Крокодил, крокожу и буду крокодить!

      — Нет, ты не можешь так со мной поступить! — восклицает Тэхён, едва Юнги переступает порог их дома, и композитор думает, что зря он ему новости от своего юриста в каток кинул, вместо того, чтобы лично рассказать. Но скилл Тэхёна вцепляться в жертву как клещ, высасывая инфу, та ещё притча во языцех, и работает даже через инет.       — Могу, — очень старясь в невозмутимость, отвечает Юнги, нога за ногу сдирая кроссовки. — В смысле, я уже.       Тэхён патетически заламывает руки, и Юнги навскидку определяет, что следующий фотосет у него будет для Voque.       Для Celine он обычно становится нежно-романтичным, тащит в дом всякую милоту вроде цветов (в которых Юнги меняет воду) и мягких игрушек (которые Юнги регулярно пылесосит), а ещё ластится как щеночек из приюта.       Для Elle — дерзко-нахальным, и зажимает его по углам по поводу и без (и вот тут Юнги очень даже за!).       Для Gucci загадочным и молчаливым (что, с одной стороны, какбэ повод отдохнуть и в тишине поработать, а с другой нервирует, потому как непонятно, что взбредёт в волшебную тэхёнову головушку, пока она молча думает всякую фигню).       Для Voque включается Тэхён а-ля ДрамаКвин: патетика, заламывание рук, одинокая печальная слеза, медленно ползущая по щеке, тоскливый взгляд, устремлённый вдаль и вот это вот всё (для взгляда вдаль особенно тщательно приходится подбирать локацию, потому что тоскливый взгляд, устремлённый в стену, не впечатляет даже Ёнтана, и надо искать правильный ракурс, чтобы выносить его за окно).       — Но я же собирался приносить тебе цветы… — исключительно трагическим тоном говорит Тэхён, пытаясь в узкой прихожей развернуться так, чтобы и взгляд в окно, и заломленные руки, и не мешать Юнги вешать куртку в шкаф.       — О Ктулху, — бормочет под нос Юнги и тяжело вздыхает, — и все его тентакли…       Одинокая слеза ползёт по строго выверенной тональником траектории.       Точно Voque.       — Каждый день!.. — надломлено провозглашает Тэхён с таким укоризненным видом, будто Юнги не пункт контракта изменил, а подал заявление о разводе.       — Прикинь, как хорошо я всё продумал. Цветы никуда не надо будет носить — будешь их сразу ставить рядом со мной, на каминную полку, кенгурёнок, — Юнги торопливо чмокает вытянувшегося в струнку Тэхёна с заломленными руками и скользит в кабинет, раздумывая, дадут ему поработать или что?       Или что.       ДрамаКвин наказывать предпочитает пробкой и чокером, а с ними мелодии в голове композитора хорошо сочетаются только со скрипом кровати.       — Послушай, меня бесконечно радует твоё решение, но!.. — Тэхён через три дня щемит его бёдра к столешнице на кухне, чуть не вляпав ширинку Юнги в миску с тестом для панкейков. Кажется, работа для Voque закончилась. Юнги отчаянно вспоминает новостные утренние ленты, стараясь не обращать внимания на ползающие по рёбрам ладони Тэхёна. Вроде Elle готовит новый ролик? И куда ж они без модели номер один всея Кореи…       — Но? — уточняет Юнги, пытаясь отжаться одной рукой и не расплескать тесто из поварёшки во второй. Кажется, Elle в рассылке что-то там упоминала про майки-алкоголички. Понятно, почему отжаться у Юнги силёнок не хватает — этот кенгурё… лосёнок торчал всю последнюю неделю в тренажёрке. Благослови Elle Макаронный Монстр, Юнги обожает его после спортзала — эти чётко очерченные мускулы рук. И плечи. И ключицы. И рёбра. И соски. И…       Юнги убирает миску подальше. Тэхён нюхает его шею и заводит не по-детски, но Юнги, вообще-то, ещё и голоден. Панкейков хотелось страсть как.       — Но ты подумал о новой жизни? — жарко шепчет Тэхён в затылок.       — Чего? — растерянно спрашивает Юнги. Жизни у него накопилось в паху предостаточно, и он совсем не против с Тэхёном ею поделиться, отодвинув блинчики на попозже.       — Ты только представь! — страстно шепчет Тэхён в ухо, запуская ладони в штаны и под майку Юнги. — Ты лишаешь шанса на жизнь всех этих миленьких гусеничек, и таракашек, и многоножечек, которым могли бы себе прекрасно существовать, если бы не это идиотское распоряжение юристам!       — Так, лосёнок, СТОП! — Юнги, до которого наконец-то доходит смысл про кучу насекомых и новую жизнь, вдруг осознаёт, что желание трахаться испарилось вместе с аппетитом. — Ты ща серьёзно?       — Да! Тебе их не жаль?       Юнги обнаружил, что отжаться, зарядить Тэхёну леща и возмутиться ему в лицо у него сил всё же хватает.       — Слышь, лосяра, я тут поесть пытаюсь!       — Слышу, — соглашается Тэхён, окончательно распуская руки и попутно завязки на штанах Юнги, — люблю тебя раскладывать, когда ты грубишь, — заявляет он, добираясь губами до рта и глотая возмущённые фырки вместе с его языком.       — Я именно… поэтому… и изменил… этот пункт, чтобы… мммм… ещё раз так рукой можно, блять?.. никаких… миленьких… гусеничек!       Окей, под раскалёнными наглыми ладонями желание поделиться жизнями с Тэхёном вернулось.       Завтракать — нет.       — Это просто ужасно, — стенает Тэхён вечером в спальне ещё через пару дней, и Юнги с интересом косится на него, отрываясь от книги. Стенания, да ещё перед сном — это что-то новенькое. Главное, напрямую не спрашивать, он же хрен расколется.       — Спи, не выспишься до завтрашней фотосессии…       — Она послезавтра! А ты не имел права менять этот пункт, не обсудив со мной!       — Тэхён, во имя праматери Евы, до исполнения этого пункта ещё лет пятьдесят, если не больше. Ты до послезавтра ещё три раза должен в тренажёрку попасть, так что спи. И что там ты обсуждать собрался?       — Не надо мне ни в какую тренажёрку, фотошут без раздевания! Я собрался обсуждать церемонию!..       — Ой нет…       — Это было бы прекрасное зрелище! Медленная процессия, горьковатый аромат лилий, прекрасная трагическая музыка (твоя, между прочим!), от которой разрывало бы сердце… И я, в самом начале кортежа, как печальный чёрный лебедь, потерявший единственную любовь всей своей жизни…       — Седой…       — …весь в чёрном, с боа из перьев, шикарной чёрной шляпе с вуалью от Луи Мариетт… Почему седой?       — Думаешь, ты к тому времени всё ещё будешь жгучим брюнетом?       — Я рыжий! Ну… почти. Персиковый. Завтра буду, ага.       — То есть, у тебя новый контракт с Луи и ты планируешь перекраситься в рыжий? Тэхён, вот честно — ты совсем охренел?       — Я??? Это не я изменил в завещании захоронение на кремацию! И что мне теперь делать, когда я уже всё придумал? И церемонию, и кого пригласим, и в чём я буду одет, и как медленно и печально возложу цветы? И как буду туда ездить к тебе каждый день, со свежим букетом, на чёрном лимузине! А ты? Вместо прекрасной церемонии на открытом воздухе будет этот жуткий душный зал в крематории, где просто вручают урну с прахом? Вот куда я её возьму, если у меня руки цветами заняты, а? И это я охренел?       Юнги долго, молча, не мигая смотрит на Тэхёна. Тот возмущается как для Voque, дерзит как для Elle, а потом строит моську ну вот совсем как для Celine, что не очень к месту — романтики у них тут сегодня ни на грош.       — Горшок, — наконец произносит Юнги.       — Что горшок? — возмущённо-растерянно уточняет Тэхён. Очевидно, что поиски образа для нового бренда зашли в тупик.       — Тебе вручат не урну, а горшок. Экологический. С моим прахом, который смешан с землёй и в котором будет семечко. От дерева семечко. Горшок, кстати, за пару лет полностью утилизируется и превратится в питательную среду для семечка. Так что ты вполне можешь провести погребальную церемонию, с лилиями, музыкой и боа из чёрных перьев и торжественно закопать горшок. И полить ещё.       — Горшок… Боже, он позволит запихать себя в горшок! — презрительно фыркает Тэхён, садясь в кровати по-турецки. И затем вдруг тревожно рассматривает Юнги, будто боясь поймать в гладкой коже лица морщинку, или прядь седины — в жгучей чёрной встрёпанной шевелюре. Будто то, о чём юристы Юнги позаботились через пятьдесят лет, случится вот-вот.       — Ты хоть можешь объяснить почему? — тихо спрашивает Тэхён, и сердце Юнги делает тройное сальто, а воздух в лёгких прохладой мажет горло.       Как же он его любит — вот такого, никого не играющего, не примеряющего на себя роль, собственно Тэхёна. Заботливого, сочувствующего, с огромным сердцем, которое плачет от боли и страха за него, Юнги…       — Я боюсь, — честно и просто отвечает Юнги. — Ну, это же страшно, понимаешь, тигрёнок? Ты лежишь, запертый, недвижимый, над тобой тонна земли, и эти вот ещё… гусенички, блять… Огонь проще. Быстрее. И чище. Ты этого не боишься?       Тэхён смотрит на него внимательно. Сочувствующе. Проникается. И…       Презрительно фыркая, снова ныряет под одеяло так, что кровать ходуном ходит.       — Я буду мёртвый и мне будет пофиг! А ты эгоист, который даже не подумал… А ведь мы могли бы так романтично лежать вместе в одной могиле!       — Ойблять, — мычит Юнги, понимая, что зря он вообще сказал про завещание. Молчать надо было! Все следующие пятьдесят лет и даже больше. — То есть, что ты стал амбассадором ещё одного бренда и у тебя новый контракт вотпрямщас, ты не счёл нужным мне сказать, а то, что я завещал себя кремировать вместо хоронить через хуй знает сколько — это проблема?       — Чертовски да, Мин Юнги! — раздаётся гневное из приоткрывшейся щели в одеяльном коконе.       Юнги глотает «ты невыносим», «разведусь к херам» и «убью нахой». И произносит с непередаваемым выражением и тихим вздохом:       — Знаешь, я очень тебя люблю…       — Что-то незаметно! Ты назло мне готов стать деревом!       Или не очень.       – … но вот прямо сейчас очень рад, что хоронить нас будут на одном участке. И тебя подо мной, потому что я буду деревом! Хоть где-то я буду сверху!       Ему достаётся пинок пяткой в бедро и ещё четыре презрительных фырка. В принципе, образ для Луи Мариетт на этом можно считать сформированным.       Почти.       Через пару минут в щель между матрасом и одеялом высовывается донельзя лукавая мордаха Тэхёна и тот приторным голосом спрашивает:       — А семечко для дерева я же выберу сам, да?