиком во власти Тэхёна.       А взгляд — волчий. Дай слабину, отпусти контроль на долю секунды — сожрёт.       Оближется и попросит ещё.       Тэхён молчит. Скользит взглядом по лицу. То, что Джин красивый, не устают повторять все вокруг. Он сам это не устаёт повторять, всем подряд.       Красивый и гордый. И связанный.       Беспомощный…       Тэхён вяжет узел белой верёвки.       Джин откидывает голову ещё больше, сглатывает, прикрыв глаза. Тэхён косится, пальцы промахиваются мимо узла и он нервно сжимает руку в кулак. Кадык у Джина такой, будто ему в приоткрытый рот член ткнули не меньше слоновьего. Так-то оно не бывает на самом деле, но представляется кадром HDR-качества: как его губы раскатаны вокруг крепкого ствола. И до того в голове оно всё по-блядски, порнушно, что пах Тэхёна стискивает болезненной судорогой.       Тэхён выдыхает, катая кончиком языка по дёснам мысль о том, что Джин в его руках, связанный, беспомощный… гад.       Белая петля облегает грудь, стягивается на спине, вплетается в чёрную вязь, возвращается вперёд. Так много касаний: обнять Джина, пока тянешь верёвку вокруг его корпуса, шеи; погладить почти незаметно — или заметно? Шумный выдох — он догадался, что Тэхён почти специально? Что не удержался от соблазна почувствовать под пальцами не только гладкую мягкую синтетику, но и гладкую мягкую кожу хёна?       Чёрт с ним, пусть даже и догадался. Всё равно он молчит.       Тэхён опускается перед ним на колени. Фантомно чувствует, каково это — когда верёвки втираются в кожу томным, тягучим, почти болезненным удовольствием.       Соски Джина багровеют от прилива крови, левый маячит плотной клюквенной ягодой в ореоле белого плетения прямо перед глазами. Тэхён облизывает губы, смотрит пристально, еле сдерживая желание впиться, обнять губами, покатать между ними, сочно посасывая. Но тёмный мрачный взгляд сверху давит, и он отстраняется с еле заметной усмешкой на губах.       Не сейчас. Не дождётся.       Торс Джина оплетён изящной узорчатой вязью, чернильный ажур на сафьяне цвета сливок. Румянится там, где верёвки впиваются в кожу, будя воображение — ему больно? приятно? Он дискомфорт испытывает или тащится от того, насколько туго сплетено кружево чёрной и белой синтетики вокруг его тела?       Тэхён тянет пальцами по его вздыбившейся ширинке. Плотная фактура джинс цепляется за подушечки. Запертый в ткани член отзывается, ластится к пальцам.       Тэхён поднимает взгляд. Джин смотрит молча, сверху вниз на коленопреклонённого тонсэна, и хрен что прочтёшь в тёмном тяжёлом взгляде.       А Тэхён бы так хотел прочесть хоть что-то…       Например: как они дошли до того, что оказались здесь, вдвоём, и именно так, именно в этих позах? Почти пустая комната Джина: футон на полу с переворошённым бельём и одеялами, раскладной стол, обложенный книгами со всех сторон, пара громоздких торшеров — наследие прошлых хозяев съёмной квартиры, пыль, заставленный посудой и техникой угол кухни…       И Джин на последнем предмете мебели — табуретке на трёх расшатанных ножках…       Тэхён бросает взгляд на кухонный стол, сплошь уставленный банками, бутылками и стаканами. Задерживает взгляд на двух кружках с кофе. Аромат крепкой заваренной арабики перебивает привычный кисловатый запах плохо убранной квартиры. Одна кружка — полная. Из второй отпито больше половины…       Тэхён поднимает взгляд.       В глазах Джина — гордость и насмешка. Он сидит, скованный и недвижимый, с бугром в штанах, но во взгляде всё равно гордость, презрение и насмешка.       Тэхён облизывает губы. Оглядывается на запертую дверь, в секундном моменте колебания понимая, что деваться ему некуда. Капля пота течёт по виску, зудит в пальцах невыносимым желанием её стереть, но он всё же не двигается. Смотрит на хёна бездонными глазами, зрачками, занявшими радужку целиком, того и гляди — тьма выплеснется за край, разольётся по белку, загорится демоническими злыми искрами.       Тэхён покорно складывает руки на коленях и тихо спрашивает:       — Теперь ты мне скажешь, где противоядие?